Звёзды

      Когда Олаф Кальдмеер отложил Эсператию, перевалило заполночь. Свеча оплыла больше чем на половину: за чтением время пролетело незаметно. Пора бы уже спать, да только сна ни в одном глазу не было. Адмирал поднялся с кровати, чуть придерживаясь за край стола.       Он открыл окно. Опёрся на подоконник, вдыхая свежий ночной воздух. Лёгкие, до этого будто работавшие вполсилы, теперь раскрылись полностью. Лицо обдало прохладой, по телу прошла дрожь. Ветра почти не было, лишь лёгкий бриз с моря. Небо было лазурно-синим, таким ярким, чистым, пронзительным... Ни единого облачка, ни намёка на внезапный снегопад или новый шторм – только светлая полоска ближе к горизонту. Из неё уже пропала закатная желтизна, сменившись мягкой бирюзой.       Где-то запела ночная птица. Среди голых чёрных ветвей, похожих на путанные рыбацкие сети, мелькнул крылатый силуэт. Рядом кто-то застрекотал. Неужели уже проснулись сверчки?       Олаф дышал глубоко и ровно. Он чувствовал, как зыбкая весенняя ночь проникает внутрь него вместе с воздухом, как наполняет грудную клетку, всё ещё стянутую бинтами. Сердце билось размеренно и тихо.       Так хорошо. Спокойно.       На море редко бывают такие ночи. Штиль да гладь, паруса еле колышатся, звёзды крупным жемчугом разбросаны по небу. Ровно горит огонь в факелах, два матроса на палубе о чём-то негромко говорят, один из них курит трубку. Запах дешёвого табака долетает до капитанского мостика, где стоит адмирал цур зее – просто стоит, сливаясь с ночью и морем...       Новый напев птичьей песни вернул Кальдмеера на землю, в дом его врага. Душа капля за каплей наполнялась тоской по затонувшей "Ноордкроне", её образ медленно рассеивался, его словно скрывали тёмные морские воды. Не было ни дня в плену, что бы Олаф не вспоминал о своём корабле, о погибших товарищах и подчинённых, о Дриксен... Его рана почти затянулась, стараниями Вальдеса и его лекаря, Весенние Скалы медленно но верно завоёвывали Хексберг. Скоро адмирал отправится на родину.       А там – на эшафот.       Он давно смирился с этой мыслью. В Эсператии не раз говорилось, что страдания переживать будет легче, если принять свою судьбу. Олаф надеялся только, что перед отъездом ему удастся попрощаться с Ротгером.       Скрипнули половицы, дрогнул огонёк свечи. Кальдмеер медленно обернулся, как раз тогда, когда в дверь его комнаты постучали. Осторожно, даже робко. Ручка медленно потянулась вниз, дверь с негромким скрежетом приоткрылась.       — Вы позволите, адмирал?       Как будто я могу вам что-то запретить.       — Да, конечно.       Вальдес скользнул в комнату и прикрыл за собой дверь. На его губах играла неизменная улыбка, в движениях чувствовалась столь естественная ему, но столь чуждая Олафу расслабленность и лёгкость.       — Хорошо, я вас не разбудил. Но отчего-то мне казалось, что вы не спите.       — Зачитался, — он чуть дёрнул одним плечом. Второе, раненное, не подключилось уже скорее по привычке, а не из-за боли. — А вы что...       — Что делаю в вашей спальне посреди ночи? — усмехнулся Ротгер. Он подошёл ближе, всего на пару шагов, и будто специально встал так, чтобы пламя освещало лишь половину лица. — Дорогой и бесценный адмирал, у меня к вам предложение, от которого невозможно отказаться.       В его чёрных глазах плясали шальные искры. Может, он получил своё прозвище как раз из-за них? Было бы забавно... Кальдмеера ведь тоже прозвали "Ледяным" из-за его глаз.       — Я вас внимательно слушаю.       — Ночь сегодня дивная, даже звёзды видны. Я хотел поразглядывать их, посчитать, только потерял пару созвездий.       — Для моряка – большая потеря.       — Вот именно! Поможете найти?       Он ехидно улыбался и щурился, совсем как мальчишка, забравшийся в окно к возлюбленной посреди ночи. Олаф посмешно отогнал эту аналогию, но взгляда от Вальдеса не отвёл. В неясном свете двух огоньков в облике Ротгера чудилось что-то нечеловеческое. Тени плясали на его лице, огибая скулы и тонкие губы, в уголках которых пряталась лукавая усмешка. Отблески пламени путались во вьющихся волосах, задерживались на мгновение, чтобы тут же пропасть внутри радужек глаз. Во взгляде Вальдеса жил особенный огонь, обжигающий и манящий.       Многие говорили, что вице-адмирал Талига спутался с нечистой силой, и теперь, да, именно теперь Кальдмеер готов был в это поверить. Может ли обычный человек быть столь красив? Особенно в свете пламени, так похожем на Закат?       Адмиралу цур зее было непозволительно думать о враге в таком ключе. Эсператисту не пристало так смотреть на мужчину. Однако совесть Олафа уже давно не мучала его: то ли была до сих пор занята проигранным сражением, то ли просто решила оставить адмиралу единственное, что приносило ему счастье.       — Вы правы, я не откажусь.       ...Улица встретила их прохладой и пустотой. Не той пустотой, что бывает на кладбищах или в заброшенных храмах, а невесомой, свободной. Такая пустота порой царит у берега моря на рассвете, когда вокруг нет никого, кроме чаек. Ночь ещё не наполнилась привычными звуками, только где-то вдали слышилось то ли щебетание, то ли стрёкот. Тишина накрывала с головой, вот только Ротгер не сильно заботился её сохранностью.       Когда адмиралы вышли из спящего дома, он вновь начал говорить. Рассказал какую-то дурацкую историю, как будучи юнгой спутал Малую Кошку с Большой и долго доказывал картографу, что тот ошибся в расчётах. И ведь почти доказал! Впрочем, в упёртости Вальдеса Олаф никогда не сомневался – если бы не это качество, адмирала цур зее, скорее всего, уже бы не было в живых.       Волны с негромким шорохом накатывали на берег, медленно и как будто лениво. Словно море тоже спало и видело сны. У самой кромки воды ждала своего часа одинокая лодка, и Ротгер не раздумывая направился к ней. Отвязал, поставил закоптившийся фонарь на скамью и посмотрел на Кальдмеера с долей гордости. Кажется, вице-адмирал был в полном восторге от собственной идеи.       — Морские прогулки должны пойти вам на пользу.       — Так считает врач? — спрашивая это, Олаф уже наверняка знал ответ.       — Так считаю я! Моряков только море и может вылечить, особенно от уныния. Вальдес помог ему забраться в лодку и сам взялся на вёсла. Ветра почти не было, чёрная вода лишь еле слышно шелестела у бортов.       Они могли бы посмотреть на небо и с берега, но кому как не Ротгеру знать, что в море звёзды другие. Они остаются на своих местах, в тех же созвездиях, в таком же положении над землёй, но светят... Светят иначе. И ощущаются ближе. А небо сливается с морем, линия горизонта едва виднеется где-то вдали, и нет ничего, ничего кроме жемчужин над головой и темноты вокруг.       — Вот! Вот там, смотрите!       — Вижу, — кивнул адмирал с тенью улыбки на лице.       В воздухе совсем рядом послышался перезвон колокольчиков. Кальдмеер напрягся и осторожно огляделся, но рядом никого не было. Эти звуки и раньше появлялись, в доме Вальдеса, но адмирал знал только одно – это знак присутствия нечисти. Он нащупал эсперу под тканью рубашки и крепко сжал в кулаке. Ротгер, заметив это, мягко улыбнулся.       — Не обращайте внимания, они просто смеются.       Действительно, звук чем-то напоминал смех, но это не успокаивало. Мало ли что может развеселить горных ведьм...       — Над чем?       — Надо мной, видимо, — пожал плечами вице-адмирал и бросил куда-то в сторону нарочито строгий взгляд. Воздух вновь зазвенел, игриво и тихо. — Последние дня три. Уж не знаю, что их так развеселило, но началось всё с наших вечерних бесед.       — Кажется, три дня назад я читал вам вслух.       — У девочек странное чувство юмора.       Ветер всколыхнул его волосы и взвил по спирали вверх. "Любимчик ведьм" рассмеялся, и Олаф, глядя на него, невольно улыбнулся. Не широко, одними уголками губ, но это не укрылось от зорких чёрных глаз. Ротгер склонил голову на бок, совсем как чайка, и изучающе посмотрел на него.       — Вы редко улыбаетесь, — пояснил он, словно извинялся. — Хочу запомнить этот момент.       С вами я улыбаюсь чаще, чем полагается пленнику. И адмиралу, потерявшему флот.       Бесстыдный взгляд Вальдеса обвёл его лицо и задержался у шрама на щеке. Кальдмеер даже не успел удивиться неожиданной скромности в чужом тоне, как от неё не осталось ни следа. Огонь в чёрных глазах стал почти физически ощутим, старого рубца будто правда коснулась чья-то тёплая рука. Нет, не может быть... Наверняка это лишь наваждение, шуточки горных ведьм. Пламя скользнуло дальше, по резким скулам, по шее, к перебинтованному плечу под плащом. Олаф накрыл это место ладонью и поднял глаза, вновь встречаясь взглядом с вице-адмиралом.       — Мы на звёзды будем смотреть или друг на друга? — будто не Ротгер только что так открыто пялился на своего врага... — Меня и то, и другое устраивает, но я бы хотел рассказать вам ещё пару историй. А может, и вы расскажите мне свои, адмирал?       Кальдмеер взглянул на небо, но то самое тепло никуда не исчезло. И теперь он не сомневался, что дело было вовсе не в кэцхен.       — Боюсь, в таком случае вы быстро заскучаете. Из меня рассказчик никакой.       — Но сбежать я от вас всё равно не смогу. Давайте по очереди!       Вальдес начал рассказывать, как всегда эмоционально и ярко, иногда показывал на звёзды, смеялся... Олаф слушал, слушал долго и внимательно, лишь иногда вставляя свои слова. А потом и сам заговорил, тоже смотря в ночную синь. Ротгер не перебивал и не торопил его – кажется, даже самые юные новички на флоте не слушали адмирала с таким интересом. Потерянные созвездия находились одно за другим, а ночь отступала, медленно и неумолимо.       Не хотелось думать о скорой разлуке. Хотелось оставить лишь этот момент: мягкую тьму, едва слышные всплески воды, россыпи звёзд над головой и тёплый свет фонаря. И человека рядом. Его улыбку, заразительный смех, игривый огонёк в глазах. Оставить, не отпускать, просто побыть рядом с ним ещё чуть дольше.       Вот только Олаф знал, что это невозможно.

***

      Очередная ночь в Печальных Лебедях выдалась удивительно спокойной. Днём забрали нескольких заключённых, и остальные притихли. Может, уже спали.       Бывший адмирал сидел в углу камеры в какой-то странной, неестественной позе. Он почти не чувствовал холодного камня пола и стен – наверное, успел привыкнуть к нему. Но руки всё ещё затекали от кандалов. Железные браслеты растирали кожу в кровь, к ней липла каменная крошка и присыхала ткань рубашки. Каждое движение, малейший рывок, и по телу расходилась жгучая боль: материя натягивалась вместе с не до конца засохшими на ранах корочками. Впрочем, к боли Олаф тоже привык.       Невидящим взглядом Кальдмеер смотрел на свет луны в трещинках на камне. Он не мог поднять глаза к маленькому решётчатому окошку под потолком. Не из-за боли в шее или тяжести в голове. Не из-за кандалов. Просто не мог.       Ночь сегодня ясная, и звёзды видны. Те же самые звёзды, на которые Олаф смотрел будучи ребёнком, когда мог лишь мечтать о море. Те же звёзды, что он видел с палубы "Ноордкроне". Те же звёзды, среди которых они с Ротгером искали потерянные созвездия.       Боль кольнула его. Кольнула глубоко, глубже зажившей раны на плече, глубже старых шрамов и рубцов, покрывавших всё тело бывшего адмирала. Что-то потянуло и заныло в груди. Ему вдруг показалось... Показалось, только на миг, что он слышит перезвон колокольчиков. И в этот раз в нём звучала грусть.