Утро
14 мая 2026 г., 13:28
Утро в покоях Верховной жрицы в Великом храме Наруками, началось не с легкого бриза с горы Ёго, а с удара молота по вискам. Яэ Мико поморщилась, даже не открывая фиолетовых глаз. Во рту был привкус дешевого саке, что было странно — она предпочитала изысканную рисовую брагу, а не пойло, которое подают редакторам «на посошок».
Больно. Громко. Неприятно.
Она попыталась вспомнить вчерашний вечер. Но память обрывалась на том моменте, когда главный иллюстратор издательства «Яэ» полез целовать ей туфлю, умоляя сдвинуть дедлайн по ранобэ «Мисс Хина». Потом было ещё саке. Много саке…
Рядом с ней, укрытый лишь краем сбитого футона, дышал кто-то чужой. Не служанка — те знают, что будить госпожу Гудзи раньше полудня в такие дни смертельно опасно. И уж точно не генерал Горо, тот бы уже стоял в углу красный как свёкла. Впрочем, зачем ему здесь быть, верно?
Лениво, с грацией сытой кошки, Яэ Мико приоткрыла один глаз и повернула голову. Её взгляд уперся в обнаженное женское плечо незнакомки, на котором алели весьма красноречивые следы.
— «Хм. Моя работа, без сомнения». — промелькнула мысль в голове Мико.
Следы были хаотичными, глубокими и даже… художественными. Кто-то, а именно она, Верховная жрица, потерявшая контроль над хвостами и совестью, постаралась на славу. На нежной коже незнакомки багровели засосы, расположенные почти в форме лепестков сакуры, а чуть ниже лопатки виднелся след от аккуратного, но страстного укуса. И царапины, много царапин…
Яэ Мико медленно села на футоне. Шёлк кимоно предательски отсутствовал на её теле. Лисьи уши встали торчком, улавливая ровное дыхание гостьи.
— Ощущения… сто из ста, — прошептала она сама себе, растягивая губы в довольной, но немного озадаченной улыбке. Тело приятно ныло, а в груди теплилось чувство сытого удовлетворения, которое не могла дать даже лучшая глава ранобэ.
Кто эта девушка? Яэ Мико напрягла память, но та предательски не давало ей ничего. Только смутный образ таверны, кто-то смеялся над её шуткой, потом тусклый свет фонарей и эта девушка:
— Акари, кажется? — вспомнила имя девушки, которая подавала ей руку, чтобы она не споткнулась о порог.
Лиса прищурилась, разглядывая незнакомку. Черты лица Акари были мягкими, но необычными, словно в них смешалась кровь Инадзумы и далеких северных земель. Длинные ресницы чуть подрагивали.
Яэ Мико потянулась к своему изголовью, где лежала заколка с колокольчиком, и вдруг заметила, что на её собственном запястье, прямо под браслетом Электро Архонта, красовался маленький синяк от чьих-то пальцев.
Она… сопротивлялась? Или, наоборот, притягивала меня ближе?
Это было интригующе. Обычно жертвами её чар становились те, кого она знала лично и над кем хотела поиздеваться. Но здесь вышло иначе. Похоже, вчерашняя Яэ Мико, напившись до состояния беспомощной лисички, отдалась инстинктам.
Она бесшумно, как и подобает статусу кицунэ ее рода Белого Дракона, наклонилась к уху спящей девушки. Её горячее дыхание коснулось кожи Акари.
— Какая прелесть… — прошептала Верховная жрица с нотками коварства в голосе. — Просыпайся, мой маленький утренний сюрприз. Мне не терпится узнать, кто из нас двоих вчера был главным, и почему ты не ушла до рассвета.
Девушка пошевелилась, и Яэ Мико отстранилась, принимая величественную позу, хотя с распущенными розовыми волосами и в одном лишь чужом следе от поцелуя на ключице она выглядела скорее соблазнительно, чем величественно в своём полуобнаженном виде.
Она не злилась. Нет, за пятьсот лет жизни с ней случались вещи и постраннее. Но внутри кицунэ проснулся азарт. Кто эта Акари? Посмеет ли она сбежать в ужасе или ответит дерзостью? В любом случае, это будет занимательнее, чем скучная утренняя молитва в храме Наруками.
Но девушка не отреагировала на её шепот так, как хотела бы Мико. Вместо этого она издала невнятный, протестующий звук, больше похожий на сонное:
— М-м-м-ф… — промычала Акари, недовольно дёрнув плечом, и словно маленький свернувшийся в клубок тануки, перевернулась на другой бок, попутно натягивая на себя всё одеяло до самой макушки.
Верховная жрица осталась сидеть на футоне абсолютно голой, без укрытия. Холодный утренний воздух коснулся её кожи, и лисьи уши недовольно дёрнулись. Её одеяло. Её футон. Её храм, в конце концов.
— Какая… дерзкая, — процедила Яэ Мико, но в голосе не было настоящей злости. Скорее удивление от наглости маленькой мышки в её собственных покоях, будто та посмела заснуть в лапах хищника в самый ответственный момент, но слова застряли в горле.
Потому что в этот момент, когда девушка повернулась, одеяло вскоре немного сползло вниз и дальше с шеи, открывая то, что заставило даже Яэ Мико удивленно приподнять бровь. Её фиолетовые глаза с минуту рассматривали открывшуюся картину с выражением человека, который случайно нашёл в своей библиотеке неприличную гравюру.
Это был не просто засос и даже не след от поцелуя.
На бледной, почти фарфоровой коже, чуть ниже уха под челюстью и прямо над пульсирующей жилкой, красовался полноценный слепок зубов. Отпечаток был идеальный, четкий, как сургучная печать на важном документе. Двенадцать верхних и двенадцать нижних — ни один зуб не пропущен. Следы были глубокими, но аккуратными — даже в пьяном беспамятстве вкус у Яэ Мико оказался безупречным: ни крови, ни разрывов, только ровный полумесяц из маленьких отметин. Кожа вокруг слегка припухла и отливала болезненной синевой.
— «Ох, кажется, прошлой ночью кицунэ была не просто игривой, а голодной и совершенно дикой», — подумала она, и её собственные лисьи уши слегка прижались к голове в жесте, который посторонний мог бы принять за раскаяние. Хотя на самом деле она просто оценивала «масштаб художественного беспредела».
Она откинула прядь своих розовых волос назад и, бесцеремонно наклонившись поближе, принялась рассматривать свою жертву.
Яэ Мико прищурилась. Вчера, в полумраке таверны и тумане саке, она не обратила внимания. Но сейчас, при тусклом свете рисовой бумаги сёдзи, было видно: этой Акари едва ли больше шестнадцати-восемнадцати лет. У людей возраст определить сложно — они так быстро вянут. Но даже для человеческих мерок эта особа была похожа на бутон, который едва начал распускаться.
Кожа гладкая, без намёка на морщины или следы усталости, которые носили даже самые молодые жрицы храма. Ресницы темнее и длиннее, чем у местных девушек, а скулы — менее острыми. Волосы — вот что выдавало в ней чужачку. Цвет был не иссиня-чёрный или просто чёрный, как у коренных жительниц Инадзумы, и не розовый, как у самой Мико. Скорее, тёплый каштановый с едва заметными медными прядями, которые путались сейчас на подушке, словно осенние водоросли.
Черты лица… Яэ Мико склонила голову к плечу, разглядывая профиль Акари. Нос прямой, но чуть мягче, чем классический инадзумский. Разрез глаз, хоть сейчас и закрытых, был чуть шире. Но что-то неуловимое, какая-то тень в изгибе бровей или форма губ, выдавала в ней кровь народа Электро Архонта. Полукровка. Прелестный микс.
— «Ну и ну, Мико», — обратилась она к себе мысленно, с оттенком лёгкого самодовольства, смешанного с чем-то вроде неловкости. — «Пятьсот лет прожила, а докатилась до того, что напоила до беспамятства и покусала едва распустившийся цветочек».
Яэ Мико протянула руку и легонько, кончиком острого ногтя, провела по следу от укуса на шее Акари. Кожа была горячей и чуть припухшей.
Интересно, что она помнит? И главное… понравилось ли ей?
Лиса снова наклонилась к уху девушки, но на этот раз её голос был тихим, почти интимным, с лёгкой хрипотцой после бурной ночи и саке.
— Маленькая соня… Если ты сейчас же не откроешь глаза, я начну писать хокку о твоей шее. И поверь, они будут очень… личными. «Следы от клыков на алебастре. Утро стыда не приносит».
Акари снова что-то промычала, нахмурившись во сне, и Яэ Мико почувствовала, как уголки её губ помимо воли ползут вверх. Эта дерзость забавляла её.
— Выглядит больно на первый взгляд, — признала она. — И, уверена, на второй взгляд и на ощупь тоже. Мне должно быть стыдно, но у меня всё-таки отличный вкус даже в отключке.
Она отдернула руку и вдруг тихо, мелодично рассмеялась, запрокинув голову. Нет, стыдно не было. Было чертовски любопытно. Кто эта девочка, посмевшая пить наравне с кицунэ, а потом остаться в её постели? Почему она не сбежала в слезах, обнаружив утром такую «печать» на своей шее? Смелая? Глупая? Или просто настолько пьяная, что до сих пор ничего не чувствует?
Яэ Мико встала с футона, набросила на плечи своё легкое кимоно и, подойдя к изголовью, села так, чтобы видеть лицо спящей. Акари смешно нахмурилась во сне, словно даже в царстве Морфея пыталась решить какую-то сложную задачу.
— Ты проспала знакомство с Верховной жрицей, — произнесла Яэ Мико уже громче, но всё ещё мягко. — Вставай, маленькая загадка. Твоей шее нужна мазь из трав Наку, а мне — ответы. И, возможно, ещё немного саке… но это уже не тебе, не доросла.
Она снова протянула руку и на этот раз легонько, почти по-дружески, щелкнула девушку по кончику носа, ожидая, когда Акари наконец соизволит открыть глаза и осознать, в чью постель и в какую историю она вляпалась. Но девушка не проснулась.
— Ладно, — вздохнула она, откидываясь назад и снова бесцеремонно забирая половину одеяла себе. — Полежим ещё. Но когда ты проснёшься, у нас будет очень, очень долгий разговор о том, почему твоя спина выглядит так, будто по ней прошёлся ураган по имени «Яэ», а я ничегошеньки об этом не помню.
Она устроилась поудобнее, положив голову на согнутую руку и глядя на незнакомку с хищным прищуром. Ждать пробуждения этой Акари вдруг стало самым захватывающим занятием за последние лет сто.
***
Час тянулся мучительно долго. Яэ Мико успела не только полностью привести себя в порядок — надеть легкое домашнее кимоно цвета глицинии, расчесать свои длинные розовые волосы и заварить чай, — но и прочитать три новых рукописи, присланные из издательства. Две из них она с презрительной усмешкой отложила в сторону «Бездарно. В топку», а над третьей задумалась, делая пометки кистью. Всё это время Акари спала сном праведницы, которую хорошенько отходили палками, а потом заботливо уложили на перину. Дыхание её было глубоким и ровным, и лишь изредка девушка хмурилась во сне, словно видела что-то тревожное. Наконец, когда солнце поднялось достаточно высоко, чтобы начать раздражать даже сквозь бумажные стены, на футоне послышалось шевеление. Яэ Мико, до этого с рассеянным видом помешивавшая чай, мгновенно подобралась. Акари приоткрыла глаза и тут же зажмурилась — видимо, свет ударил по вискам не хуже, чем вчерашнее саке. Но когда вновь открыла глаза, взгляд её был мутным и совершенно пустым — типичное состояние после близкого «знакомства» с бочонком саке. Она смотрела в потолок незнакомой комнаты, и в голове её, очевидно, не складывалось ни единой связной мысли. — Где… — прохрипела она пересохшим горлом и тут же поморщилась от боли в висках. — Что за… Мико на этот вопрос отвечать не стала — слишком очевидно. Вместо этого она сделала крошечный глоток чая и приготовилась наслаждаться представлением. И представление не заставило себя ждать. Взгляд Акари, мутный и совершенно потерянный, медленно пополз осматривая богатое, но сдержанное убранство покоев Верховной жрицы: лакированные шкатулки, свитки с каллиграфией, изящная курильница с тлеющими благовониями. Богато, сдержанно, чужое. А затем, взгляд наткнулся прямиком на Верховную жрицу. Кицунэ сидела в кресле у окна, закинув ногу на ногу, и с ленивой грацией держала в руках чашку с чаем. На губах её играла та самая улыбка — одновременно теплая и опасно-хитрая, словно она знала что-то, чего не знал никто другой. Лисьи уши чуть подрагивали от удовольствия. Мгновение Акари просто смотрела. В её глазах промелькнула целая гамма чувств: узнавание, неверие, ужас, смущение. А потом щёки девушки залились таким густым румянцем, что Яэ Мико на миг испугалась — не хватит ли бедняжку удар. Краска прилила не только к лицу, но и к шее, и даже к плечам, делая следы лисьих зубов ещё более заметными на пылающей коже. Великолепно. Она определённо помнит. Акари резко отвела взгляд, уставившись куда-то в угол, словно там находилось самое интересное в мире пятно на стене. Руки её инстинктивно дернулись к одеялу, чтобы натянуть его до самого подбородка и спрятаться, исчезнуть, провалиться сквозь татами. Резкое движение дорого ей обошлось. — Ай!.. — вырвалось у неё, и она замерла, скривившись от боли. Мышцы живота и бёдер отозвались тупой, ноющей болью — той самой, что бывает после слишком усердных упражнений, которыми тело раньше не занималось. А шея… Шея горела огнём в том самом месте, где красовался отпечаток лисьих зубов. Каждое движение головой отдавалось неприятным покалыванием. Яэ Мико снова сделала маленький глоток чая, даже не пытаясь скрыть довольного выражения лица. Она наблюдала за этой сценой с искренним, почти детским удовольствием. — Доброе утро, маленький цветочек, — промурлыкала она, и голос её звучал как шёлк, скользящий по коже. — Ты так сладко спала, что я уже начала скучать. Чай? Или, может быть, сначала мазь для твоей… хм… авторской подписи на шее? Она чуть наклонила голову, и в её фиолетовых глазах заплясали озорные искорки. — Не стоит так резко двигаться. Твоё тело сегодня — это храм, который подвергся… весьма тщательному ночному богослужению. Дай ему время прийти в себя. Акари, всё ещё не в силах поднять глаза на Верховную жрицу, лишь сильнее вцепилась в одеяло и издала тихий, полный стыда и боли стон. Кажется, она только сейчас начала осознавать, кто именно сидит напротив неё, и что именно между ними произошло. Яэ Мико сделала ещё один медленный глоток чая, не сводя глаз с пылающей Акари. В комнате повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием девушки да едва слышным звоном металла на заколке лисы. И в этой тишине Мико, наконец, сложила два и два. Она знает. Мысль пронзила сознание Верховной жрицы с ясностью молнии, ударившей в священную сакуру. Акари не просто смущена тем, что проснулась в чужой постели. Она смущена тем, что проснулась в постели конкретно Яэ Мико, и её румянец — это не просто стыд наготы, а жгучее осознание всего, что произошло. Мико же не помнила ровным счётом ничего. Абсолютно. Только саке, смех, чьи-то руки — и темнота. — «Какая досадная несправедливость», — подумала она с лёгкой досадой, которая, впрочем, быстро сменилась привычным азартом. — «Эта девчонка — единственный свидетель самого пикантного приключения за последние сто лет, а я — главная участница — осталась за бортом собственной памяти.» Она ещё раз окинула взглядом сжавшуюся фигурку на футоне. Акари напоминала сейчас маленького испуганного зверька: плечи напряжены, пальцы до побеления вцепились в край одеяла, а взгляд упрямо буравит татами, лишь бы не встречаться с фиолетовыми глазами кицунэ. Девушка явно была в состоянии, близком к панике. Её губы чуть подрагивали, словно она пыталась что-то сказать, но слова застревали в пересохшем горле. — «Нет, в таком состоянии она не расскажет мне ничего», — трезво оценила Мико. — «Она слишком смущена, слишком подавлена, слишком… юна. Если надавить сейчас — либо расплачется, либо замкнётся наглухо. А мне нужно, чтобы этот прелестный цветочек раскрылся и поведал все пикантные подробности.» Лиса поставила чашку на низкий столик с тихим, мелодичным звоном керамики о дерево. Её уши чуть дёрнулись, улавливая каждый вздох, каждый шорох одеяла. Она понимала: Акари сейчас — это не источник информации, а хрупкий сосуд, наполненный стыдом, болью и, возможно, чем-то ещё. — «Интересно, что она чувствует кроме страха?» — промелькнуло в голове у Мико. — «Вчера она, судя по следам на моём запястье, была отнюдь не пассивной жертвой. А сегодня превратилась в робкую лань. Любопытно.» Она подалась чуть вперёд, и Акари инстинктивно сжалась ещё сильнее, почти свернувшись в клубок под одеялом. Мико остановилась. Нет, не время. — «Сначала — исцеление и доверие», — решила она, мысленно уже составляя план. — «Я приручу эту птичку. Смажу её раны, накормлю, позволю привыкнуть к мысли, что Верховная жрица не собирается её казнить за дерзость. А когда она расслабится… тогда и узнаю всё. До последней детали. Кто кого и как.» На губах Яэ Мико заиграла лёгкая, почти нежная улыбка — та самая, которую она использовала, когда хотела усыпить бдительность собеседника. — Что ж, — произнесла она мягко, словно обращаясь к пугливому котёнку, — Вижу, разговор пока не клеится. Тогда начнём с самого простого. Она поднялась с кресла плавным, текучим движением, взяла с полки небольшую фарфоровую баночку с лечебной мазью и опустилась на колени рядом с футоном, но на почтительном расстоянии. — Вот, — она поставила баночку на татами и легонько подтолкнула её к девушке. — Мазь из трав Наку и лепестков сакуры. Снимет боль и отёк. Наносить три раза в день, не смывать. К утру будешь как новенькая. Акари не пошевелилась, только её пальцы чуть дрогнули на одеяле. Мико выпрямилась и, бросив на девушку последний, полный скрытого любопытства взгляд, направилась к двери. — Я распоряжусь принести завтрак, — бросила она через плечо, уже стоя у выхода. — И горячую воду для омовения. А ты пока… приходи в себя, Акари. У нас с тобой впереди очень долгий и, надеюсь, занимательный разговор. Дверь с мягким стуком закрылась, оставляя растерянную девушку наедине с её мыслями, болью и маленькой баночкой мази — безмолвным свидетельством того, что хитрая лиса умеет быть не только страстной, но и заботливой. Когда ей это выгодно. Едва мягкие шаги Яэ Мико стихли за поворотом коридора, как Акари, до этого изображавшая из себя статую смущения, пришла в движение. Быстро. Бесшумно. Отчаянно. Она сбросила оцепенение, как сбрасывают опостылевшее одеяло жарким утром. Боль в мышцах и жжение на шее напомнили о себе тупым уколом, но Акари лишь на миг прикусила губу, подавляя стон. Некогда. Некогда жалеть себя. Нужно исчезнуть — и исчезнуть так, чтобы даже Архонт Инадзумы не вспомнил, что она вообще здесь была. Фарфоровая баночка с мазью осталась сиротливо стоять на татами — нетронутая, забытая, маленький белый памятник её благоразумию, которое она прямо сейчас героически хоронила. Акари метнулась к углу, где небрежной кучей лежала её одежда. Нижнее кимоно, верхнее платье, пояс-оби — всё смято, пропитано запахом саке и… чем-то ещё, от чего щёки снова предательски вспыхнули. Запах был тонкий, цветочный, с ноткой грозового неба — так пахла Яэ Мико. Так пахла теперь она сама. Осознание этого чуть не заставило её выронить косодэ из рук. — Соберись, — прошептала она себе сквозь зубы. — Просто одежда. Просто запах. Ничего особенного. Врёт. Всё особенное. Всё катастрофически, непоправимо особенное. Она торопливо натягивала одежду, путаясь в рукавах и завязках. Пальцы дрожали, не слушались, оби никак не хотел завязываться правильно, и в итоге она просто кое-как затянула его на талии — не до красоты сейчас. Шпилька, та самая, с замысловатым узором из переплетённых листьев и крошечным тёмно-синим камнем в центре, выпала из растрёпанных волос, когда она натягивала верхнее платье через голову. Акари машинально сунула её за пазуху — не до причёски. Холод металла и камня отрезвлял, и она мысленно поблагодарила эту маленькую тяжесть. Единственное, что осталось от прежней жизни. Единственное, что сейчас удерживало её от того, чтобы не сесть прямо на пол и не разреветься от стыда и боли. Обувь. Где её обувь? Акари заметалась взглядом по комнате, молясь, чтобы сандалии не оказались где-нибудь на виду у жриц. Нашла — у порога, аккуратно составленные чьей-то заботливой рукой. Заботливой? Или просто привыкшей к тому, что гости Верховной жрицы иногда теряют обувь в самых неожиданных местах? От этой мысли она едва не застонала вслух. Не тратя времени на то, чтобы правильно завязать ремешки, она просто сунула ноги в сандалии и, бросив последний, полный паники взгляд на футон, хранящий отпечатки двух тел, скользнула к двери. Коридоры Великого храма Наруками встретили её прохладой и запахом старого дерева — кипариса и кедра, чуть тронутых временем. Акари двигалась тенями, прижимаясь спиной к стенам, замирая при каждом шорохе. Сердце колотилось где-то в горле, и каждый удар отдавался в висках гулом маленького барабана. Она понятия не имела, где выход. Храм казался лабиринтом, построенным специально для того, чтобы запутать таких, как она: бесконечные галереи, переходы, лестницы, уводящие куда-то в полумрак. Пару раз ей казалось, что из-за угла вот-вот выйдет жрица-мико в белом кимоно и алом хакама — и тогда всё, конец. Но коридоры были пусты. То ли бог Инадзумы сегодня были на её стороне, то ли Верховная жрица распорядилась не беспокоить гостью. Или просто решили позабавиться, дав ей ложную надежду. Наконец удача — или остатки пьяной памяти, сохранившей смутные образы вчерашнего пути, — вывела её к боковой галерее. Оттуда — к неприметной калитке для слуг, скрытой за зарослями гортензий. Засов поддался с тихим, но пугающе громким скрипом. Акари замерла на целых десять секунд, прислушиваясь. Тишина. Только где-то далеко, в главном зале, кажется, пели утреннюю молитву — тонкие, звенящие голоса мико. Свежий горный воздух ударил в лицо. Свобода. Она глубоко вдохнула — и тут же закашлялась, потому что воздух был холодным, а горло после саке саднило нещадно. Но это было почти приятно. Почти как просыпаться. Она побежала вниз по тропе, петляющей среди священных сакур горы Ёго. Ветви ещё хранили ночную влагу, и капли срывались ей на плечи, когда она задевала их в спешке. Лепестки — бледно-розовые, почти прозрачные на солнце — кружились в воздухе, оседали на волосах, на плечах, и Акари машинально подумала, что со стороны, наверное, выглядит как невеста, сбежавшая со свадьбы. Только вот жениха не было. Была Верховная жрица. С её улыбкой и зубами. И этой чёртовой баночкой мази. Сердце колотилось где-то в горле, а в висках стучало: «Уходи, уходи, уходи…» Она уговаривала себя на бегу: Верховная жрица не станет её искать. Зачем? Она, наверное, уже забыла о существовании какой-то там полукровки. Для такой, как Яэ Мико, это было лишь забавное приключение на одну ночь — одна из многих, одна из тех историй, которые лиса будет вспоминать за чаем, лениво щурясь, но даже не вспомнит лица. Акари убеждала себя в этом, перепрыгивая через корни деревьев и не чувствуя, как ремешок сандалии натирает ногу. Убеждала — и почти верила. Она прошла уже приличный отрезок пути. Храм скрылся за кронами, остались только верхушки крыш, едва заметные в просветах между ветвями. Впереди показался первый поворот, ведущий к подножию горы, — а там уже рукой подать до города, до таверны, до её крошечной комнатушки под крышей, где можно будет запереться и никогда, никогда больше не выходить наружу. Акари позволила себе выдохнуть. Почти получилось. И тут воздух за её спиной едва уловимо дрогнул. Акари замерла. Не оборачиваясь, кожей ощутила чьё-то присутствие — лёгкое, почти невесомое, но совершенно неуместное посреди пустой горной тропы. Запах сакуры и грозового неба — тот самый, что пропитал её собственную одежду, — коснулся ноздрей. И тихий, мелодичный звон колокольчика на заколке. Она закрыла глаза. О нет. Только не это. — Акари. Голос раздался сзади. Не громкий. Не угрожающий. Мягкий, даже ласковый — так разговаривают с расшалившимся котёнком, которого нет смысла ругать, потому что он всё равно не поймёт. Но от этого звука кровь в жилах Акари мгновенно превратилась в ледяную воду. Ноги будто приросли к каменной тропе. Бежать — бесполезно. Прятаться — негде. Провалиться сквозь землю — невозможно, хотя очень хотелось. Медленно, очень медленно, она обернулась. Яэ Мико стояла в нескольких шагах, прислонившись плечом к стволу старой сосны. Она даже не запыхалась — будто не бежала, а просто материализовалась тут из утреннего тумана, как и подобает кицунэ с пятисотлетним стажем. В руке — та самая фарфоровая баночка с мазью. Лёгкое кимоно цвета глицинии красиво драпировалось на ветру, а на губах играла улыбка — тёплая, ленивая, но с остриём клинка под бархатом. — Надо же, — промурлыкала Верховная жрица, чуть склонив голову. Лисьи уши дёрнулись, улавливая, кажется, даже биение её, Акари, сердца. — Я, признаться, предполагала, что ты можешь попытаться сбежать. Но, честно говоря, ставила этот вариант последним в списке. Таким… скучным. А ты взяла и удивила меня. Прямо с утра. Это похвально. Она оттолкнулась от дерева и сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Неторопливо, как хищник, уверенный, что добыче некуда бежать. А добыче и правда было некуда: тропа позади вела обратно к храму, а впереди, за спиной Мико, — спасительный спуск к городу. Который теперь казался таким же далёким, как луна. — Собралась уходить и даже не попрощалась? — В её голосе звучала искренняя, почти детская обида, которая, впрочем, мгновенно сменилась опасным придыханием. — Со мной. С Гудзи этого храма. С той, кто всю ночь… хм… утруждала себя ради твоего удовольствия. Акари прижала руку к груди, где под тканью лежала шпилька. Холод металла и камня немного отрезвлял — единственный якорь посреди этого абсурда. — Я… я не… — начала она, но голос сорвался. — «Не» что? — Мико уже стояла почти вплотную. Её фиолетовые глаза, казалось, видели Акари насквозь, до самой души и находили увиденное весьма занимательным. — Не хотела меня будить? Не хотела обременять? Или… — она чуть наклонилась, так что её дыхание коснулось уха Акари, — …не хотела объяснять, откуда у тебя эта прелестная вещица? Тонкий палец Мико легонько коснулся того места на груди Акари, где под тканью угадывался контур спрятанной шпильки. Акари вздрогнула как от удара молнии — самой настоящей, какими Электро Архонт метала в своих врагов. Хотя, положив руку на сердце, лучше бы сейчас ударила молния. Было бы проще. Мико убрала руку и выпрямилась, но взгляда не отвела. Во взгляде этом читался новый, острый интерес — как у лисицы, заметившей в траве не просто мышь, а что-то куда более редкое. Надо же. Прячешь её, как святыню. Значит, ценная. Значит, не просто украшение. — Я заметила её ещё утром, — продолжила она уже спокойнее, почти светским тоном. — Когда ты так мило спала, свернувшись калачиком. Занятный дизайн. Очень… старый. Я бы даже сказала — древний. И камень… такой знакомый оттенок. Она обошла Акари, но не как оценщик товара, а скорее как кошка, которой любопытно, что там с обратной стороны. Задержалась на мгновение, разглядывая её растрёпанный затылок, криво завязанный оби, соломинку, застрявшую в волосах. Прелесть. Бежала так, словно за ней гналась вся армия Сёгуната возглавляемая Кудзё Сарой. — Знаешь, за пятьсот лет учишься замечать детали, — сообщила она, завершая круг и снова оказываясь перед Акари. — И эта шпилька… она пахнет не просто стариной. Она пахнет тайной. А я, признаться, обожаю тайны. Особенно те, которые пытаются сбежать от меня по горной тропе, даже не нанеся лечебную мазь на мою… авторскую подпись. Она покрутила баночкой в пальцах — та самая, из-за которой, собственно, весь этот спектакль и затевался. На губах заиграла улыбка уже не хищная, а почти дружелюбная. Но Акари чувствовала нутром, что это была обманка. — Так что, маленькая загадка? — Мико протянула руку ладонью вверх, но не требовательно, а скорее приглашающе. — Вернёмся в храм? Позавтракаем. Нанесём мазь. И ты расскажешь мне всё. И про эту ночь. И про эту шпильку. И про то, почему ты так боишься смотреть мне в глаза, хотя вчера, судя по следам на моём запястье, была куда смелее. Её улыбка стала чуть шире. — Обещаю, я умею слушать. И, возможно, даже сумею помочь. Если твоя история окажется достаточно… занимательной. А в том, что окажется, я почему-то не сомневаюсь. Акари стояла, не в силах пошевелиться. Ветер трепал её растрёпанные волосы, а в ушах всё ещё звучал вкрадчивый голос Верховной жрицы: «И про эту шпильку. И про то, почему ты так боишься смотреть мне в глаза…» Рука сама собой метнулась к груди, где под слоями скомканного шёлка холодил кожу металл. Шпилька. Единственная ниточка, связывающая её с прошлым. С тем, что она поклялась никогда не раскрывать. И надо же — попасться с ней именно той, кто способна распознать древнюю магию по одному лишь запаху. — Я не могу, — выдохнула Акари, и голос её дрогнул. — Госпожа Гудзи, я… я прошу прощения за эту ночь. Это была ошибка. Я не должна была… я просто выпила лишнего. Пожалуйста, позвольте мне уйти. Яэ Мико выслушала эту сбивчивую речь с выражением вежливого интереса на лице. Когда Акари замолчала, лиса картинно вздохнула, словно разочарованный учитель перед нерадивой ученицей. — Ошибка? — повторила она, пробуя слово на вкус. — Какое скучное определение для столь бурной ночи. Знаешь, за пять веков я совершила множество ошибок. Некоторые из них обернулись войнами. Некоторые — занимательными романами. Но ещё ни разу я не называла ошибкой то, что оставило такие… художественные свидетельства. Она выразительно посмотрела на шею Акари, где край воротника не мог полностью скрыть багровый след зубов. Девушка инстинктивно дернула ткань вверх, но было поздно — Мико уже всё видела. — Кроме того, — продолжила лиса, делая ещё один шаг и сокращая расстояние между ними до неприличного минимума, — Ты кое-что забыла. Она подняла руку, и Акари невольно отшатнулась, ожидая прикосновения. Но Мико лишь указала изящным пальцем на собственную шею, чуть ниже уха, где на бледной коже красовалась маленькая, но заметная отметина — след от чьих-то губ. — Видишь? Ты тоже оставила мне сувенир. Правда, не такой… зубодробительный, но всё же. И я нахожу крайне невежливым сбегать, даже не обсудив вопрос симметрии. — Она сделала паузу и добавила с лёгкой усмешкой: — Кроме того, твои усилия заметны и на ключице. Я проверила перед выходом. Акари уставилась на неё, и краска снова залила лицо. Она помнила. Смутно, обрывками — но помнила. Как целовала эту шею, вдыхая запах сакуры и грозового неба. Как пальцы скользили по шёлковой коже, ключице, а из горла кицунэ вырывались звуки, о которых сейчас стыдно было даже подумать. — Я заплачу, — вдруг выпалила она, цепляясь за соломинку. — За лечение. За неудобства. За всё. Только отпустите меня. Выражение лица Яэ Мико изменилось. Из игриво-хищного оно стало… холодным. Улыбка исчезла, уши прижались к голове. В фиолетовых глазах промелькнуло что-то похожее на оскорблённое достоинство. — Заплатишь? — переспросила она ледяным тоном. — Ты полагаешь, Верховной жрице Великого храма Наруками можно заплатить за ночь, как какой-нибудь… служанке из весёлого квартала? — Нет! Я не это имела в виду! — Акари в ужасе замахала руками. — Я просто… я не хочу доставлять проблем… — Тогда перестань их доставлять прямо сейчас, — отрезала Мико. — Твоя попытка побега — проблема. Твоё молчание — проблема. Твоё дрожание, как у осинового листа — проблема. Единственное, что не является проблемой — это твоё присутствие в моём храме за завтраком. Так что ты выбираешь? Вернуться добровольно и рассказать мне всё? Или мне предпринять другие методы, чтобы выпытать правду, и тогда наш разговор будет куда менее… приятным? Она не угрожала. Она констатировала факт. И от этого Акари стало по-настоящему страшно. Она слышала легенды о том, на что способна госпожа Гудзи. О её магии, о её хитрости, о её умении проникать в чужие мысли. Если она захочет — она узнает всё. И про шпильку, и про… — Хорошо, — сдалась Акари, опуская плечи. — Я вернусь. Но… я не обещаю, что расскажу всё. Яэ Мико улыбнулась — на этот раз почти тепло. — А я и не прошу всего. Мне достаточно самого интересного. Идём, маленький цветочек. Завтрак стынет, а мазь, — она выразительно покрутила баночкой в пальцах, — Ждёт своего часа. Она развернулась и направилась обратно по тропе — легкой, пружинистой походкой, не сомневаясь ни на секунду, что Акари последует за ней. И Акари последовала. Потому что выбора у неё не было. Потому что шпилька жгла грудь. Потому что где-то глубоко внутри, под слоями страха и стыда, шевельнулось что-то ещё. Любопытство? Или желание снова оказаться в тепле этих фиолетовых глаз? Она поспешила за лисой, ругая себя последними словами за глупость. И за то, что даже сейчас, бредя навстречу неизвестности, она не могла перестать думать о том, как красиво развевается на ветру розовое кимоно Яэ Мико.***
В покои они вернулись в молчании. Мико — с чувством глубокого удовлетворения от восстановленной справедливости. Акари — с чувством обречённого, идущего на эшафот. Завтрак уже ждал. Служанки расстарались: рис, мисо-суп, рыба на пару и чайник свежезаваренного зелёного чая. Всё было расставлено на низком столике, и аромат еды заставил желудок Акари предательски заурчать. — Присаживайся, — Яэ Мико указала веером на подушку напротив себя. — Не бойся, я не кусаюсь. По крайней мере, до полудня. Акари неуклюже опустилась на колени, стараясь не морщиться от боли в мышцах. Получалось плохо. Мико это заметила — она вообще, казалось, замечала всё — и впервые за утро почувствовала что-то похожее на укол совести. Человеческое тело не приспособлено к близости с ёкаем, особенно с тем, кто забыл о сдержанности. Но вслух она, разумеется, ничего не сказала — лишь едва заметная улыбка тронула её губы. Несколько минут прошли в тишине, нарушаемой лишь стуком палочек о керамику. Акари ела механически, не чувствуя вкуса. Она ждала вопросов. Но Мико не спешила. Верховная жрица обращалась с палочками так, словно это были не приборы для еды, а кисть каллиграфа: каждое движение отточено, каждый кусочек отделялся от костей с хирургической точностью. Она не жевала — скорее, дегустировала, чуть прикрывая глаза, будто смаковала не просто завтрак, а редкий литературный шедевр. Запивала чаем — крошечными глотками, без единого звука. Пятьсот лет всё-таки дают о себе знать: даже голодная кицунэ остаётся кицунэ, а не дворовым псом, дорвавшимся до миски. Акари же сидела напротив, сжимая палочки так, словно это было оружие, а не столовый прибор, и считала про себя глотки Мико. На пятом она поняла, что начинает дёргаться от каждого звяканья фарфора. На седьмом — что тишина давит сильнее, чем любые вопросы. Она отложила палочки. Потом снова взяла. Потом положила рис обратно в миску, так и не донеся до рта. — Вы не спрашиваете, — вырвалось у неё наконец, и голос прозвучал громче, чем она рассчитывала. Почти обвиняюще. — О? — лиса приподняла бровь, не прерывая трапезы. — А ты уже готова отвечать? — Нет. Но… это нервирует. То, как вы молчите. Мико отложила палочки — наконец-то, с тихим, мелодичным стуком, — и взяла чашку с чаем. — Я жду, — произнесла она, и уголки её губ дрогнули в лёгкой усмешке, — Когда ты перестанешь дрожать. Разговор с трясущейся девицей, которая в любой момент готова снова сбежать, не кажется мне продуктивным. Расслабься, Акари. Ешь. Пей чай. Мы никуда не спешим. И, словно в подтверждение своих слов, она подлила чай в чашку девушки — плавным, отточенным движением, в котором было что-то почти ритуальное. Этот простой жест неожиданно подействовал. Плечи Акари чуть опустились, хватка на палочках ослабла. Может быть, всё не так страшно? Может быть, Верховная жрица действительно просто хочет поговорить? — Хорошо, — выдохнула она. — Что вы хотите узнать? Яэ Мико сделала глоток чая, и её глаза блеснули из-под опущенных ресниц. — Для начала — самую малость. Как ты оказалась в той таверне? Кто ты такая? И главное, — она подалась вперёд, и её голос понизился до интимного шёпота, — Шпилька. Расскажи мне о шпильке. Я чувствую на ней магию, Акари. Очень старую. Очень сильную. И очень… знакомую. Рука Акари сама собой потянулась к груди. Она знала, что этот вопрос прозвучит. И всё равно оказалась не готова. — Я… — она запнулась. — Это всё, что у меня осталось. От семьи. От матери. Больше я ничего не знаю. — Правда? — Мико склонила голову к плечу. — А мне кажется, знаешь. Или, по крайней мере, догадываешься. Этот узор на шпильке — переплетённые листья и камень цвета грозового неба. Я видела такой символ раньше. Очень, очень давно. Когда Инадзума была совсем другой. Когда на троне сидел… Она замолчала, не закончив фразу. Но в воздухе повисло недосказанное слово. «Сёгун». Или, возможно, кто-то ещё. Акари подняла глаза и впервые за всё утро посмотрела на Яэ Мико прямо. В её взгляде больше не было страха. Была решимость. — Вы правы, — сказала она тихо. — Я знаю. Вернее, догадываюсь. Но эта тайна не только моя. Мико, не прерывая зрительного контакта, взяла со стола чашку и сделала крошечный глоток. Её лицо оставалось бесстрастным, но в фиолетовых глазах мелькнула тень — то ли разочарования, то ли охотничьего азарта. — Не только твоя? — переспросила она, опуская чашку с мелодичным стуком. — Значит, есть кто-то ещё, перед кем ты держишь ответ. Любопытно. И кто же это? Семья? Клан? Или, может быть… мёртвые? Последнее слово она произнесла почти беззвучно, но Акари ощутила его кожей. Холодок пробежал по спине. — Мёртвые, — эхом отозвалась девушка. — И живые. Я связана словом. Тем, что дали задолго до моего рождения. Если я расскажу вам всё сейчас, это разрушит не только мою жизнь. Яэ Мико откинулась на подушки, задумчиво разглядывая её. — Хорошо, — неожиданно легко согласилась она. — Я не стану вырывать у тебя клятвы силой. По крайней мере, сегодня. Но ты ведь понимаешь, что я не отстану? Акари невесело усмехнулась. — Понимаю. — Тогда заключим сделку, маленькая загадка. — Лиса подалась вперёд и, взяв со стола фарфоровую баночку, поставила её прямо перед Акари. — Сначала — мазь. Ты нанесёшь её, а потом мы поговорим о вещах более общих. Кто ты? Откуда? Почему вчера оказалась в той таверне? И зачем тебе понадобилось поить одинокую кицунэ до беспамятства? — Я вас не поила! — возмутилась Акари, и это было первое искреннее проявление эмоций за всё утро. — Это вы… вы сами! Сказали, что я слишком напряжена, и заказали ещё саке! А потом ещё! И ещё! Я вообще не собиралась… Она осеклась, поймав насмешливый взгляд Мико, и снова залилась краской. — Не собиралась что? — промурлыкала кицунэ. — Заканчивать ночь в моей постели? Или заканчивать её так… активно? Судя по отметинам, твои планы менялись стремительно. Акари издала сдавленный стон и закрыла лицо руками. — Я ничего не помню! — простонала она сквозь пальцы. — Ну, почти ничего! Только… фрагменты. И мне стыдно. Очень стыдно. Пожалуйста, хватит об этом. — Она замолчала, но через секунду, будто не в силах удержать рвущиеся наружу слова, выпалила: — К тому же, это вы были слишком… активны! У меня до сих пор всё болит! Последняя фраза вырвалась громче, чем она планировала, и Акари осознала, что только что сказала, лишь когда увидела, как медленно, очень медленно приподнимается бровь Яэ Мико. Девушка тут же снова спрятала лицо в ладонях, мечтая провалиться сквозь татами. — Ах, — разочарованно протянула Мико, и в голосе её не было ни капли разочарования — одно лишь чистое, незамутнённое удовольствие. — Так ты всё-таки помнишь, что я была активна. Уже кое-что. А я-то надеялась, что хоть один из нас сохранил детали. Получается, наше самое яркое приключение за последние десятилетия кануло в лету для обеих. Какая досада. Она взяла баночку с мазью и, поднявшись, обошла столик. Двигалась она всё с той же ленивой грацией — ни одного лишнего жеста, ни одного резкого движения. Акари услышала, как за спиной шелестнуло кимоно, когда Мико опустилась на колени. Почувствовала лёгкое тепло её тела — та сидела ближе, чем требовалось для простой медицинской процедуры. А затем тонкие пальцы мягко отвели воротник, открывая шею. Акари замерла, задержав дыхание. — Не бойся, — прошептала Мико, и голос её впервые прозвучал без иронии. Тепло и почти интимно. — Просто мазь. Будет немного холодно. Пальцы зачерпнули пахучую субстанцию — горьковатый аромат трав Наку смешался с лёгким цветочным запахом сакуры, — и осторожно, почти невесомо коснулись воспалённой кожи. Акари вздрогнула, но уже чуть позже, облегченно и едва заметно выдохнула. Холод действительно был — но не резкий, а приятный, обволакивающий. И под этим холодом — тепло подушечек пальцев, которые двигались медленно, бережно, словно не след от укуса смазывали, а выводили на коже какой-то тайный узор. Прикосновения задерживались чуть дольше, чем нужно, и Акари поймала себя на том, что почти перестала дышать. — Вы… вы сами? — прошептала она, не узнавая собственный голос. — А кто же? — отозвалась Мико всё с той же мягкой усмешкой, не прерывая своего занятия. — Не доверю я жрицам такое деликатное дело. Пойдут слухи, а мне репутация дорога. Представляешь заголовок в завтрашней «Бюллетени Яэ»? «Верховная жрица покусала юную деву: подробности внутри». Кошмар. Она говорила небрежно, шутливо, но пальцы двигались с заботой, которой Акари никак не ожидала. Мазь приятно холодила, успокаивая жжение, а подушечки пальцев всё так же задерживались на коже — будто случайно, но Акари уже начала сомневаться в случайности. Закончив с шеей, Мико перешла к царапинам на плече — там, где край кимоно сполз вниз, открывая ещё несколько отметин. Она провела по ним с той же тщательностью, и в этом жесте не было ни намёка на неловкость. Только спокойная, уверенная забота — и лёгкий, едва уловимый намёк на что-то большее. — Значит, так, — произнесла она, не прерывая своего занятия. — Раз ты не можешь рассказать всего, расскажи малое. Твоё имя — настоящее? Акари? — Да. Акари. — Девушка помедлила, прежде чем добавить: — Фамилии у меня… нет. Вернее, я её не ношу. — Почему? Акари опустила взгляд на свои руки, всё ещё сжимавшие край одеяла. — Потому что она бы привлекла внимание. Такое, которое мне не нужно. — Хм. Разумно. — Мико закрыла баночку и, поднявшись, вернулась на своё место. Движения её были неторопливы, но в глазах зажёгся новый огонёк интереса. — Тогда другой вопрос. Та шпилька. Символ на ней — переплетённые листья и камень цвета грозового неба. Я видела его раньше. Очень, очень давно. Не спрашиваю, откуда он у тебя. Спрошу иначе: он опасен? Для тебя? Для меня? Для окружающих? Акари задумалась. Вопрос был сложнее, чем казался на первый взгляд. — Нет, — ответила она наконец, и голос её прозвучал тише, но твёрже, чем раньше. — По крайней мере, пока он у меня. В чужих руках — не знаю. — Она на мгновение замялась, коснулась груди, где под тканью лежала шпилька. — У нас… в семье говорили, что она не причинит вреда тому, в ком течёт нужная кровь. А для остальных… Акари не закончила фразу, лишь неопределённо повела плечом. — Я не знаю подробностей. Правда, не знаю. Просто всегда так говорилось. И я всегда носила её при себе. Поэтому, наверное, я всё ещё жива. Она замолчала, подбирая слова. Потом добавила — тише, словно выдавливая из себя то, что не хотела произносить вслух: — Но меня ищут. Я не знаю кто. Не знаю, зачем им шпилька, если она работает только у меня. Может, они тоже не знают. А может, знают что-то, чего не знаю я. Но ищут. Всегда ищут. Щёки снова начали теплеть. Она опустила глаза. Кровь рода, древняя реликвия, погоня. Она говорила всё это Верховной жрице — кицунэ, прожившей пять веков, — и собственные слова казались ей сбивчивым бредом. — Простите, — пробормотала Акари. — Это, наверное, звучит как полная ересь. Но Яэ Мико не смеялась. Она смотрела на неё — внимательно, без тени привычной иронии, — и в фиолетовых глазах читалось что-то, чего Акари не могла распознать. Не насмешка. Не снисхождение. Скорее… узнавание? — Ересь? — повторила Мико задумчиво. — Знаешь, за жизнь я слышала много ереси. И поверь мне, твои слова — далеко не самая безумная из них. Более того… — Она чуть склонила голову, разглядывая девушку так, словно видела её впервые. — Кровь как ключ к древнему артефакту. Это не ересь, маленький цветочек. Это старый, очень старый принцип. И если в тебе действительно течёт та самая кровь… Она не закончила. Вместо этого взяла чашку и сделала крошечный глоток, не сводя глаз с Акари. — И давно ищут? — спросила она наконец. — Пять веков. Может, дольше. — Акари пожала плечами. — Я не знаю точно. Семья передавала только то, что нужно для выживания. Не историю. Повисла пауза. Яэ Мико улыбнулась, но улыбка эта была невесёлой — скорее, усталой. — Пять веков — это почти мой возраст. И ты хочешь сказать, что всё это время кто-то охотится за безделушкой, которая сейчас лежит за пазухой у девочки из таверны? — Я не из таверны, — тихо возразила Акари. — Я туда устроилась месяц назад. Работаю. Подаю саке и мою посуду. Это… прикрытие. — От кого? — От всех. Мико помолчала, переваривая услышанное. Потом взяла чашку и сделала глоток уже остывшего чая. — Знаешь, Акари, — произнесла она задумчиво, — Я прожила на свете достаточно долго, чтобы распознавать ложь за версту. И сейчас ты не лжёшь. Но ты и не договариваешь. И это интригует меня куда больше, чем хотелось бы. — Я не могу… — Я поняла. Не можешь. — Мико подняла руку, останавливая её. — Но давай сделаем так. Ты останешься здесь на несколько дней. Нет-нет, не спорь. Во-первых, тебе нужно восстановиться. Во-вторых, у тебя на шее произведение искусства, которое будет заживать минимум три дня, и ходить с ним по городу — всё равно что кричать на каждом углу: «Я спала с Верховной жрицей!» Если ты, конечно, не хочешь именно этого. Акари подавилась воздухом и закашлялась. — Вот видишь, — усмехнулась Мико. — В-третьих, если за твоей шпилькой действительно кто-то охотится, храм Наруками — самое безопасное место в Инадзуме. Сомневаюсь, что даже самые отчаянные охотники сунутся сюда. И в-четвёртых… — она выдержала паузу, — Мне скучно, Акари. Пятьсот лет — долгий срок, и развлечения, достойные меня, попадаются всё реже. А ты — определённо достойное развлечение. — Вы говорите обо мне как об игрушке, — пробормотала Акари, но в голосе её не было злости. Только усталость. — О нет, — Мико покачала головой. — Игрушки мне быстро надоедают. А ты… загадка. И я хочу её разгадать. Но без спешки и насилия. Постепенно. Как хороший лёгкий роман, в котором читаешь главу за главой, смакуя каждое слово. Она поднялась, давая понять, что разговор окончен. — Сейчас придёт жрица и проводит тебя в гостевые покои. Там есть горячая ванна и чистая одежда. Отдыхай. А вечером, если захочешь, можем выпить чаю. Без саке. Я, пожалуй, на какое-то время воздержусь от спиртного. Акари тоже встала, всё ещё прижимая к груди баночку с мазью. Она чувствовала себя выжатой как лимон, но странное тепло разливалось где-то под сердцем. Тепло от того, что её не выгнали. Не допрашивали с пристрастием. Не пытались отобрать шпильку. И ещё — от того, как Мико сказала «развлечение». Не «игрушка». Не «добыча». Развлечение. Для кицунэ, прожившей пять веков, это, кажется, было почти комплиментом. — Спасибо, — сказала она искренне. — Пока не за что, — отозвалась Мико, уже направляясь к двери. — Подыграешь мне, сказав спасибо, когда я распутаю твою тайну. А сейчас прошу меня простить — мне нужно в издательство. Редактор прислал рукопись, которую я должна была прочитать вчера. Но кое-кто отвлёк меня своим обществом, и теперь я в долгу перед литературой Инадзумы. На пороге она обернулась и бросила через плечо: — Ах да, Акари. Насчёт прошлой ночи. Раз уж мы обе ничего не помним… предлагаю считать, что это было великолепно. — Она выдержала крошечную паузу, и уголки её губ дрогнули в уже знакомой лукавой усмешке. — Хотя, знаешь… если вдруг захочешь освежить мне память, я не против повторить. Вдруг на этот раз запомню. Акари издала сдавленный звук — нечто среднее между стоном и смехом — и торопливо отвернулась к окну. Щёки снова горели, но уголки губ против воли ползли вверх. Яэ Мико тихо рассмеялась и вышла, оставляя за собой лишь шлейф аромата сакуры, грозового неба — и обещание, что скучно не будет. Дверь закрылась, оставляя Акари одну в просторных покоях, пахнущих благовониями и чаем. Тишина после ухода Мико казалась почти оглушительной — или, может быть, это просто в ушах всё ещё звенел её мелодичный смех. Акари постояла несколько секунд, глядя на закрытую дверь. Потом медленно, всё ещё не веря в происходящее, выдохнула. Она жива. Она в безопасности. Она только что позавтракала с Верховной жрицей, и та, кажется, не собирается сдавать её страже. Или выпытывать тайны пытками. Или… повторить прошлую ночь. По крайней мере, пока. Хотя — кто знает? С этой кицунэ ни в чём нельзя быть уверенной. Ведь, Яэ Мико и без пыток была опасна. Опасна своим обаянием, своим умом, своей непредсказуемостью. И тем, как она прикасалась к её шее — осторожно, бережно, словно не кусала эту шею несколько часов назад, а рисовала на ней картину кистью. Акари коснулась шпильки за пазухой. Холод металла привычно отрезвлял, но сегодня к нему примешивалось что-то новое. Любопытство? Надежда? Или просто усталость от многолетнего бега? Она не успела додумать — дверь мягко отворилась, и на пороге возникла юная мико. Сложив руки в рукавах, она поклонилась и звонким голосом произнесла: — Госпожа, прошу следовать за мной. Гостевые покои готовы. Горячая ванна ожидает вас. Акари в последний раз оглянулась на опустевшую комнату — на низкий столик с остатками завтрака, на фарфоровую баночку, которую Мико так и оставила на татами, — и вдруг поймала себя на том, что улыбается. Устало и растерянно, и это показалось ей очень странным. Чары кицунэ? Акари покачала головой от это абсурдной мысли. Хотя кто знает. — Иду, — сказала она и шагнула к двери. «Кажется, я всё-таки вляпалась», — мелькнуло в голове. Но эта мысль больше не пугала.
