Мой Капитан

Я буду помнить тебя даже если мои глаза зальет соленая вода, а сердце перестанет биться. Любовь сильнее смерти, но память — страшнее ада.

Над океаном сгущались сумерки цвета запекшейся крови. Чонгук стоял у штурвала, но его руки лишь едва касались его, позволяя «Семи ветрам» самому выбирать путь среди ленивых волн. Ветер трепал полы его тяжелого капитанского кителя, принося с собой запах соли, грядущей бури и... чего-то невозможного. Запаха чужого парфюма с нотками сандала, который должен был исчезнуть навсегда год назад, вместе с затонувшим «Золотым рассветом». — Опять ты мне снишься, — хрипло шепчет Чонгук, не оборачиваясь. Он сжимает рукояти штурвала так сильно, что костяшки белеют. В голове вспышками проносятся те первые, страшные месяцы после крушения «Золотого рассвета». Первое время Чонгук думал, что сходит с ума. Тэхён не явился ему величественным призраком сразу в полный рост. Нет, он просачивался в реальность по каплям, изматывая и без того истерзанную душу. Сначала это были звуки: скрип половиц в пустой каюте, который в точности повторял его неспешную, уверенную походку. Потом — мимолётные тени. Чонгук резко оборачивался у штурвала, чувствуя на затылке холодный взгляд, но видел лишь колыхание тумана и пустую палубу. Он не просто пугался. О, он задыхался от этого первобытного ужаса, когда среди ночи, замёрзший до смерти на палубе, просыпался от ощущения чужих рук на своём теле. Он вскакивал, хватался за саблю, рубил пустоту, выкрикивая имя, которое океан давно должен был переварить. Ему казалось, что это не возлюбленный, а морской демон, решивший поглумиться над его горем. — Уходи! — кричал он в пустоту, срывая голос. — Ты мертв! Дай же и мне умереть! — Умереть? — еле заметный фантом плавно обвёл рукой пустую палубу, и за его пальцами потянулся серебристый след. — Ты это называешь «умереть», Чонгук-и? Пытаться утопить горе в дешёвом роме, пока в бутылках не останется ничего, кроме пустоты и твоей собственной злости? Или, может, ты хочешь сказать — убить себя? Чонгук почувствовал, как от его присутствия иней покрывает воротник мундира. — Ты думаешь, если ты проткнёшь свое сердце или шагнёшь за борт, это станет концом? — призрак словно заглянул ему в глаза, и в его взгляде на мгновение вспыхнула прежняя, капитанская твердость. — Это было бы слишком просто. Бросить корабль, бросить команду, предать себя... Ты не ищешь смерти, Капитан. Ты ищешь забвения. Но пока я здесь — я не дам тебе забыть, какова цена жизни, которую я отдал. Чонгук сжал кулаки, чувствуя, как ярость мешается с рыданиями. — Уходи... Ты! Нет, пожалуйста... Этого не может быть… Тебя не должно быть здесь! Он ждал тишины, ждал, что видение растворится, но любимый голос проникал под самую кожу. — Неужели, Капитан? — в призрачном тоне не было злости, только бесконечная, печальная покорность. — Ты забыл, как на коленях умолял океан вернуть меня? Как звал моё имя в каждом порту, в каждой тёмной подворотне, где пытался забыться? Воздух вокруг Чонгука застыл, превращаясь в лёд. — Я всегда выполнял твои приказы, Гук-и. А ты — мои. Ты звал — я пришел. Ты просил не оставлять тебя одного в этой темноте — и я остался. Я здесь только потому, что ты сам не даёшь мне уйти. Твой крик «уходи» сейчас… он тише, чем твой шёпот «останься», который я слышу каждую секунду, пока твоё сердце бьётся. — Не уходи... — Чонгук упал на колени, захлёбываясь от слёз. — Пожалуйста, не уходи… И капитан Ким Тэхён не уходил. Он стал его тенью. Когда «Семь ветров» попадали в мертвый штиль и команда начинала роптать, Чонгук сидел на палубе, прислонившись спиной к мачте, и вдруг чувствовал невероятное, невозможное тепло. Будто кто-то невидимый набрасывал ему на плечи тяжелый китель и шептал прямо в ухо — без слов, одним лишь вибрирующим ощущением: «Жди. Ветер придет». И ветер приходил. Постепенно страх выветрился, сменившись болезненной зависимостью. Чонгук перестал запирать каюту. Он начал оставлять на столе второй бокал с ромом и часами говорить в пустоту, рассказывая о пройденных милях. К своему бокалу с тех пор он больше не притрагивался. Тэхён проявлялся всё чётче. Сначала как туман, потом как серебристый силуэт у борта корабля. Он никогда не помогал тянуть канаты или держать штурвал физически, но его присутствие стало для Чонгука единственной опорой. Как опытный капитан, Чонгук и сам в глубине души знал верное решение, ведь море было его жизнью долгие годы. Но его личной трагедией стало то, что он перестал доверять себе и реальности. В самые чёрные штормы, когда волны грозились разнести судно в щепки, Чонгук видел его — спокойного и неподвижного среди хаоса. Тэхён стоял на самом носу корабля, указывая путь своим сиянием, и Чонгук вёл фрегат за ним, веря призраку больше, чем компасу. — Капитан, при всём уважении, мы идём прямиком в пасть дьявола! — голос первого помощника дрожал от смеси ярости и суеверного страха. На палубе «Семи ветров» воцарилась мертвая тишина. Матросы замерли у снастей, бросая косые взгляды на мостик. Они видели своего капитана: осунувшегося, с лихорадочным блеском в глазах, который уже полчаса не сводил глаз с пустого места справа от штурвала. Чонгук выглядел так, будто вел светскую беседу с самим туманом. — Курс прежний, — бросил Чонгук, даже не повернув головы. — Но впереди рифы! И мы сбились с курса! Нам нужно лечь на другой галс! Карта говорит… — Карта лжёт! — Чонгук резко обернулся, и помощник непроизвольно отступил на шаг. — Ты видишь только то, что нарисовано тушью на мёртвом пергаменте. А он… он видит само море. Офицер сглотнул, глядя в ту точку, куда направлен взор Чонгука. Там не было ничего, кроме солёных брызг и ночного марева. Матросы внизу торопливо крестились, кто-то шептал молитву святому Эльму, а кто-то сжимал рукоять ножа. Для них Чонгук — одержимый, который ведёт их на дно вслед за своим призрачным любовником. В этот момент Тэхён, видимый лишь Чонгуку, сделал ленивый шаг вперёд. Он прошёл сквозь тело помощника, словно того и не существует, и его призрачная фигура на мгновение слилась с силуэтом живого человека. Тэхён положил прозрачную, сияющую ладонь на плечо офицера, и Чонгук увидел, как того пробирает мгновенный озноб — он передернул плечами, не понимая, откуда взялся этот могильный холод. — Слушай ветер, Гук-и, — голос Тэхёна звучал прямо под черепом, мягкий и тягучий, как патока. — Он пахнет приближающейся бурей, которая пронесёт нас над рифами, если ты не струсишь. Тэхён улыбнулся той самой дерзкой улыбкой, от которой у Чонгука когда-то перехватывало дыхание. Ему было жизненно необходимо слышать этот призрачный, но такой родной голос, чувствовать крепкую руку на плече. Это было его единственным спасением перед лицом одиночества. — Вы слышали приказ! — рявкнул Чонгук, возвращаясь к штурвалу. — И если кто-то ещё раз рискнет оспорить мое видение… я лично отправлю его проверять, насколько глубоко здесь дно. Он перехватил штурвал, и ему казалось, что поверх его пальцев ложатся другие — длинные, тонкие и ледяные. Команда попятилась, в ужасе осознавая: их капитан больше не принадлежит миру живых. Он слушает советы мертвеца, и это единственное, чему он теперь доверяет. Никто не знал, но тому были причины. Ведь его Капитан не раз спасал ему жизнь. Небо над «Семью ветрами» раскалывалось надвое, извергая потоки ледяной воды. Океан больше не казался живым — это был разъярённый зверь, решивший проглотить дерзкую щепку, посмевшую идти наперекор течению. Грохот волн заглушал крики матросов, а вспышки молний на мгновение выхватывали из тьмы хаос, творящийся на палубе. Чонгук не успел среагировать. Огромный вал, выше мачт, обрушился на корму с силой пушечного ядра. Удар сбил его с ног, вырывая штурвал из рук. Скользкое, залитое пеной дерево ушло из-под подошв, и Чонгука потащило по наклонной палубе прямо к лееру, за которым — только ревущая бездна. — Дьявол! — вскрикнул он, захлёбываясь солёной водой, судорожно пытаясь зацепиться пальцами за выступы, но ногти сорвались, оставляя кровавые борозды на мокром дубе. В момент, когда его тело уже наполовину зависло над пропастью, а океан раскрыл свою пасть, Чонгук почувствовал это. Сначала — резкий толчок холода, от которого перекрыло дыхание. А затем — сотни, тысячи невидимых пальцев. Они впились в его мундир, обхватили предплечья, держали за лодыжки. Это были не человеческие руки, а ледяные тиски, материализовавшиеся из самого тумана. Десятки прозрачных теней облепили его, удерживая на краю, буквально пригвождая к палубе вопреки всем законам физики. Тэхён стоял над ним, единственный неподвижный в этом безумии. Его волосы не колыхал ветер, его плащ не намокал от дождя. Он наклонился к самому лицу Чонгука, и его голос — мощный, лишенный земной слабости — громом перекрыл рёв стихии: — ВСТАВАЙ, КАПИТАН! КВАРТОВЫМ НА РЕИ! ПРАВО РУЛЯ, ЧЁРТ ВАС ДЕРИ! Этот крик ударил Чонгука в самое сердце, заставляя кровь закипеть. Ведомый этой призрачной силой, он вскочил, чувствуя, как холодные ладони буквально подталкивают его в спину, возвращая к штурвалу. Он вцепился в рукояти, и в ту же секунду ощутил знакомый вес — Тэхён встал прямо за его спиной, накрывая ладони Чонгука своими. Вместе они провернули тяжелое колесо. Корабль застонал, сопротивляясь, но под двойным напором живого и мертвого смирился, разрезая волну. Чонгук засмеялся сквозь слезы и соль, чувствуя, как призрачный капитан направляет каждое его движение, удерживая фрегат на плаву в самом сердце ада. Это была их тайная жизнь на двоих: один был из плоти и боли, другой — из соли и света. Тэхён стал его личным маяком, его негласным вторым капитаном, который не давал ему опустить руки, когда океан становился слишком тяжёлым бременем. — Чудо безумца, — в один голос шептали матросы, когда кораблю в очередной раз удавалось избежать смерти.

…

И только сегодня Чонгук понял, что эта поддержка была не только спасением, но и прощанием. Последним. Окончательным прощанием. И теперь, чувствуя знакомый запах сандала, Чонгук уже не боится. Он лишь хочет, чтобы этот момент длился вечно. Он знает: если повернет голову слишком резко, видение растворится соленой пеной. Но присутствие за спиной слишком осязаемо. Он чувствует этот взгляд: глубокий, пронзительный, принадлежавший человеку, который командовал морями так же легко, как Чонгук — своим сердцем. «Любить только его» — безоговорочный приказ. Любить сильнее океана. — Это не сон, Капитан, — раздаётся тихий, бархатный голос, от которого по коже бежит дрожь. Чонгук медленно оборачивается. У леера, окутанный призрачным, едва заметным сиянием, стоит Тэхён. Он выглядит так же, как в их последний день: те же непокорные волосы, та же уверенная линия плеч, его капитанский мундир безупречен, словно он не уходил на дно под рев шторма, а только что вышел из своей каюты. Только его кожа пугающе бледная, а в волосах запутались капли, которые не высохнут никогда. — Ты снова здесь… — шепот Чонгука срывается, превращаясь в хрип. — Или это я окончательно сошел с ума? Тэхён не отвечает, лишь чуть склоняет голову набок, и в его глазах, лишенных привычного живого блеска, отражается бескрайняя чёрная вода. Чонгук делает шаг. Один, короткий, почти трусливый. Он знает, что должен держаться на расстоянии, чтобы сохранить иллюзию, но голод в груди сильнее здравого смысла. Он медленно, с дрожью в каждом суставе, протягивает руку. Его пальцы замирают в миллиметре от призрачной скулы Тэхёна. На мгновение разум обманывает его: кажется, что от кожи веет тем самым теплом, которое всегда согревало. Он закрывает глаза и делает последнее движение, касаясь лица. Реальность бьёт под дых. Вместо мягкой кожи Чонгук чувствует резкий, обжигающий холод. Его пальцы без сопротивления проходят сквозь мерцающий силуэт, словно он опустил руку в ведро со льдом или в самую сердцевину зимнего тумана. Это не пустота — это физически ощутимая стужа, от которой мгновенно немеют кончики пальцев, а по предплечью разбегаются болезненные иголки. Чонгук резко вдыхает, его плечи дергаются от этого ледяного укуса, но он не отнимает руки. Напротив, он погружает ладонь глубже в этот призрачный свет, пытаясь ухватиться хотя бы за этот мороз. — Даже так… — всхлипывает он, глядя, как его собственная плоть становится серой в сиянии фантома. — Даже таким холодным… не уходи. Не оставляй меня… Тэхён смотрит на него с невыносимой печалью, и Чонгуку кажется, что по призрачной щеке, сквозь которую прошла его рука, пробегает судорога. Он здесь. Он рядом. Но между ними — целая вечность ледяной воды, которую не перейти живому. Чонгук смотрит на прозрачные ладони Тэхёна, и в груди фантомной болью вспыхивают воспоминания о том, какими эти руки были на самом деле. Каким был он.

…

Чонгук помнил этот жар. Помнил, как в капитанской каюте, когда за бортом бесновался шторм, между ними вспыхивал пожар пострашнее любого порохового склада. В тот день фрегат ощутимо кренился на левый борт, встречая очередную волну. В капитанской каюте скрипело всё: от тяжелых книжных шкафов до массивной люстры под потолком. Чонгук стоял перед небольшим зеркалом, пытаясь укротить опасную бритву, но качка превращала обычное утро в игру со смертью. — Капитан, вы слишком напряжены. Море чувствует ваш страх перед сталью, — раздается за спиной низкий, обволакивающий голос. Тэхён подходит бесшумно, несмотря на шторм. Его руки ложатся на плечи Чона — тёплые, тяжёлые и абсолютно реальные. Он мягко, но настойчиво забирает бритву из пальцев Чонгука и кивком указывает на стул. — Садитесь. И не вздумайте спорить. Если вы вскроете себе горло, кто будет вести нас к сокровищам? А я еще не готов становиться капитаном этого дырявого корыта. Мне бы своё не потопить, — усмехается. Чонгук оседает на стул, тяжело вздохнув. Тэхён устраивается сзади, обхватывая его бедрами, прижимаясь всем телом к спине, создавая в этой качающейся комнате островок странной, порочной стабильности. Он наносит густую пену на челюсть Чонгука, и его пальцы задерживаются на коже чуть дольше, чем нужно. Сталь касается горла. Лезвие скользит по намыленной коже медленно, ювелирно. Чонгук замирает, боясь пошевелиться, глядя в зеркало. Там их взгляды встречаются. В глазах Тэхёна пляшут черти: он намеренно задерживает острую кромку прямо над сонной артерией, чувствуя, как сбивчиво и часто бьётся пульс под его пальцами. Это не угроза. Скорее, их личный сорт прелюдии. — Вы так красиво пульсируете под моей рукой, Капитан, — шепчет Тэхён прямо в ухо, обжигая разум своим горячим дыханием. Закончив, он откладывает бритву, но не отстраняется. Вместо этого он стирает остатки пены пальцем и тут же слизывает их, не сводя глаз с Чонгука. В следующую секунду он рывком разворачивает стул и вжимает Чонгука в стену каюты. Целует жадно, пачкаясь в остатках мыла, пробуя на вкус и ром, и соль, и саму жизнь. В тот момент Чонгук верил: пока эти руки держат его, никакая бездна не посмеет их разлучить. В великому несчастью, она посмела. Тэхён потащил и вжал Чонгука в стол, и плевать им обоим было на драгоценные карты и приборы, что летели к чертям на пол, под сапоги. Стоя сейчас под багровым небом на холодной палубе, Чонгук закрыл глаза, и реальность тут же проиграла памяти. И вот он снова там, в душном полумраке каюты. Снаружи беснуется шторм, фрегат всё громче стонет под ударами волн, но здесь, внутри, буря куда страшнее. Тэхён толкает его назад, и Чонгук с глухим стуком впечатывается лопатками в штурманский стол. Карты, над которыми он корпел часами, с шелестом разлетаются в стороны, но это не имеет значения — сейчас единственная важная карта проложена кончиками пальцев Тэхёна по его коже. Порой чувства сильнее любого долга. Тэхён не просто раздевает и ласкает его — он крадет его дыхание. Грубые ладони, пропахшие табаком и морем, забираются под рубашку, и Чонгук выгибается навстречу этому обжигающему холоду, который мгновенно превращается в пожар. — Смотри на меня, — приказывает Тэхён, и его голос вибрирует где-то внизу живота Чонгука. — В мои глаза, Гук-и. Ты видишь в них любовь? «Я видел в них целую жизнь, любимый» — тихий шепот растворяется в настоящем кровавом мареве. Тэхён впивается в его губы. Поцелуй злой и собственнический, со вкусом горького рома и отчаянной жажды. Он хватает Чонгука за ягодицы, подтягивая ближе, заставляя почувствовать всю остроту их близости через ткань чужих панталон. Чонгук стонет в его рот, пальцами судорожно вцепившись в расшитый мундир Тэхёна, сминая дорогую ткань, пытаясь стать с ним одним целым. Когда Тэхён опускается ниже, оставляя влажный, горячий след на его шее, Чонгук запрокидывает голову, ударяясь затылком о край стола, но боли нет. Есть только невыносимое, тягучее наслаждение. Тэхён кусает нежную кожу прямо над ключицей, помечая его как свою территорию, и шепчет прямо в пульсирующую жилку: — Ты мой. До последнего вздоха, до последней щепки этого корыта. Ты принадлежишь мне. В их каюте всегда пахло деревом, потом и сексом. Каждое движение Тэхёна казалось вызовом самой смерти. Под напором этих рук воля Чонгука плавилась, превращаясь в чистую, первобытную страсть, где нет капитанов по званию, а есть только два тела, пытающихся утонуть друг в друге раньше, чем их заберёт океан. Чонгук до сих пор слышит этот шорох пергамента, тонущий в хриплых стонах. Пальцы Тэхёна тогда путались в его волосах, тянули, заставляя запрокинуть голову, а поцелуи были… безрассудны и… волшебны. Тэхён целовал так, словно хотел оставить клеймо на самой душе, чтобы даже дьявол на дне морском знал: этот капитан занят. И этот капитан — самый опасный шторм. Резким движением Чонгук обхватывает Тэхёна за шею, тянет на себя и, коротким толчком в грудь, заставляет того осесть на край массивного стола. Карты окончательно сдаются, осыпавшись к их ногам, словно ненужная шелуха. Тяжелый ремень с глухим лязгом летит следом. Теперь Чонгук возвышается над ним, тяжело дыша и чувствуя, как адреналин мешается с безумным желанием. Он втискивается между разведенных бедер Тэхёна, ощущая коленями грубую ткань его кюлот. Запускает пальцы в густые волосы, сжимая их у самых корней, заставляя Капитана смотреть на него снизу вверх с этой его вечной, пьянящей полуухмылкой. Она всегда была для Чонгука красной тряпкой. И в этот раз он не выдерживает. Это просто невозможно. — Ты слишком много болтаешь для того, кто сейчас в моей власти, — рычит Чонгук, и его голос срывается на низкий хрип. — На моём корабле. — Даже в любви… — дыхание у Кима сбивается, он млеет от чувств, а кончики пальцев дрожат. — Даже в любви ты остаёшься капитаном. — Только твоим. — Только моим. Чонгук наклоняется, сминая губы Тэхёна в поцелуе, который больше напоминает схватку. Кусает его, пробует на вкус, вырывая из чужого горла низкий, гортанный стон. Сильные руки Тэхёна собственнически ложатся на его талию, притягивая вплотную, так, что между ними не остаётся даже воздуха. Чонгук отстраняется лишь на мгновение, чтобы поймать этот взгляд. Тот темный, затуманенный страстью, в котором отражается только он, его Капитан. Он медленно проводит ладонью по груди Тэхёна, чувствуя, как бешено колотится его сердце, и опускается ниже, к завязкам на штанах. — Смотри на меня, — выдыхает Чонгук ему в самые губы, возвращая его же слова. — Смотри, как я забираю то, что принадлежит мне по праву. В этот момент, под скрип обшивки и рёв океана, Чонгук не просто смакует его тело — он впечатывает себя в его память, выжигая на изнанке век Тэхёна свой силуэт. Он двигается уверенно, властно, немного грубо и пьяно, заставляя Тэхёна выгибаться под собой, вцепляться пальцами в края стола так, что дерево жалобно стонет. Он — закон на этом корабле. Закон, написанный рукой его любимого. Полы тэхёнова кителя он раскидывает в стороны, рубашку — туда же. Любуется медовой кожей, жадно проходится по ней рукой, достигая горла. Сжимает его, потому что имеет право. А там, внизу, Тэхён с наслаждением сжимает его всем телом в ответ. Потому что его Капитану это нравится. «Он был моим. Всегда бы был только моим». В каюте, где отныне только холод, всегда становилось душно, запахи соли, кожи и раскаленного желания смешивались в один дурманящий коктейль, который выпивал их обоих досуха. А ночи на палубе… Когда море затихало, превращаясь в зеркало для звезд, они оставались одни. Тэхён притягивал его к себе, укрывая тяжелым кителем одного на двоих, и его губы — тогда еще влажные, живые — касались шеи Чонгука, оставляя дорожку из нежности и соли. Тэхён, наверняка, был зависим от поцелуев в шею. Мог целовать её долго и сладко, наслаждаясь и заводясь только от того, что делает. Переходил к ушам, спускался к плечам, но всегда возвращался в губы. Под этим небом, в окружении бесконечной воды, Чонгуку казалось, что они единственные живые существа во вселенной. Тэхён смеялся ему прямо в губы, обещая, что ни одна буря не в силах их разлучить. — Ты обещал... — сорвалось с губ Чонгука сейчас, в ледяной тишине настоящего. Он помнил вкус тех поцелуев так отчетливо, что рот сводило судорогой. Но теперь, пытаясь уловить хотя бы отголосок былого тепла, его охватывал лишь ледяной холод. Тот огонь, что грел их под скрип мачт, превратился в пепел, который Чонгук теперь бережно нёс над бездной, не в силах развеять по ветру. Он помнил, как Тэхён умел подчинять одним лишь шёпотом. В тесной каюте «Золотого рассвета», когда стены казались слишком узкими для них двоих, Тэхён ловил его взгляд и низко, с хрипотцой, от которой внутри всё завязывалось тугим узлом, выдыхал прямо в губы: — Мой маленький, маленький капитан... Ты можешь командовать всем флотом мира, но здесь, в этой темноте, ты принадлежишь только мне и морю. Чонгук помнил, как горела кожа под пальцами Тэхёна, когда тот бесцеремонно расстёгивал пуговицы его мундира, не сводя глаз, в которых плясали морские черти. — Не смей закрывать глаза, Гук-и. Смотри, как я тебя сильно люблю, — шептал он, впиваясь в шею и оставляя метки, которые Чонгук потом неделями прятал под высоким воротником, чувствуя себя помеченным самой стихией. Помнил тот невыносимый жар, контрастирующий с ледяным ливнем за окном. Чонгук пытался что-то возразить, отстоять своё право лидера, но Тэхён пресёк это одним движением. Он рывком развернул Чонгука спиной к себе, нагнул и вжал его грудью в стол. «Дьяволы...» — Помолчи, Капитан, — выдыхает Тэхён, и от этого низкого, вибрирующего тона у Чонгука по позвоночнику пробегает электрический разряд. — Сегодня ты не отдаешь приказы. Тэхён одним резким движением срывает с собственной шеи шёлковый платок. Он перехватывает запястья Чонгука за спиной, стягивая их узлом не слишком туго, но достаточно крепко, чтобы Чонгук почувствовал свою полную беспомощность. Шёлк холодит кожу, подчеркивая жар пальцев Тэхёна. Чонгук пробует дёрнуться, но Тэхён наваливается сверху, придавливая его своим весом к столу, прямо на разложенные карты архипелагов. — Смотри, Гук-и, — приказывает Тэхён, кусая его за мочку уха. — Видишь, как море бесится? Оно хочет нас поглотить. Тэхён берёт его за волосы и поднимает его голову, заставляя смотреть в зеркало, висящее напротив. В тусклом свете ламп Чонгук видит себя — со спутанными волосами, связанными руками и расширенными зрачками — и Тэхёна, который возвышается над ним, словно само воплощение стихии. Тэхён срывает с него одежду и, особо не церемонясь с подготовкой, входит в него резко и властно, заставляя Чонгука закусить губу до крови, чтобы не закричать. Он берет его так, словно забирает самое ценное сокровище с тонущего судна. Чонгук чувствует, как его воля плавится под этим напором. Он вцепляется пальцами в собственные ладони, связанные за спиной, выгибаясь навстречу каждому толчку. — Чей ты, Капитан? — шепчет Тэхён, срываясь на хрип, и его руки собственнически сжимают бедра Чонгука, оставляя на бледной коже красные следы. В этой каюте, под грохот волн и скрип дерева, Чонгук окончательно признает поражение. Он принадлежит этому человеку больше, чем морю, больше, чем самому себе. И когда пик наслаждения накрывает их обоих, словно девятый вал, Чонгук готов утонуть в этом чувстве, лишь бы Тэхён никогда не развязывал этот морской узел. А после на палубе, под равнодушными звездами, Тэхён мог прижать его спиной к лееру, так чтобы сама проклятая бездна завидовала, и жадно шептать: — Если мы пойдем ко дну, я не отпущу тебя даже там. Буду целовать тебя, пока лёгкие не зальет соленая вода. Ты — мой единственный шторм, из которого я не хочу спасаться.

…

— Почему ты здесь? — Чонгук делает ещё одну попытку, протягивая руку, но пальцы проходят сквозь холодный туман там, где должно было быть плечо возлюбленного. — Забери меня. Я устал вести этот корабль в никуда. Без твоего маяка я просто блуждаю в темноте. Тэхён печально улыбается. В его глазах отражаются все созвездия, которые они когда-то считали вместе, стоя на палубах своих кораблей, идущих борт о борт. Он медленно поднимает руку, касаясь щеки Чонгука. Тот не чувствует тепла, только легкое онемение, словно к лицу приложили льдинку. — Мой океан теперь тихий, Чонгук-и. Там нет ветра, нет боли. Но твой фрегат еще полон жизни. Твои паруса еще жаждут штормов, — Тэхён качает головой, и его силуэт начинает медленно растворяться, сливаясь с наступающим туманом. — Не уходи! — Чонгук рвётся к нему, но хватает лишь пустоту. Горячие слёзы льются из его глаз. — Я не могу без тебя… Не могу! — Я хочу уйти... — Тэхён замирает, становясь почти прозрачным, и в его глазах, лишённых земного тепла, отражается такая бесконечная усталость, что у Чонгука перехватывает дыхание. — Время пришло. — Н-нет.. я… останься… останься же со мной… — Почему, Чонгук-и? — голос призрака звучит совсем не в ушах, а где-то в самой груди, раня тихой болью. — Почему ты продолжаешь звать меня назад? Чонгук замирает, глотая соленые капли, стекающие по губам. — Потому что я мертв без тебя! — вопит он в лицо шторму. — Этот корабль, это море… Всё это прах, если тебя нет рядом! Тэхён медленно качает головой, и призрачное сияние вокруг него дрогнет. — Нет. Ты жив. Твоё сердце бьётся так громко, а мысли и тоска так бесконечны, что мешают мне спать на дне, — он делает полшага вперёд, и Чонгук чувствует знакомый ледяной укол в груди. — Отпусти меня. Перестань греть мои ладони своей болью. Позволь мне стать частью океана, а не твоим вечным проклятием. Чонгук смотрит на него, и перед глазами всё плывёт. Он вспоминает их рассветы и закаты, их клятвы, сражения и победы. Он вспоминает смех Тэхёна… живой и громкий. Он наконец понимает: удерживая призрака, он мучает его так же сильно, как и самого себя. Он заставляет его вечно стоять на этом холодном мостике, вместо того чтобы дать обрести покой. Стиснув зубы так, что хрустнули челюсти, Чонгук медленно разжимает пальцы, которые до этого судорожно сжимали пустоту там, где должен был быть рукав кителя Тэхёна. — Ты простишь меня? — голос Чонгука ломается, становясь совсем тонким. Он смотрит в эти пустые, мерцающие глаза, и перед внутренним взором снова и снова крутится та ночь: обломки «Золотого рассвета», ледяная вода и рука Тэхёна, ускользающая из его пальцев. Чонгук день изо дня нёс это в себе, как свинец в желудке. Он винит себя за то, что выжил. За то, что не прыгнул следом. За то, что до сих пор дышит этим соленым воздухом, который Тэхён больше не сможет вдохнуть. Капитан ждёт. Его призрачный силуэт на мгновение становится чётче, словно сама сила чувств Чонгука напитала его плотью. Он медленно поднимает руку, и, хотя Чонгук чувствует лишь привычный холод, движение такое нежное, будто Тэхён утирает слезы с его щек. — Я тебя никогда не винил, любимый, — выдыхает он. Этот шёпот проходит сквозь Чонгука, заставляя сердце упасть к ногам. В нем нет горечи, нет упрёка. Только бесконечное, спокойное принятие. — Ты думаешь, я остался, чтобы наказывать тебя? — Тэхён едва заметно качает головой и горько улыбается. — Я остался, потому что не мог уйти, пока ты сам сжигал себя в этом огне. Океан не держит зла, Чонгук-и. И я — не держу. Моя единственная обида лишь в том, что ты перестал видеть солнце, пытаясь разглядеть меня в тумане. Чонгук закрывает глаза, позволяя этому признанию смыть многолетнюю тяжесть. Тэхён не был его судьёй. Он всё это время был его спасательным кругом, за который Чонгук цеплялся так сильно, что едва не утопил их обоих. — Плыви… — шёпотом, едва слышно произносит Чонгук, и это слово даётся ему труднее, чем любой приказ в бою. — Плыви домой, Тэ. Я… я отпускаю. Лицо Тэхёна на мгновение освещается мягким, почти неземным светом. Он не улыбается, но напряжение в его прозрачных плечах исчезает. — Спасибо, мой Капитан, — выдыхает фантом, растворяясь в воздухе. Чонгук остаётся один. Тэхён почти исчез, оставляя после себя лишь мерцающий след на палубе. Последнее, что Чонгук видит, — это нежную, ободряющую улыбку своего единственного друга и единственной любви. Навсегда. — Просто продолжай плыть, Капитан. Твоё время ещё не пришло. Чонгук сжимает кулаки. В груди, впервые за долгие месяцы, становится чуть тише. Ветер ударяет в паруса с новой силой, и штурвал позади дёргается, словно корабль сам рвётся вперёд, за горизонт. Он смотрит на темную воду, где в глубине навечно уснул его Капитан, и, вытерев непрошеную влагу с глаз, уверенно перехватывает рукояти штурвала. — До встречи в порту забвения, мой Капитан... — шепчет он, направляя корабль в самое сердце зарождающейся бури.