Монодрама

Рука режиссёра поднимается в прощальном жесте, размеренно махая девушкам возле выхода из семейного ресторана, пока каждая из них улыбается в своей, свойственной лично каждой манере. Вечер пятницы вместе с вечеринкой в честь недавних съёмок одного из членов «Wonderlands × Showtime» завершён, остаётся только смахнуть театральную слезу и самому направиться домой, распрощавшись с оставшимся другом, который явно ещё потревожит «сон» Руи, предлагая по традиции созвониться на ночь, обсуждая то какую-то постановку, то красоту вида или луны из окна. Но планы Камиширо кричат об обратном, стоит вернуть взгляд к сидящему рядом товарищу, который уже договаривается о счёте. Встревать и просить разделить оплату бессмысленно: Тенма в очередной раз заткнёт друга со словами: «Подарок в честь твоего актёрского триумфа!». Лучше промолчать и не пугать чужой громкостью уставших после плодотворного дня и недели посетителей, тем более когда есть возможность незаметно всучить в сумку Тсукасы деньги против воли хозяина. И остаётся только надеяться, что его импульсивный товарищ не решит ломиться в гараж Руи ночью, прикрикивая что-то, явно не самое приятное и желанное, но что гвоздями будет впиваться в мозг даже через беруши или наушники не на самой маленькой громкости. Камиширо ловит себя на позорно долгом разглядывании товарища, отводя глаза куда-то в сторону от ничего не подозревающего актёра, но о недавних мыслях режиссёр не забывает, восстанавливая картинку будущего сценария под собственным руководством и режиссурой. Он давно готовился к этому, пусть и не думал, что шанс осуществить подобную постановку выпадет так скоро. Эта рекламная драма, съёмки, наигранное возмущение от главной звезды труппы из-за роли для коллеги придали юноше помимо бьющего ключом вдохновения небывалой уверенности в себе и своих чувствах, которые когда-то тот поклялся закопать, вбив в гроб последний гвоздь самостоятельно. Но они так не думали, вновь и вновь трепетно ухая в чужом сердце, стоит ощутить прикосновение Тсукасы к плечам, рукам, даже волосам, в желании растрепать чужие и без того непослушные пряди. Эта странная волна теплом растекалась от чужого сердца, накатывая на юношу с головой. А тот не мог ничего поделать, нервно посмеиваясь с любого физического контакта и оттягивая галстук, в попытке списать всё на духоту в помещении, пока даже руки предавали хозяина, оставаясь ледяными, с лёгкой, едва заметной чужим глазам дрожью. Неясно, волнение ли служило причиной этого или нечто более глубокое. Он не знал, когда это началось. Наверное, просто не хотел понимать и принимать столь грязную, грешную истину, даже если мировоззрение Камиширо не запрещает ему ничего. Кроме любви к собственному лучшему другу — будущей звезде Тенме Тсукасе. Любить его — точно кусать маленькими дольками запретный плод в надежде на то, что яблоко окажется сладким. И оно действительно недурно — Тенма никогда не сдерживается в двусмысленных фразах и комплиментах с ярким огоньком в глазах, невольно касается чужой руки или плеча своими, если есть возможность, всегда первый вызывается на помощь Руи и внимательно слушает чужую речь, стоит режиссёру увлечься в своих фразочках и записях. Но стоит бесповоротному осознанию любви коснуться их взаимоотношений, глотку тут же обдаёт послевкусием горечи — мерзкой и противной, из-за чего хочется сплюнуть даже маленький кусочек удушающего плода. Тенма всегда остаётся недостижимой звездой на небосводе, куда грязные от греха руки Камиширо не смогут дотянуться. Да и он боится пробовать, чтобы не омрачить сияние единственной вдохновенной звезды своего неба. Руи теребит рукав голубой кофты, сдавливая пальцами, стоит на языке зацепиться ещё паре слов, с которых можно было бы начать диалог. Зубы сдавливают мышцу, останавливая от импульсивных, иногда даже постыдных слов. «Слушай, я давно люблю тебя, может, будем вместе?» Бред. Несуразица. Он хочет остаться в кромешной тьме, когда последняя звезда покинет его навсегда? «Тсукаса-кун, мне для новой постановки нужно знать, как правильно целуются, попрактикуемся у тебя дома?» Ещё хуже. Не закапывай себя ниже трёх метров, мертвец Камиширо. «Давай в следующей постановке будем играть двух влюблённых?» «Может, отыграем "Ромео и Джульетту" со счастливым концом, где в финале я одену тебе на палец кольцо, стоя на одном колене?» — ..Земля вызывает Камиширо Руи! — Тсукаса щёлкает пальцами перед чужим лицом, обеспокоенно вглядываясь в чужую то ли разочарованную, то ли потерянную физиономию. — Ты в порядке? Задумался о чём-то? — М-м.. Всё в норме. — Тянет Камиширо со спокойной улыбкой, положив щёку на чужую макушку под смущённое «ой» снизу, даже если этот жест давно вошёл в привычное для ребят дело. — Просто задумался о новой постановке. — Ради Бога, хотя бы сегодня отдохни от всего этого! — Тихо бурчит и возмущается Тенма, скрещивая руки на груди, в ожидании счёта. Его щека скользит к плечу режиссёра, удобно устраиваясь, на что Руи лишь удивлённо мычит, ощущая, как сердце бьётся о грудную клетку с каждой секундой всё чаще и чаще. Но он не отстраняется, принимая правила этой игры. Жест кажется слишком интимным для двух парней, которые только-только распрощались с подругами, оставаясь наедине даже посреди шумного ресторана. Никто не решается начать диалог: кажется, слова сейчас вообще излишни, есть только желание посидеть в тишине перед неизбежным в скором времени расставанием. Пальцы режиссёра едва заметно подрагивают, так и норовясь коснуться чужих, сплестись словно тонкие атласные ленточки. Но он лишь шумно сглатывает от своих желаний, вызывая немые вопросы со стороны. Надо что-то сказать, как-то начать разговор, завязать речь с парой фраз и не расходиться ещё долго, идя на поводу эгоизма: может быть, даже остаться друг у друга на ночёвке, что даст долгую и мучительную отсрочку Камиширо для подбора правильных, нужных слов. — ..Тсукаса-кун? — Спокойно, явно не в своей манере начинает Камиширо, отводя глаза куда-то в сторону под вопросительное мычание. — Прогуляемся до сакуры? Парк не так далеко, до заката ещё есть время. Не думаю, что смогу попасть в самый пик цветения после.. — Руи прикусывает язык, останавливая себя от почти явного продолжения. Как ему кажется. Ему многое что кажется в последнее время. С соседнего места видна довольно однозначная лучистая улыбка, сопровождаемая ударной тёплой волной в чужой груди под довольный кульбит влюблённого сердца. Кажется, ещё один подобный жест — и Тенма останется без спутника. — На самом деле, — начинает Тсукаса, потирая затылок и отведя взгляд в сторону салфеток на столе, а после ахая, стоит завидеть знакомую фигуру с каким-то предметом в руках. — Я и сам хотел тебе предложить, просто думал, что для тебя зайти в магазин с принадлежностями будет важнее. — Тенма усмехается, неторопливо возясь в кошельке, пока официант приносит эквайринговый терминал, вбивая что-то перед тем, как на экране высвечивается финальная сумма их довольно скромного, в сравнении с обычными походами, ужина. — Неужели моя звезда считает, что её режиссёр может променять любование сакурой на какой-то почти каждодневный поход в магазин? Тц-тц, я думал, что Вы, Тенма Тсукаса-кун, в сотню раз сообразительнее! — Камиширо отмечает для себя, как чужие плечи вздрагивают, стоит заслышать «моя звезда», и как дёргается от нервного глотка кадык после «её режиссёр». Он никогда не устанет дразнить друга этими прозвищами, абсолютно личными и принадлежащими только им двоим. Не для публичных глаз это дело. Даже если напротив сидят две подруги, разделяющие вместе с ними места в труппе. — В последнее время тебя лучше не вытаскивать из твоего мира, это я уж точно знаю. — Под характерный писк аппарата рядом Тсукаса улыбается официанту, застёгивая молнию на сумке, вешая её через плечо и возвращая взгляд к другу. — Но раз предложение поступило лично от тебя, значит, магазин и правда может подождать. Действительно. Магазин и правда может подождать, в этом Тенма безоговорочно прав. Камиширо мягко улыбается, переводя взгляд с Тенмы на свою сумку. Он расстёгивает молнию, наощупь проверяя содержимое. Ручки, тетрадки, учебники и.. ещё кое-что, что Руи узнаёт по выдавленному принту на тетрадке, купленной совсем недавно. Сначала эта идея показалась ему заманчивой, затем — глупой, но уже стоя у кассы и оплачивая новую принадлежность — единственно верной, которую в случае чего можно будет списать на шутку, простую проверку режиссёрских навыков. В некотором плане это действительно так, однако сердце кричит о другой, более близкой и болезненной вариации. Похлопывая сумку, Камиширо застёгивает молнию, откашливая скопившееся возле глотки смущение и поток неозвученных мыслей, сдержанных невидимой плёнкой. Во-первых, они не своевременны, во-вторых, семейный ресторан явно не лучшее место для столь завуалированного признания, даже по эстетическим соображениям. А это, поверьте на слово, доминирующий фактор для любого даже начинающего режиссёра. — Идём? Тут буквально несколько шагов до парка. — Камиширо указывает большим пальцем на дверь, оборачиваясь к Тенме, что уж слишком пристально разглядывал товарища. От этого неимоверно смущающего осознания по затылку бегут мурашки, заставляя потереть гусиную кожу и без того ледяной ладонью. Ответом служит кроткий кивок со стороны Тсукасы, что в глубине души недоволен и искренне перепуган чужой потерянностью и несобранностью, никак не свойственной для постоянно довольного и организованного Камиширо. В дороге — безумно, мать его, долгой дороге — Тенма не раз пытается узнать о состоянии друга. Конечно, по меркам режиссёра он именно это и пытался сделать. Но не в привычной для себя манере — выкрикивать вопрос почти на пол-улицы и не отставать, пока не прозвучит правда, — а намёками: то пальцев друга коснётся, в желании сплести ладони ленточками, то до другого плеча своим дотронется, то где-то с минуту просто посверлит не самым милым взглядом чужую физиономию, заставляя кровь бить по ушам Камиширо, который так и норовил сглотнуть вязкую слюну, не переводя глаз на актёра немого театра. Они идут молча всю дорогу. Если расценивать чужие знаки и действия как тишину. Давящую на сознание хуже любых слов, но тишину. Тишину, от которой сердце заходится в странном темпе. Тишину, от которой сохнут губы, а руки заметно взмокают. Летящие лепестки сакуры кажутся единственным спасением в этой немой битве. Хотя, ближе даже войны. Положив сумки возле ствола одного из деревьев, Камиширо садится, облокачиваясь спиной, а Тенма — напротив него, продолжая сверлить друга взглядом, но сейчас было гораздо легче это воспринимать на свою душу, ведь спасало копошение в вещах, чтобы достать блокнот с идеями для постановок и карандаш, почти сточенный в ноль. — Ты ведь хотел что-то рассказать, я прав? — сминая губы в О-образной форме, начинает Тсукаса, склонив голову набок. — Стал бы звать меня в парк, если бы хотел что-то посмотреть или просто провести время вместе? Для тебя привычнее приглашение в гости... Ответом служит лёгкий кивок с едва заметным подёргиванием кадыка и секундно вздёрнутыми вверх плечами, словно бесшумные глотки и долгие подборы и так вызубренных до идеала слов могли спасти Камиширо от нужной правды. Теперь не только его по уши вляпавшемуся в ребяческую любовь мозгу и трепещущему сердцу, но и Тенме, что внимательно следил за движениями друга. — После рекламной драмы я подумал о том, что было бы здорово попробовать моноспектакль, так как я ни разу не концентрировался на истории одного героя, отводя всё напряжение, что с актёра, что со зрителя, на многообразие персонажей, которые добавляли красок в повествование. Размывать по холсту только один оттенок — нудно, согласись? Однако есть талантливые драматурги, стезя которых состоит исключительно в «дуо»-постановках — режиссёр за кулисами и актёр, основной дух сцены, без которой декорации и работа со светом являются простыми перебоями техники. Я хотел написать монодраму.. — Режиссёр постукивает кончиком карандаша из кармана рубашки по нижней губе, подняв голову вверх, к лепесткам сакуры, пытаясь придумать менее дерзкое продолжение своих слов. — О, и не стоит волноваться, я не заставляю тебя репетировать со мной. — Однозначно. Поэтому он тянет это предложение так, словно на глазах кто-то умер или отказал в самой лучшей идее этого экстравагантного режиссёра. — Я могу оставить практику на потом.. В принципе, эта идея была довольно глупой с самого момента её зарождения. Не хватает только щенячьих глазок, чтобы сердце Тенмы точно лопнуло от жалости и переполняющего раздражения. Конечно, всерьёз он не злился — даже не думал о подобном. Его скорее раздражала эта наигранная намёками упёртость, если Тсукаса, разумеется, что-то заметил в чужой актёрской игре. О, после съёмок в сериале Руи явно научился многим новым приёмам, которые умело транслировал своему ныне единственному зрителю. Камиширо поворачивает голову к другу, с удивлением наблюдая то, что его, скорее всего, даже не слушали, судя по косому взгляду, уставленному в одну единственную точку — куда-то ниже записей, но выше чужих рук, что лежали на блокноте. Либо слушали, но слишком сконцентрированно, из-за чего мозг не успел переработать абсолютно всю поступившую информацию. Но сомнений нет и быть не может — Тсукаса уловил этот тонкий намёк, звучавший всего в двух словах, пусть и пока не понял, как ему действовать. Тенма не был бы Тенмой, если бы не понимал своего.. их режиссёра с первых двух слов, и то произнесённых размыто, без точки опоры, за которую можно было бы зацепиться, не отпуская руки с шатающейся над пропастью перекладины. Но чего-то большего, чем понимания и даже простого выслушивания в порывы негодницы-вдохновения, Камиширо не может и просить. Не только из-за подавленного глубоко внутри и скрытого новыми идеями смущения, но и из-за чего-то большего, что Руи не решится назвать вслух, вновь и вновь падая до низких и грязных намёков, измазанных в сладкой правде — настолько, что язык начинает вязать, а желудок болезненно тянуть куда-то на дно. — Ты не решался обсудить монодраму при девочках? — всё ещё с наклонённой головой спрашивает Тенма, переводя зрачки с пустоты возле Камиширо на лицо самого режиссёра. — И да, и нет. Но я подумал, что ты идеально подойдёшь для главной роли. Думал обсудить с девочками, если бы ты отказал. Да и ставить такое я не планировал, поэтому решил не подавать столь шоковую информацию при всех. Врёт и не краснеет. Как будто Камиширо готовил несколько вариантов сценария, готовый к чужому отказу, — никогда не был готов, наверное, даже не сможет подготовиться в случае чего. Конечно, не только потому, что он даже одну версию не закончил полностью, да и она принадлежала только для двоих, но и потому что в его сердце надежда и вера в Тенму, звезду «Wonderlands × Showtime», сильнее, чем здравый смысл, не перекрытый дымкой недавно встрепенувшегося вдохновения после удачного опыта в кино. Чрезмерно удачного. Покопавшись в сумке, Руи передаёт товарищу в выставленные вперёд руки сценарий, пока губы так и норовят дрогнуть в нервной несобранной улыбке. Но, к большому счастью режиссёра, его особенно драгоценный сердцу актёр ничего не замечает, сконцентрировавшись на истории в тексте, вылавливая нотки повествования с каждого слова, ремарки и комментариев автора сверху строчки карандашом. История до невозможности скучная и неприметная: простой и невостребованный драматург находит безграничное вдохновение в разглядывании Луны, воображая её своей возлюбленной, ведь жить стоит только ради её светлых лучей, что не обжигают кожу, в сравнении с солнечными. Каждый монолог, который ведётся со сцены, обращён никак не к зрителю, а к декорации раскрытого окна, где, ясное дело, не видно ничего, кроме изящно развивающихся полупрозрачных шторок. Горькое одиночество и тоска застлали рассудок Пьеро, главного героя, а тот лишь боится признать правду, строча драму за драмой ради недостижимой влюблённости, которую даже полноценной любовью со стороны назвать нельзя. Но в голове персонажа любовь — только это и ничего кроме. Восхищение, глубокая привязанность и недостижимые чувства, что его возлюбленная никогда не сможет услышать. Сердце автора пожелало именно такого сюжета, а в делах чувственных именно этот спутник в груди — самый верный. Да и кто такой этот Камиширо Руи, чтобы противиться советам единственного верного товарища, с которым можно не бояться получить по голове за постоянные любовные монологи, порядком доставшие окружающих? — Луна? Герой настолько одинок, что разговаривает с Луной и воспринимает название спутника как имя? — Руи отводит взгляд от пустоты, переводя глаза на товарища, что увлечённо читал сценарий. И, похоже, даёт не первую ремарку за последние несколько минут. — Мечтательность вместе с отчаянием постоянно сражаются за главенство в его творческой душе драматурга. И единогласно нашли выход в таком неоднозначном решении. — Не отрывая глаз от собственных записей в другой тетрадке, Камиширо потирает переносицу, чеканя слова, и уже после обращает свой взгляд к глубоко удивлённому собеседнику, чьё непонимание читалось в едва подрагивающих зрачках, перебегающих в разные стороны. — Ты не замечал, что Солнце — обжигающая звезда, которая своими лучами проникает к самому мозгу, вырезая светлыми ножами то, что угодно ей? Не могу не признать, что мне самому тяжело работать днём. — Неужто Пьеро из монодрамы ожил? — не поднимая глаз со строк в блокноте, беззлобно ворчит Тсукаса, улыбаясь одной частью губ. — О, если бы всё было так, как этого желаешь ты, — хитро и дерзко мурчит Руи, театрально прикладывая руку с карандашом к груди. — Поверь, в прошлом у нас бы постановки летели одна за одной даже без продыха, особенно когда репетиции выпадали на закатное время.. — Что, собственно, сейчас и происходит. — ответно бубнит Тенма, поднимая довольные глаза на товарища, что лишь усмехается чужой дерзости, наблюдая за сидящим напротив. Тсукаса довольствуется чужим вниманием, отряхиваясь и поднимаясь на ноги, готовый произнести несколько реплик монодрамы, записанных наскоро в довольно новом блокноте. Как ему кажется. Учитывая разношёрстный почерк дражайшего режиссёра, это могло быть чем-то глубоко обдуманным или быстро набросанным в порыве вдохновения. Медовые глаза, что приятно переливались в лучах закатного солнца и контрастировали с иногда пролетающими лепестками сакуры, вновь бегают по строчкам, пока их обладатель что-то мычит и проговаривает себе под нос. Следует довольный кивок, сигнальный кашель с целью настроить голос и прикрытые очи, пока актёр концентрируется на запомненном тексте, который за спиной был заложен большим пальцем, вплетая своё понимание в повествование. Камиширо поджимает ноги к груди, укладывая тетрадку на них и оставляя карандаш меж страниц, пока глаза неотрывно следят за дорогим товарищем в немом, почти не описываемом никакими словами восхищении. Чужая изящная рука неестественно вздымается к небу, ладонью словно придерживая закатное солнце, в желании удержать. Руи знает, что Тенма видит там Луну — сам не раз представлял эту сцену и даже видел её воочию. Своими собственными глазами. Взгляд заметно меняется, становится мягче, по-детски наивным, не оставляя от прежнего самоуверенного Тсукасы ни тени, ни следа. — Луна.. Как много в ней чудесного: от отражения до тех лучей, что озаряют кожу бледно. Не будь она так далека.. Что можем сделать мы, простые смертные, чтобы увидеть её блеск вблизи? — Стоит фразе набрать оборот, как чужая уверенность норовит соскользнуть вниз по наклонной, обрываясь с отчаянным вздохом. Руи прикладывает ладонь ко рту, словно очарованный, вглядываясь в чужие изящные, отточенные до секунды движения, словно Тенма — красивая заводная кукла с музыкальной шкатулки, словно этот сценарий не был написан режиссёром вчера, а уже больше месяца назад, из-за чего успел побывать в руках актёра не раз, дав тому возможность разобрать реплики вдоль и поперёк. — Луна, о милая Луна, ты снизойти до взгляда к смертным.. Я доселе уж не могу держать порыв лишь в этих.. Отнюдь, лишь мной любимых сценках! И стоит этому обеспокоенному, бегающему взгляду коснуться чужих глаз, как дар речи тут же покидает Камиширо, оставляя лишь немое очарование от развернувшейся картины. Он видел эту сцену. Далеко не раз представлял её, но то, что развернулось на его глазах сейчас, не поддаётся научному объяснению. Всего два или три прочтения — Руи точно не знал, не уследил, витая в розовых и пушистых облаках — и перед ним тот, кого задумывал режиссёр, сидя при одном свете лампы и лучей луны, воображая романтическую историю, что точно покажет чувства горячо и вдохновенно любимому другу. — Я здесь, Пьеро, я тут, о, милый ангел в сих лучах небесных.. — с горькой тоской тянет Камиширо свою реплику, отзываясь на чужие мольбы в вовремя вставленную паузу и импровизируя на ходу с прикрытыми веками и дрожащими ресницами. — Что сделать я могу, чтобы тебе свой взор, единственное дорогое, отдать, навеки в нежны пальцы с гордостью вручая? О, мой Пьеро.. Тенма в недоумении скашивает на довольного друга взгляд, отводя глаза то на страницы в сценарии, то на режиссёра, не оставляя даже следа от прошлого образа. — ..Ты же говорил, что мы будем репетировать моноспектакль. — А кто сказал, что я дал тебе сценарий постановки, а не приблизительные наброски, которые даже вряд ли коснутся лучей прожектора в будущем? Невыносимо. Невыносимо приятно видеть этот лисий прищур в сотый раз за последний час или два. И режиссёр читает эти строчки с чужих чуть суженных в презрении глаз, в очередной раз беззлобно посмеиваясь с чужой почти растерянной физиономии, однако никак не настроенной против его злорадства. Тенма хлопает себя по лицу блокнотом, пока Камиширо прикладывает к губам указательный палец и, сигнально покашляв, обращает внимание актёра на себя. — Знаешь, я могу доработать это шоу до ума в будущем. Но готова ли наша звезда выступать без софитов и сотен захваченных предвкушением и почти заглатывающим целиком воодушевлением взглядов? — Один зритель у меня точно есть. Ты разве хотел показывать эту постановку девочкам в будущем? — Тсукаса удивлённо косит головой набок, наблюдая за чужими едва вздрогнувшими плечами. В яблочко, как и всегда. Этот человек знает мысли режиссёра наперёд в плане шоу. — Многие постановки предназначены лишь для приватного и единоразового шоу. Уверены ли Вы, Пьеро, что хотите пустить в вашу скромную сцено-комнату ещё две пары зрительских глаз? Ах, наша первая «дуо»-постановка закончится, так и не начавшись.. — Он действительно не хотел выводить столь простой и чересчур личный сценарий за пределы знаний одного актёра и режиссёра, то бишь Тенмы и себя. — Уверен, что моя Луна сделает всё в лучшем виде, даже с ограниченными возможностями на сцене. Мои сценарии для постановок удачны и прекрасны только благодаря ей, просто не все способны увидеть эту красоту, как и почувствовать на себе тёплые лучи ночи вместо пробирающего дрожью холода. Камиширо отвечает на это самой неровной, нервной улыбкой из всех существующих в его понимании, пока с губ срывается смешок, больше похожий на прерывистый выдох, пока по щекам разливается привычное тепло, едва заметное на рыжей из-за заката коже. Тенма лишь ближе подсаживается, что-то вычитывая в чужой тетрадке с идеями и откладывая сценарий в сторону режиссёра. — Поверьте, Пьеро, я Вас не разочарую. Спасибо, что любуетесь моим сиянием. — Последнее предложение звучит так тихо, словно и вовсе не предназначено для чужого слуха. Однако Тсукаса, что что-то увлечённо читал в чужой раскрытой тетрадке, всё же отвечает самой лучистой и искренней улыбкой. Камиширо готов поклясться, что его глаза начинает щипать от выступивших слёз из-за яркой физиономии друга, подобной лучам солнца. — Было бы за что, моя Луна. — Он кладёт подбородок на чужое плечо, вновь бегая глазами по строчкам с чужих авторских заметок, опаляя горячим дыханием чужую шею, на что Руи спешит покрыться мурашками, в очередной раз криво улыбаясь и едва слышно посмеиваясь. Камиширо не спешит убирать свой блокнот, даже если Тенма сможет узнать все секреты будущей режиссуры уже постановки для всей труппы, а не монодрамы, — знает, что размышления смогут вывести Тсукасу на дискуссию о театре и многом-многом от этой темы отходящем. А это меньшее, что режиссёр может просить от судьбы, но сердцу — самое желанное, раз больные удары в районе груди вновь растекаются жгучей волной. ..Возможно, проклятая тройка, что так и норовит выскочить с даже прикусанного языка, пригодится для другого времени. Времени, когда Пьеро перестанет видеть в Луне что-то непостижимо и неумолимо прекрасное, до чего ладонями простого смертного никак не дотянуться, чтобы не опорочить чужих белых лучей. Времени, когда драматург отстранится от своего выдуманного мира, глянув на реальность и солнце, и подарит ей свою ладонь, несмотря на быстро растущие блёклыми пузырями ожоги. А сейчас режиссёр лишь может слушать шум крови в собственных ушах и размеренно дышать, в попытке успокоить сердце, которое до боли ударяется о рёберную клетку, заставляя незаметно для лежащего на плече собеседника приложить руку к середине груди. Возможно, он скажет, но пока остаётся топтаться на месте, шагая по ступеням истины вперёд только благодаря мутным намёкам. Подло и низко раскрывать все карты сразу, чтобы шторы с видом на окно больше никогда не открывались — и бог весть, из-за стыда или из-за отказа. А Тенма, к сожалению, слишком наивен (в хорошем ключе), чтобы увидеть чужой, полный любви и каких-то более глубоких чувств взгляд. И это даже мило, пусть и больно. Руи тихо выдыхает, снова взяв карандаш в свободную от смущающего груза на плече руку и записывая какие-то резко возникшие в бесконечном потоке мысли идеи. О, поверьте, теперь этот заводной механизм уже не остановить: ключик за спиной будет прокручиваться, пока с неба не начнут срываться первые капли дождя или глубокой ночью парней за их диалогом не прервёт вибрация мобильных, а по ту сторону родители будут чуть ли не рыдать, спрашивая, что случилось и кто украл дорогого сына. На деле — никто, кроме собственного вдохновения и одного бойкого друга, что сейчас безмятежно сопит на плече режиссёра.