Там, где заживают шрамы

Тот день стал поворотным. Тити понял это не сразу — только через несколько дней, когда заметил, что Пор больше не замирает статуей в его объятиях. Теперь, когда Тити обнимал его при встрече или на прощание, Пор спустя секунду-другую поднимал руку и клал её ему на спину. Мимолётно, почти неосознанно, как будто это происходило само собой, без участия разума. Тити не был уверен, замечает ли Пор вообще, что делает это. Но Тити замечал. Каждый раз. И каждый раз у него внутри взрывались бабочки. Они продолжали учиться вместе, сидеть рядом на парах, проводить время после занятий. Первый курс подходил к середине второго семестра, и учёба навалилась с новой силой. Экзамены приближались, и преподаватели словно сговорились — заданий становилось всё больше, требования всё жёстче. По хореографии им объявили: каждая пара должна будет поставить собственный танец. Современный стиль, полная свобода в выборе движений, но техника — на высоком уровне. Тити, услышав это, первым делом повернулся к Пору. Пор посмотрел на него и коротко кивнул — без слов, но так, что всё было ясно. Они снова будут в паре. Конечно. Тренировки стали почти ежедневными. Иногда по одной в день, иногда по две, а ближе к сдаче — по три. Они оставались после занятий в пустом зале, включали музыку и репетировали снова и снова, пока движения не начинали получаться на автомате. Тити придумывал связки, Пор их оттачивал, делая более плавными и музыкальными. Они спорили о движениях, пробовали, ошибались, начинали заново. И в этих спорах, в этом совместном творчестве Тити чувствовал, как между ними растёт что-то ещё. Что-то, чему он боялся давать имя. Параллельно шла подготовка к экзаменам по музыке — они разучивали песни, отрабатывали дыхание, чистоту интонации. Тити не был сильным вокалистом, но Пор терпеливо объяснял ему, как брать высокие ноты, как распределять дыхание. И Тити ловил себя на том, что слушает не столько объяснения, сколько голос Пора — тихий, спокойный, чуть хрипловатый. Он влюблялся всё сильнее. Хотя казалось — куда уж сильнее? Пор постепенно привыкал к объятиям. И не только привыкал — иногда он сам начинал их инициировать. Например, когда они встречались утром и Пор видел Тити издалека, он иногда первым подходил и легонько касался его плеча, прежде чем Тити успевал раскрыть объятия. Или когда они сидели рядом в столовой и Пор замерзал от кондиционера, он просто прижимался плечом к плечу Тити, ища тепло. Каждый раз сердце Тити делало кульбит. Каждый раз он думал: «Вот сейчас я точно умру. Слишком много счастья для одного человека». Тити иногда приглашал Пора к себе домой. Родители купили ему эту квартиру, когда он поступил — просторную, светлую, с высокими потолками и большими окнами. Там была отдельная комната с зеркалом на всю стену, которую Тити превратил в импровизированный танцевальный класс. Не слишком большая, но для двоих вполне хватало. Они приходили к Тити после тренировок, заказывали еду или готовили что-то простое, а потом смотрели фильмы. Сидели на диване, иногда накрывшись одним пледом, и болтали о всякой ерунде между сериями. Тити любил эти вечера. Любил, когда Пор засыпал у него на плече под конец фильма, а он не смел пошевелиться, чтобы не разбудить. Любил, когда Пор, проснувшись, виновато улыбался и говорил: «Извини, я, наверное, уснул». — Ничего, — отвечал Тити. — Я тоже иногда засыпаю. Он не засыпал. Он просто смотрел на Пора и думал о том, как ему повезло. Так пролетел первый учебный год. А за ним — почти все каникулы. Они виделись реже, потому что Пор уезжал к бабушке, а Тити оставался в городе, но созванивались почти каждый день. Пор рассказывал, как бабушка учит его готовить свои знаменитые супы, а Тити жаловался, что без Поровой компании смотреть фильмы одному совершенно неинтересно. А потом, за две недели до начала второго курса, случилось то, что сделало очередной резкий поворот в жизни этих двоих. Это был обычный день — тёплый, солнечный, с лёгким ветерком, который не спасал от духоты, но хотя бы не давал задохнуться окончательно. Они встретились в парке, гуляли по дорожкам, ели мороженое и болтали о том, как пройдут каникулы и как они собираются готовиться к новому семестру. — Ты представляешь, — говорил Тити, размахивая рожком, — через две недели мы снова сядем за парты. А я ещё не отдохнул как следует! — Ты всё каникулы отдыхал, — усмехнулся Пор. — Неправда! Я репетировал! — возмутился Тити. — Почти каждый день. — Почти — не считается. — Ты злой, — заключил Тити и откусил огромный кусок мороженого, после чего скривился от холода. — Ай, замерзло… Пор покачал головой и улыбнулся — своей редкой, тихой улыбкой, от которой у Тити внутри всё переворачивалось. К вечеру они немного устали от ходьбы. Солнце клонилось к закату, воздух стал прохладнее, и ноги сами просили отдыха. — Слушай, — сказал Тити, останавливаясь и потягиваясь. — Пойдём ко мне? Посмотрим что-нибудь. Там как раз новое вышло, говорят, интересное. Пор задумался на секунду, глядя куда-то в сторону, а потом пожал плечами. — Почему бы и нет. Всё равно каникулы, спешить некуда. И завтра никуда не надо. — Отлично! — Тити просиял и потянул Пора за рукав в сторону выхода из парка. Квартира встретила их привычной прохладой. Кондиционер работал на средней мощности, и после душной улицы это было настоящим спасением. Тити первым делом скинул кроссовки и, не глядя, зашвырнул их в угол прихожей. — Проходи, располагайся, — сказал он, уже направляясь в комнату. — Я сейчас сумку закину и приду. Пор не торопясь разулся, аккуратно поставил обувь у стены, повесил рюкзак на плечо и прошёл в гостиную. Диван стоял у противоположной стены, напротив большого телевизора. Пор положил сумку на крайний подлокотник, а сам сел с другого конца — на достаточном расстоянии, но не слишком далеко. Тити тем временем забежал в свою спальню, бросил сумку на кровать, глянул на себя в зеркало, поправил волосы (просто так, на всякий случай, а не потому что он волновался — нет, конечно нет) и направился на кухню. Кухня была соединена с гостиной большой аркой, так что, стоя у плиты, он отлично видел диван и сидящего на нём Пора. — Попкорн будешь? — крикнул Тити, открывая шкаф. — Давай, — ответил Пор, уже взяв в руки пульт и листая меню. Тити быстро соорудил попкорн — с маслом, чуть солёный, как они оба любили. Разложил его в две глубокие тарелки, поставил на поднос и отнёс в гостиную. Журнальный столик перед диваном был низким и широким — Тити поставил обе тарелки на столик, одну перед Пором, другую перед тем местом, где собирался сесть сам. — Выбирай, — сказал Тити, опускаясь на диван рядом с Пором, но не слишком близко. Он уже знал, что Пор не любит, когда вторгаются в его личное пространство без приглашения. — Я всё, что угодно, посмотрю. — Даже ужастики? — уточнил Пор, поднимая бровь. — Кроме ужастиков, — быстро поправился Тити. — Я после них потом неделю сплю с ночником. Пор тихо хмыкнул и продолжил листать. Его палец задержался на одной из новых романтических драм, вышедших на прошлой неделе. Тираж был неплохой, и Тити слышал о ней от знакомых. — Давай эту, — предложил Тити, кивая на экран. — Говорят, там красивая операторская работа. Пор кивнул, нажал на кнопку, и фильм начался. Первые полчаса они смотрели молча, изредка комментируя происходящее на экране. Тити то и дело тянулся к своей тарелке с попкорном, хрустел и запивал колой из бутылки, которую прихватил из холодильника. Пор тоже ел, но медленнее, аккуратнее, и Тити украдкой поглядывал на него, любуясь тем, как свет от экрана падает на его лицо. Где-то на середине фильма попкорн в тарелках закончился. Тити заглянул в свою, потом в Порову — пусто. — Я ещё сделаю, — сказал он, поднимаясь. — Давай тарелки. Пор протянул ему свою, и Тити, собрав обе, ушёл на кухню. Он засыпал новые порции зёрен в миску, поставил в микроволновку и, пока та равномерно гудела, обернулся к гостиной. С кухни было отлично видно диван. И сидящего на нём Пора. Тити смотрел. Просто стоял, прислонившись к столешнице, и смотрел, как Пор слегка наклонил голову, вглядываясь в экран, как его губы чуть приоткрыты, как пальцы бессознательно гладят ткань дивана рядом с бедром. Он не мог отвести взгляд. И, честно говоря, уже не пытался. Попкорн приготовился. Тити вытащил миску, пересыпал содержимое в тарелки, поставил их на поднос и понёс обратно в гостиную. Он аккуратно поставил тарелки на журнальный столик — одну на место Пора, вторую на своё — и уже собрался опуститься на диван, когда его нога зацепилась за ножку столика. Время замедлилось. Тити почувствовал, как теряет равновесие. Он взмахнул руками, пытаясь удержаться, но было поздно. Его тело полетело вперёд, прямо на диван, прямо на Пора, и он не мог ничего сделать, чтобы остановиться. Он упал. Тело Пора оказалось под ним — твёрдое, напряжённое, живое. Тити приземлился на него всем весом, прижав к дивану, и на секунду потерял ориентацию в пространстве. Он упёрся ладонями по обе стороны от Поровой головы, пытаясь подняться, но что-то мешало — то ли нога застряла между подушками, то ли просто мозг отказывался нормально работать. А потом он поднял голову и посмотрел в глаза Пору. Они были широко раскрыты. Огромные, испуганные, с зрачками, расширившимися так, что радужка почти исчезла. Тити видел в них отражение собственного лица — растерянного, сбитого с толку. И вдруг в груди у Тити что-то вспыхнуло. Искорка. Маленькая, опасная, запретная. Она пробежала по позвоночнику и ударила в голову, затуманивая разум. Тити смотрел в эти глаза, на эти губы, которые чуть дрожали, на это лицо, которое было так близко, так мучительно близко, и не мог думать ни о чём другом. «Поцелуй его». Мысль пришла откуда-то из глубины, и Тити не стал с ней бороться. Он просто наклонился ниже — медленно, почти неосознанно, как будто его тело действовало само, без приказа сверху. Пор не двигался. Вообще. Он смотрел на приближающееся лицо Тити широко раскрытыми глазами, но ни рукой, ни ногой не пошевелил. Словно его парализовало. Словно он превратился в камень. Их губы встретились. Это был не поцелуй — так, прикосновение. Мягкое, недолгое, почти невесомое. Тити почувствовал тепло губ Пора на своих и на мгновение закрыл глаза, позволяя себе утонуть в этом ощущении. А потом Пор словно очнулся. Он вскинул руки и толкнул Тити в грудь с такой силой, что тот отлетел назад, ударившись плечом о спинку дивана. Пор не просто оттолкнул — он слетел с дивана, кубарем скатился на пол и тут же отполз назад, прижимаясь спиной к журнальному столику. Тити открыл глаза и увидел Пора на полу. Он сидел, выставив перед собой руки — словно защищаясь, — и смотрел на Тити взглядом, в котором смешалось всё: страх, растерянность, боль, непонимание. Его грудь тяжело вздымалась, а из глаз — когда это случилось? — уже катились слёзы. Беззвучные, прозрачные дорожки на бледных щеках. — Пор… — голос Тити сел. Он не узнал собственный звук — хриплый, сломанный. — Я… Пор, прости, я не… Он сделал движение — просто приподнялся на диване, собираясь встать, подойти, объяснить, извиниться, что угодно. Но Пор резко вскинул руку. — Не двигайся! — Голос прозвучал громко, почти на грани крика. И в этом голосе было столько страха, что Тити замер, не закончив движения. Он сидел на диване, глядя на Пора, который медленно, очень медленно, спиной вперёд, начал отползать к выходу. Его взгляд не отрывался от Тити — как у загнанного зверька, который боится, что хищник бросится в любой момент. — Пор, пожалуйста, — Тити попытался говорить мягко, спокойно. — Дай мне объяснить. Я не хотел… Я просто… Он осекся. Потому что в глазах Пора промелькнуло что-то такое, что лишило его слов. Пор добрался до прихожей, всё так же двигаясь спиной вперёд, нашарил рукой свою сумку — когда он успел её схватить? — и прижал к груди, как щит. Слёзы всё текли и текли, но он не вытирал их, боясь убрать руку. — Пор… Тити снова сделал движение — сам не осознавая, просто потому что не мог больше сидеть и смотреть. Он приподнялся с дивана и сделал шаг в сторону прихожей. Этого оказалось достаточно. Пор развернулся, схватил свою обувь с пола и, даже не надев её, вылетел за дверь, громко хлопнув ею. Тити слышал, как с той стороны что-то упало — наверное, кроссовки, которые Пор выронил, пытаясь обуться на бегу. А потом — быстрые, удаляющиеся шаги. Вниз по лестнице. Всё дальше и дальше. А потом — тишина. Тити стоял посреди гостиной. На журнальном столике стояли тарелки с попкорном, нетронутые. На экране телевизора всё ещё шёл фильм — какие-то люди говорили о чём-то, но звук казался далёким, будто из другой вселенной. Тити медленно опустился на диван. Сел, уставившись в одну точку, а потом закрыл лицо руками. — Что я наделал, — прошептал он в пустоту. — Что я наделал… В голове крутились обрывки мыслей, ни одна не додумывалась до конца. «Как я мог так поступить? Он же мой друг. Он доверял мне. Он начал обнимать меня в ответ. Он начал доверять. А я… я…» Тити резко выпрямился, вытащил из кармана телефон и начал набирать номер Пора. Гудки. Один, второй, третий. Потом — голос автоответчика. Тити сбросил и набрал снова. Опять гудки. Опять автоответчик. Он написал сообщение: «Пор, прости меня, пожалуйста. Я не знаю, что на меня нашло. Это была случайность. Я не хотел тебя напугать. Пожалуйста, ответь». Отправил. Ответа не было. Он написал ещё: «Пор, я переживаю за тебя. Дай мне знать, что ты в порядке. Пожалуйста». Ничего. Тити сидел на диване до глубокой ночи, сжимая телефон в руке и надеясь увидеть уведомление. Он перечитывал свои сообщения, писал новые, удалял, писал заново. Ни одно не казалось правильным. Ни одно не могло вернуть того, что произошло. На следующее утро он проснулся с мыслью: «Может быть, он просто не хочет говорить сегодня. Завтра ответит». Он написал снова. Позвонил. Снова написал. Прошёл день. Два. Три. Неделя. Каждый день Тити брал телефон, открывал чат с Пором и писал: «Привет, как ты?», «Пор, ответь, пожалуйста», «Я просто хочу убедиться, что ты в порядке», «Прости меня, пожалуйста, я умоляю». Сообщения доставлялись. Но ответа не было. Тити перестал есть. Перестал спать. Он сидел в квартире, смотрел на диван, на котором они сидели вместе, и прокручивал в голове тот момент снова и снова. Он не знал, что Пор тоже не спал. Что Пор плакал в подушку каждую ночь, сворачиваясь в клубок и зажимая уши руками, пытаясь заглушить голоса в своей голове. Что он боялся включать телефон, потому что каждое уведомление от Тити заставляло его сердце бешено колотиться — от страха, от стыда, от чего-то ещё, чему он не мог дать имя. Тити не знал ничего этого. Он знал только, что сделал что-то непоправимое. Что пересёк черту, которую не должен был переступать. И что теперь, возможно, потерял единственного человека, который имел для него значение. На седьмой день Тити лежал на диване, глядя в потолок, и сжимал телефон в руке. Он уже не надеялся на ответ. Но всё равно каждые полчаса открывал чат и смотрел на последнее сообщение, которое так и осталось непрочитанным. «Пожалуйста, вернись».