Твоя ложь, моя правда.

Йокогама встречала его привычной сыростью. Сезон дождей в этом году затянулся. Чуя Накахара стоял у окна своей квартиры на двадцать третьем этаже, глядя, как огни портового города расплываются в мутном стекле. Дождь шёл уже третий день подряд — такой же бесконечный, как его собственное ожидание. Он не ждал. Он так давно запретил себе ждать. Прошло четыре года. Четыре года с тех пор, как Дазай Осаму просто перестал приходить. Он не объяснился. Конечно, зачем это делать, можно просто уйти по английски. Просто исчезнуть из Портовой Мафии, как будто его и не существовало, оставив после себя только слухи, дым сигарет, взорвонну к чертям машину и этот проклятый вопрос, который Чуя так и не задал вовремя. "Почему?" Теперь он стоял здесь, в своей пустой квартире, которая когда-то казалась слишком маленькой для двоих. В которой, когда то был слышен заливистый смех и крик самого Чуи. В которой на каждом углу были свои собственные маленькие воспоминания, чувства и эмоции. Теперь она разрослась до размеров бесконечного склада ненужных обрывков воспоминаний. На кухне всё ещё висели две кружки — его и Дазая. Чуя так и не смог убрать вторую. Не потому, что надеялся. Просто... инерция. В дверь позвонили в одиннадцать вечера. Чуя не ждал гостей. Он даже не взглянул в глазок — просто открыл, потому что в двадцать четыре года после всего, что он пережил, страх перед незнакомцами казался смешным. Дазай стоял на пороге. Мокрый, как вшивый пес и без зонта. С чёлкой, прилипшей ко лбу, и этой своей улыбкой — кривой, насмешливой, такой знакомой, что у Чуи перехватило дыхание. — Привет, — сказал Дазай так, будто они виделись вчера. Чуя не ответил. Он смотрел и впитывал каждую деталь, похудевшие плечи, новое светлое пальто, взамен привычному черному, как его душа, отсутствие бинтов на левом глазу и пустоту в глазах. Вечную и неизменную пустоту. — Пустишь? — Дазай уже шагнул вперёд, не дожидаясь ответа. Чуя отступил на шаг. Он не хотел его впускать. Но тело реагировало, так как привыкло, на присутствие этого человека, оно забыло, как говорить «нет» этому человеку.

***

Они сидели на кухне в звенящей и тяжелой тишине. Чуя налил виски в одну кружку, за второй даже не полез, потому что осознание того, что Дазай здесь, всё ещё не уложилось в голове. Дазай взял бутылку сам и пил прямо из горла, не спрашивая разрешения. — А ты изменился, чиби — сказал Дазай, рассматривая его поверх стекла, — Но все еще такой же мелкий. — А ты нет, — ответил Чуя, без привычной спеси. — Всё такой же мудак. Дазай рассмеялся — коротко и без тепла, так, как смеялся при подчиненных. — Как же я скучал по твоей прямоте. — Ты не скучал, — отрезал Чуя. И сам удивился, как спокойно это прозвучало. Словно он знал это всегда. Дазай не стал отвечать на это. Он смотрел на дождь за окном, и в этом молчании было что-то настолько привычное, что Чуя почти расслабился. Почти. — Зачем ты пришёл? — спросил он. — Захотел увидеть тебя. — Врёшь. — Правда. Только правда, Чуя, только в этот вечер. — Дазай повернулся к нему, и в его глазах не было ничего. Только отражение кухонной лампы. — Я хотел убедиться, что ты всё ещё здесь. — Где — здесь? — В Йокогаме, в Портовой Мафии, в своём теле. — Стал перечислять Дазай, сделав ещё глоток. — Всё ещё мой? — Дазай взглянул на него, чуть насмешливо, со своей вечно издевательской улыбкой. Чуя сжал кружку так, что та треснула. Жидкость потекла по пальцам, смешиваясь с кровью от осколка. — Я никогда не был твоим, — прошипел он. — Было бы легче, если бы ты верил в это, — ответил Дазай без тени сочувствия.

***

Они не разговаривали почти час. Чуя перевязал ладонь, Дазай докурил три сигареты прямо на кухне, игнорируя открытое окно. Тишина не была неловкой — она была тяжёлой, как вода перед цунами. И тогда Чуя решил спросить. Он не знал, чего хотел добиться. Он хотел правды, больше не мог носить этот вопрос в себе. Четыре года — достаточный срок, чтобы сгнить изнутри. — Ты сказал, что сегодня только правда, так ведь? Так ответь же мне на один вопрос. Дазай перевел взгляд на него. В нем не было заинтересованности. Он смотрел долго и пристально, не нарушая тишины. — На какой? Чуя сделал вдох. Самый глубокий в своей жизни. — Это было легко? — Что — это? — голос Дазая был ровным, почти скучающим. — Оставить меня. — Чуя не узнавал свой голос. Слишком тихий и молящий? — Говорить все эти громкие слова, а потом просто уйти. Как будто это было ничем. Как будто мы были ничем. Как будто я был ничем. Дазай молчал, все еще продолжая смотреть на него. А потом его губы растянулись в улыбку, ту самую улыбку, от которой у Чуи когда-то подкашивались колени. — Ты действительно хочешь знать? — Я спросил, а ты сказал, что ответишь сегодня правду. — Легко, — сказал Дазай. — Это было легко. Как выдох. Как сбросить тяжёлый груз. Ты понятия не имеешь, как легко мне было тебя оставлять. Чуя закрыл глаза. Вот оно. То, чего он боялся услышать все эти года. Не "я скучал", не "я ошибся". А это — ледяное, честное и такое уничтожающее "легко". Чуя поджал губы, ничего больше не выдавало его эмоции, кроме этого. А после из его рта вылетели слова, за которые еще недавно он бы сам себя проклял. Сейчас же ему было плевать. — Я все еще люблю тебя, — сказал Чуя, в нем было два стакана виски. Он не знал, зачем сказал. Может, чтобы проверить, осталось ли в нём что-то живое. Может, чтобы добить себя окончательно. Дазай посмотрел на него с таким выражением, с которым смотрят на ребёнка, нарисовавшего солнце на стене психбольницы. А после испустил смешок. — Тебе бы протрезветь, Чуя, — ответил он, и поджег еще одну сигарету.

***

Чуя не помнил, как они оказались в гостиной. Помнил только, что стены вдруг стали давить, и он отошёл к окну, потому что нуждался в воздухе, которого не хватало. — Ты не скучал? — спросил он в темноту. Будто прошлого вопроса ему не хватило. Решил добить себя окончательно. Ожидание было хуже любого удара. — Скучал, — ответил Дазай. И Чуя почти поверил. Почти. — Но не по тебе. Кровь зашумела в ушах, а в глазах, подозрительно, потемнело. Чуя вцепился в подоконник, чувствуя, как хлипкий пластик рушится под пальцами. — По кому тогда? — По тому, кем я был рядом с тобой. — Дазай подошёл ближе, и его тень легла на пол между ними, напоминая трещину. — По версии себя, которая ещё умела чувствовать. Ты был хорошим катализатором, Чуя. Но катализатор не меняет суть реакции. Чуя усмехнулся, разжимая пальцы. Он мазохист, раз продолжает добивать себя вопросами. Он изначально знает ответ, но остановиться уже не может. Это своеобразное наказание за слабость. Вопрос уже проявление слабости, за которой следует наказание в качестве еще одного вопроса, ответ — которого причинит ему боль, в следствии, его реакции = слабость. Затем ещё одно наказание. Цикличность. Круговорот. Он убивает себя и чувства внутри себя. — Ты ведь меня не любишь, да? — Чуя повернулся, уже понимания, что гордость была раздавлена давно. Посмотрел в его глаза. В пустые, насмешливые глаза человека, которые держали его сердце в кулаке четыре года. — Ну, вот только честно. Дазай рассмеялся. По-настоящему и так громко и страшно, что захотелаь сжаться. — Я такая тварь, Чуя. — Почему же? — Потому что я и не любил. Тишина стала абсолютной. Даже дождь за окном словно замер. Чуя смотрел на него и понимал: он знал это. Знал всегда. С первого дня, с первого поцелуя, с первой ночи, когда Дазай назвал его своим — он знал, что это неправда. Просто очень хотел верить. Тишина стала абсолютной и осязаемой. Даже дождь за окном словно замер. Чуя смотрел на него и понимал, что он знал это. Знал всегда, с первого дня, с первого поцелуя, с первой ночи, когда Дазай назвал его своим — он знал, что это неправда. Просто очень хотел верить. — Зачем ты вернулся? — прошептал Чуя. В горле стоял ком размером с его собственную глупость. Дазай шагнул вперёд, накланяя голову и смотря сверху вниз. Остановился так близко, что Чуя чувствовал запах табака и дождя. Слегка наклонившись, чтобы их глаза были на одном уровне, Дазай продолжил насмешливо улыбаться. — Хочешь я скажу тебе самую очевидную вещь? — Какую? — голос отказал на полуслове. — Она заключается в том, что если я захочу... — Дазай наклонился к его уху, и его дыхание обожгло кожу, — ты опять будешь моим. Он отстранился, улыбка так и не сошла с его лица. И в этой улыбке было всё, обещание боли, наслаждение властью, абсолютное знание своей неуязвимости. Чуя стоял не двигаясь. Он так хотел ударить и закричать. Хотел вышвырнуть этого ублюдка с двадцать третьего этажа. — А если я не захочу? Дазай посмотрел на него с искренним любопытством, как будто Чуя сказал что-то невероятно забавное. — Ты всегда хочешь, Чуя, и в этом твоя проблема. — Он достал новую сигарету. — И моё преимущество. Они стояли так ещё несколько минут. Чуя у окна, Дазай в центре комнаты, окружённый дымом, как призрак, который пришёл напомнить о себе. — Ты получил ответы на все свои вопросы? — спросил Дазай. — Нет, — сказал Чуя. — Но больше нет нужны в ответах, — Нужно собрать уже свою гордость из тех осколков, что остались. — Умный мальчик. — Убирайся, — Дазай не двинулся с места. — Так вышвырни меня. — Я не хочу пачкать руки о твою дрянную кровь. — Врёшь. — Дазай улыбнулся. — Ты просто не хочешь, чтобы я уходил. Чуя резко развернулся и ударил. Кулак вошёл в стену рядом с головой Дазая — на волосок от его виска. Штукатурка осыпалась, а гипсокартон хрустнул. Придется в очередной раз делать ремонт. — Я сказал: убирайся, — прошипел Чуя. В глазах стояли слёзы, но он не позволил им упасть. Дазай смотрел на дыру в стене, потом перевёл взгляд на Чую. Такой оценивающий и холодный. — Ты стал спокойнее — заметил он. — Жаль, что этого недостаточно. Он направился к двери, насвистывая мелодию. Чуя смотрел ему в спину и ненавидел себя за то, что считает шаги. Пять. Четыре. Три. Два. Один. Дазай остановился на пороге, не поворичаясь. — Чуя, — Издевательски протянул он, — Спасибо, что был моим, —И вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком.

***

Чуя стоял в пустой комнате, глядя на закрытую дверь. Дождь за окном снова ожил, забарабанил по стеклу, но внутри было тихо. Так тихо, что он слышал, как кровь течёт по венам. Как бьётся сердце — тупо и бессмысленно, по привычке. Он подошёл к кухне, убрал вторую кружку. Наконец-то. Просто взял её и выбросил в мусорное ведро вместе с осколками той, что треснула у него в руке. Пора обновить здесь все. Потом сел на пол, прямо посреди кухни, обнял колени и закрыл глаза. Он не плакал, давно разучился. Вместо этого он думал, о том, как легко быть разбитым человеком, если рядом есть кто-то, кто делает это профессионально. О том, как больно осознавать, что тебя никогда не любили — но ещё больнее понимать, что ты готов вернуться. Всего по одному его слову. Всего по одному "приди". Дазай был прав, снова. Если бы он захотел, Чуя вернулся бы к нему. Прямо сейчас, несмотря ни на что. Потому что любовь — это не про разум. Это про пустоту, которую один человек оставляет после себя, и ты всю жизнь пытаешься её чем-то заполнить, но подходит только он. Только его запах, его голос, его холодные пальцы на твоей шее. Чуя открыл глаза и уставил на пол, там, где стоял Дазай, лежал окурок. Чуя поднял его, повертел в руках — ещё тёплый, с пятном помады на фильтре. Он не курил эти сигареты, и помадой, он уж точно, не пользовался. Чуя улыбнулся, и раздавил окурок в ладони — вместе с последней надеждой, что этот визит был чем-то большим, чем очередная игра.

***

На следующий день Мори-сан позвонил ему в восемь утра. — Чуя-кун, у нас проблема. В районе доков видели Дазая. Мне нужно, чтобы ты... — Нет, — сказал Чуя. Мори замолчал. Такое случалось редко. — Нет? — Найдите кого-нибудь другого. Я больше не буду его искать и вытаскивать из очередной передряги, пусть разбирается сам, — Чуя говорил спокойно, даже весело. — В конце концов, он всего лишь предатель, верно? Предателей наказывают другие, — И повесил трубку. Вылючил телефон, достал из шкафа коробку — ту, в которой хранил всё, что напоминало о Дазае. Старые фотографии, билеты в кино, записку, которую Дазай оставил однажды на холодильнике, когда уезжал на задание в другой город: "Не сдохни без меня". Чуя подошёл к окну, открыл его и вдохнул сырой утренний воздух. И высыпал всё вниз. Фотографии кружились в воздухе, как снег в мае. Билеты упали в лужу. Записка зацепилась за карниз этажом ниже и повисла — насмешливая, ненужная, как всё, что связано с этим человеком. Чуя смотрел, как они исчезают в серой мгле. — Я больше никогда тебя не полюблю, — сказал он в пустоту. И не поверил себе ни на секунду. Но это было уже неважно. Важно было только то, что Дазай ушёл. И в этот раз Чуя не станет его ждать. Он закроет дверь, выбросит кружки, сотрёт номер. И будет жить дальше — с дырой в груди размером с человека, который научил его, что любовь и боль — это одно и то же. А если Дазай вернётся снова... что ж. Чуя всегда умел делать вид, что ничего не чувствует. Он ведь долго учился у лучшего.