Змеиный яд

Как бессонница в час ночной

Меняет, нелюдимая, облик твой

Чьих невольница ты идей?

Зачем тебе охотиться на людей?

Она впервые увидела его на развалинах поместья, пропахшего гарью и старой кровью. И эта встреча стала той точкой, с которой начался отсчет. Была осень — или то, что осталось от осени после пожара. Небо висело низкое, серое, как свинцовое одеяло. Ветер носил пепел, и он оседал на волосах, на одежде, на языке — горький, как память. Нагайна тогда еще носила человеческое лицо: усталое, с глазами, которые видели слишком много смертей, с тонкими морщинами у рта — следами улыбок, которых не было. Ей было под сорок, но выглядела она на двадцать пять: проклятие Грин-де-Вальда законсервировало её тело, превратив в вечную охотницу. Она пришла убить Геллерта. Нашла лишь мальчишку. Он сидел на обломке мраморной лестницы, поджав под себя ноги, и перелистывал чей-то дневник с таким видом, будто читал любовный роман. Ему было лет шестнадцать. Худой, темноволосый, с пальцами пианиста — длинными, тонкими, унизанными дешёвыми кольцами. И взгляд. Тот самый взгляд, который заставляет змей замереть перед броском. Нагайна знала этот взгляд. Так смотрит голод. Это было и в ней. И почему-то само это осознание заставило ее на миг отшатнуться. Вокруг него не было ни защитных амулетов, ни щитов. Ничего. Он сидел в руинах, как хозяин, и даже не поднял головы, когда она вошла. — Ты не Геллерт, — сказала Нагайна. В голосе скользнуло разочарование, но больше— усталость. Она слишком долго шла. Слишком долго ждала. И снова не туда. Эти вечные безуспешные погони успели не только порядком ей надоесть, но и снизить тот гнев, что раньше так и горел в ней. — А ты не похожа на ту, кто охотится на людей, — ответил мальчик, не поднимая головы. Голос у него был низкий для его возраста, как ей показалось, — бархатный, с хрипотцой. Он говорил так, будто ему платили за каждое слово. Или будто он привык, что его слушают. — Обманчиво, правда? — добавил он. Она тогда чуть не убила его. Просто за тон. За то, как он сказал «обманчиво» — с такой нежной, почти ласковой жестокостью, что у неё заныли клыки. Клыки, которых ещё не было — но она уже чувствовала их под дёснами, как чувствовала приближение полнолуния. Но в последний миг что-то остановило её. Может, запах. Он пах не как Грин-де-Вальд — не политикой и холодным величием, не дорогим одеколоном и ложью. Он пах библиотечной пылью, старым пергаментом, чернилами и тем, от чего у Нагайны начинали чесаться пальцы. Жаждой. Чистой, незамутнённой жаждой — знать, мочь, взять. Она уже собиралась уйти — развернуться и раствориться в сумерках, как делала сотни раз, — когда он заговорил снова. — Знаешь, в чем разница между тобой и мной? — спросил он. На этот раз поднял голову, и в темных глазах плясали отсветы догоравшего пожара. — Ты охотишься, потому что тебя прокляли. Я охочусь, потому что мне нравится. — Он улыбнулся. Не мальчишеской улыбкой — старой, усталой, как будто ему было не шестнадцать, а шестьдесят. Как будто он видел всё, что она видела, и даже больше. — И все же мы похожи. Мы оба — то, чего боятся нормальные люди. — Я не боюсь тебя, мальчик. — Пока нет, — согласился Том. — Но ты придешь ко мне. Они все приходят. Нагайна развернулась и ушла, растворяясь в сумерках. Но слова засели под кожей, как заноза. Мы похожи. Она ненавидела Грин-де-Вальда за то, что он сделал её змеей. А этот мальчишка... этот мальчишка предлагал ей гордиться этим. Том Реддл — а она узнала его имя позже, когда уже слишком поздно было бежать, — запомнил её. Он всегда запоминал тех, кто его не боялся. И кого можно было использовать, завербовать.