Хочешь?

      — Тём. Тёма.       Его вырывают прямо из сна, представляющего собой чёрное мягкое ничего. Тем лучше. Артёма это устраивает гораздо больше, чем жуткие ночные кошмары.       Кошмары, судя по всему, сейчас плотно взялись за Толю, заставляя его легонько трясти чужое плечо и отчаянно звать на помощь.       Пусть и шёпотом, но кричать.       Тёму и самого терзает изнутри ноющая тревога. Обычно, когда Толе становится плохо, он либо терпит, как партизан, до утра, либо аккуратно выбирается из его мягких объятий и уходит страдать на балкон.       И если парнишка решился его разбудить, это значит только одно — случилось что-то очень серьёзное.       Тёма шарит рукой по стене, включает ночник.       — Чего такое? — с беспокойством он оглядывает жмурящегося от мягкого желтоватого света Толю. — Приснилось что-то?       — А? — Толя будто выныривает откуда-то из глубины. Из глубины собственного подсознания. — Нет, я… Я не спал. Извини.       Тёма недовольно морщится, в который раз услышав извинения непонятно за что. Но уже через мгновение возвращает на лицо обеспокоенное выражение и выжидательно смотрит на Толю, ожидая, что тот скажет.       — Я просто… — Толя зажёвывает нижнюю губу и поднимает взгляд на всё ещё ничего не понимающего Тёму. — Можешь кое-что мне пообещать?       Толя вовсе не выглядит трогательным маленьким мальчиком, у которого дрожат губы после того, как ему объявили, что деда Мороза не существует. Напротив, он серьёзен, как никогда. На бледном худом лице прорисовываются мускулы, губы поджаты, и лишь наполненные слезами глаза выдают его истинное состояние.       — Пообещать что?.. — Тёма хмурится, всё ещё не до конца отойдя ото сна и пытаясь осознать, что вообще происходит с его любимым человеком.       — Нет, ты сначала пообещай.       — Толь, я так не могу. Расскажи, что случилось.       — Обещай мне… — Голос предательски надламывается, заставляя отрывисто хватать ртом воздух. — Обещай, что никогда не умрёшь раньше меня.       — Чего?..       Тёма сонно моргает, трясёт головой, постепенно вникая в происходящее. Не умереть… Раньше Толи? Почему кто-то из них вообще должен умереть?       Или парню всё-таки что-то приснилось?       — Я задумался просто. Ты старше, ты пережил много всего. И когда-нибудь это должно случиться, правильно? Мы же не можем жить вечно… Ну или, не знаю, расстанемся… Я этого не хочу, не подумай, я просто к тому, что… Ну… Тебя рядом не будет, а я буду вынужден жить дальше.       Тёма поджимает губы, кивает, показывая, что внимательно слушает.       — И я как представлю, что… Вхожу я домой, разуваюсь. А тебя нет. И вещей твоих нет. И так каждый день. И весь остаток жизни так. И тобой даже не пахнет, понимаешь? Ничего не осталось…       По лицу бегут горячие слёзы, и Артём еле сдерживает себя, чтобы не протянуть руку и бережно не вытереть влажные дорожки с щёк. Толя говорит — это хорошо. Пусть говорит. Коснуться его Тёма ещё успеет.       — Или ещё хуже, если какая-нибудь твоя вещь осталась, а тебя нет. И не будет. Прям совсем никогда. А я должен буду жить… Улыбаться… С людьми разговаривать… Ип спать как-то по ночам…       Слёзы Толя уже не сдерживает, — всхлипывает в голос, шмыгая носом. Смотрит на Тёму сквозь солёную влагу.       — А тебя нет, понимаешь?.. И я, возможно, даже забуду, как ты выглядишь…       — Толь, ты уверен, что тебе ничего такого не приснилось? — Тёма всё-таки вытирает с его щёк мокрые дорожки подушечкой пальца, аккуратно, чтобы не травмировать нежную кожу. — Я всё ещё живой и, слава Богу здоровый. Почему ты говоришь обо мне так, будто меня уже нет?       — Потому что рано или поздно это случится, — Толя не торопится с ответом. — И я должен быть готов. Но я хочу, чтобы ты знал. Оставить человека одного и отправиться в лучший мир — самый эгоистичный поступок, который только можно совершить. Так что, если ты меня действительно любишь, пообещай мне, что либо уйдёшь со мной, либо не уйдёшь никогда.       — О чём ты? Я никуда не собираюсь уходить, и не планирую ближайшие лет двадцать уж точно…       — Вот именно. Всего двадцать. А потом что?       Толя всё ещё плачет, но сейчас в его дрожащий голос прорываются нотки злости.       — Да эти двадцать лет пролетят за секунду, а потом ты оставишь меня одного, а сам…       — Толя, остановись, ты чего? Я не собираюсь никого оставлять…       Толя ломается окончательно. Двигается ближе к Артёму, вцепляясь в него с такой силой, будто его и правда от Артёма отнимают, и ревёт уже громко, навзрыд, заливая слезами кожу его шеи. Тёма прижимает его к себе, одну руку пристраивая между лопаток, а другой ерошит слегка спутанные волосы, массируя кожу головы. Губами касается макушки, вдыхая горьковатый запах какого-то цитрусового шампуня.       Толю колотит, и колотит явно не от холода.       Вероятно, перед сном ему, как всегда, приспичило подумать о чём-то не очень приятном. А в умении парнишки себя накручивать до состояния экзистенциального кризиса Артём никогда и не сомневался…       Хотя, признаться, размышления о смерти и на него ужас наводят.       — Я хочу об этом не думать… Я пытался об этом не думать, — Толя снова шмыгает носом. — Я не могу…       — Тшш… — мягко перебивает Тёма. — Позволь себе проплакаться до конца.       Сейчас Толе, к сожалению, нужны вовсе не объятия, а вовсе даже напротив — откровенный разговор. Вот только что говорить, Тёма не знает.       Чтобы выбить из светлой Толькиной головы все дурные мысли, грамотная работа со специалистом нужна, а не пятиминутные ночные посиделки.       Поэтому пока Тёма делает, что может. А именно — гладит Толика по спине, касаясь выпирающих позвонков, бережно покачивая его в успокаивающих тёплых объятиях и позволяя рыдать себе куда-то между шеей и плечом. Отстраняется, только когда истерика постепенно сходит на нет, оставляя после себя заикания и нехватку воздуха. Тёма молча протягивает Толику ингалятор, сам не зная, на что надеется. Возможно, препарат расслабит бронхи и тем самым окажет на Толю какое-никакое успокаивающее воздействие.       Толя не спорит. Молча вдыхает горькое лекарство и снова утыкается носом в Артёма.       Тёма снова его отстраняет — на этот раз, чтобы вытереть слёзы и прижаться губами ко горячему лбу.       — Никто не умирает. И не думает даже. Все живы и здоровы. Мы будем жить долго и счастливо.       — Долго и счастливо, — одними губами повторяет Толя. — Я не знаю, что на меня находит. Просто… Возникают такие мысли в голове. И я так живо это всё представил, что не смог в себе держать, извини пожалуйста, что разбудил.       — Прекращай извиняться за всё подряд.       — Хорошо. Извини.       Артём вздыхает.       — Воображение у тебя, конечно… С одной стороны — дар, талант, а с другой — всё время злую шутку с тобой играет.       Толя кивает, трёт покрасневшие от долгих слёз глаза.       — Мне больше знаешь от чего страшно? Даже если ты торжественно пообещаешь мне никогда не умирать, никто и никогда не сможет дать мне такой гарантии. Я не могу быть уверенным в том, что в тебя по пути куда-нибудь Камаз не врежется…       — Сплюнь и постучи три раза, — Тёма хмурится. — Я понял тебя, понял. Документалки про авиакатастрофы мы больше не смотрим, новости тоже. А ещё… Толь, старайся фокусироваться на том, что есть сейчас. Понимаю, звучит абсурдно, но старайся. Если не получается — заземляйся тактильно. Вот я сейчас тебя держу, ты горячий. От тебя пахнет гелем для душа. И кожа у тебя гладкая-гладкая. И руки…       — Ой, ну всё, хватит, — Толя морщится. — Не такая уж и гладкая.       — Мне лучше знать.       Тёма слегка сдвигает рукав Толиной футболки, целует бархатную, белоснежную кожу плеча. Толя этому милому жесту не может не улыбнуться. В конце концов, когда ему были неприятны поцелуи?       — И засыпай сейчас с мыслью, что я здесь, с тобой. И завтра у нас очередной классный день. Если, конечно, на работу не вызовут…       — Сплюнь и постучи три раза…       Толя снова улыбается. Слабо, но улыбается. И Тёма ну никак не может не улыбнуться в ответ.       — Засыпай. А то колыбельную петь начну, и тебе придётся опрыскивать здесь всё специальным спреем, потому что на мой вой сбегутся все мартовские коты.       — Неправда, — бурчит Толик. — Ты хорошо поёшь. Просто прибедняешься. Спой что-нибудь. — Хочешь сладких апельсинов? — больше говорит нараспев, нежели поёт, Тёма, поглаживая чужую мягкую кожу. — Хочешь вслух рассказов длинных?.. И сам себя тут же ругает. Не мог, что ли, другую песню выбрать? Из всего репертуара Земфиры именно сейчас, когда Толя едва отошёл от истерики, переживая, что Артёма не станет, ему в голову пришла именно та, что содержит самые неподходящие строчки.       Или, напротив, слишком подходящие.       «Пожалуйста, не умирай… Или мне придётся тоже… Ты, конечно, сразу в рай… А я…»       Тёма удобно устраивается под одеялом, вновь прижимая к себе Толю, закидывает на него ногу. Сегодня его очередь быть «большой ложечкой». Может, хотя бы так ему удастся уберечь близкого человека от нехороших мыслей.       А может, и нет.       Тёма знать этого наверняка не может. Зато со всей уверенностью может сказать, что, если Толю снова накроет волной его собственной тревоги, заставляя трястись и задыхаться от собственных слёз, — он будет рядом.       И никуда умирать он не собирается. Пусть никакие злые умыслы или случайности даже не надеятся.       Ему есть, ради чего жить. И одна из причин прямо сейчас посапывает у него в объятиях, засыпая, наконец, после тяжёлой ночи.       Тёма целует его в затылок и прикрывает глаза, погружаясь обратно в тёмную, вязкую субстанцию крепкого сна.