Ложная мессия

План проходил хорошо. Готье начал с низов Ромуса — обедневших чистокровных, в бред которых об исчезновении материи никто не поверит. Да и сами не заговорят. Позорно ведь оказаться вдруг несоответствующим своему давно потерянному статусу. Остаться без последних крупинок гордости и достоинства. Тревогу в городе забили не сразу. Сначала в высшем обществе лишь смеялись, вспоминая новую городскую байку, о неком извлекателе. Не могли же они допустить, что б в Центр проник враждебно настроенный низший. Все извлекатели же низшие? А потом что-то пошло не так. С обеих сторон. В один из вечеров, вернувшись в общежитие через окно, Готье больно ударился коленом об оконную раму. Ситуация обычная, ничего страшного. Только вот синяк проходить не спешил. Расплывшись огромным синюшным пятном, он не только напоминал о себе каждую тренировку, но и не давал спокойной жизни и в обычное время, отдавая тяжёлой тупой болью. Откладывать план было нельзя, поэтому, вооружившись какой-то дорогой мазью, он продолжил. В следующий раз он отметил постоянную усталость, которую не снимали ни энергетические таблетки, ни здоровый сон, который он себе начал позволять. Обращаться за помощью к Гедеону или Люмьеру было нельзя — брат давно мрачно к нему присматривался, но, кажется, всё ещё не верил, что Готье, его драгоценный брат, был способен на подобную мерзость. А Люмьер... Люмьер стал единственным, кто одарил его всей информацией, назвал его истинным именем и был готов в любом момент не только склониться сам, но и поставить на колени любого несогласного. Нельзя было терять такого верноподданного. Ему стоило остановиться, выждать, но революционные настроения в стране становились всё яростнее, а желание сделать все в лучшем виде только сильнее. Каждый раз, когда он слушал мысли Скэриэла, узнавал всё новые подробности о его жизни, в голове возникала шальная мысль лишить материи и лучшего друга. Тогда одна из преступных группировок также лишиться лидера. Начнутся волнения. Скэриэла, оставшегося беспомощным, могут убить. Киллиан кусал себя за внутреннюю сторону щеки и утыкался лицом в подушку. Голова постоянно гудела. Порой гудение переходило в острую, режущую боль, и ему приходилось глотать обезболивающее и неловко отнекиваться, когда Леон, Оливер, Оливия и, чёрт бы его побрал, Скэриэл пытались узнать о его болезненном виде. А потом он вернулся с очередной вылазки и понял, что кончики пальцев почернели. Испуганный и загнанный в угол, он до утра пытался что-то предпринять: оттереть, замазать, дождаться, что б сошло само. Мелькнула шальная мысль — сунуть руки в кипяток, дождаться, когда с изувеченных пальцев слезет кожа. На следующее утро он пришел с забинтованными пальцами. На улице, в перерыве между занятиями, он впервые потерял сознание. Всё вокруг словно выкрутили на максимальную яркость, в голове зазвенело. Киллиан попытался сделать шаг, зацепиться за что-то рукой и упал в объятия Оливии. Над головой послышался её голос, она командным тоном требовала привести врача. Девушка сжала его в руках так крепко, что, казалось, решила не помочь, а добить. Киллиану даже стало смешно. Когда-то, когда ещё был Готье, он бы умер от счастья, если бы узнал, что в момент слабости рядом будет Оливия. Сейчас же он ощущал лишь жгучее отчаяние, выжигающее всё изнутри. Скэриэл был первым, кого увидел принц, когда проснулся. Он с непроницаемым лицом сидел рядом и лишь сжатые в кулаки руки выдавали его волнение. Вот ведь гордец. В следующий момент к кровати подлетел Оливер. Похлопал по щекам, подёргал за руку. Киллиан хрипло рассмеялся. Звуки все ещё были как в вакууме. Он попытался приподняться, но руки подогнулись. Скэриэл поймал его, обнял и уткнул Киллиана головой в своё плечо. Готье все ещё злился. Между ними произошло слишком много всего. Но сейчас он от чего-то впервые чувствовал себя в безопасности. — Мама тоже так выглядела. Ты же не умрёшь? — вопрос слишком осознанный и точный для 12-летнего ребенка. А на последней вылазке на него нашлась управа. Раз извлекателя не берёт материя (не берёт ли?), можно использовать что-то более весомое. По солнечному сплетению ударили чем-то холодным, тяжёлым и железным. Киллиан ломанулся в сторону, сбоку послышались хлопки и вспышки. У них было оружие. Его загнали в угол. Скопившаяся внутри материя требовала выхода и он позволил. Удар, ещё. Со стороны стены послышался хруст. Не тот, с которым ломаются стены, но тот, с которым хрустят переломанные кости. Готье сидел в одиночестве. Руки почернели до локтей, взгляд потух, все тело было испещрено синяками, а внутри словно кровоточила пробоина. Может, так оно и было. Готье не видел, куда прилетела пуля. Из гордого спасителя, вершителя судеб, он превратился в затасканного и уставшего пса. Рассудок ускользал, сбоку загрохотало. Киллиан обернулся, поднялся на ноги, готовый принять то, что заслужил. Киллиан — принц, будущий император, и он готов брать ответственность за свои поступки. В глазах потемнело. Последнее, что он ощутил — сомкнувшиеся на его теле руки и чей-то знакомый приятный одеколон. Киллиан закрыл глаза. Гедеон обнимал брата.