Что он любит

Два часа ночи. «Питт» живет своей привычной ночной жизнью — не такой громкой, как днем, но более тягучей, более липкой. В коридорах тише, но тишина эта обманчива: за каждой дверью — чья-то боль, чей-то страх, чья-то надежда, что утро наступит быстрее. Мейв Райли работает уже восьмой час. Она не устала — точнее, устала, но не замечает этого. Тело привыкло, адреналин еще не выветрился. Она стоит у койки в травма-комнате, склонившись над женщиной, которую привезли парамедики двадцать минут назад. Рассечение голени, поверхностное, но кровит сильно — скорая на месте справилась с первичной обработкой, но швы нужны уже здесь. Мейв берет иглодержатель, и медсестра Донна подает ей нитки. Пальцы работают привычно, автоматически — даже в два часа ночи, даже когда глаза слипаются. Она могла бы шить с закрытыми глазами. И почти так и делает. А потом пациентка поднимает голову, чтобы сказать что-то о боли, и свет падает на ее лицо. Мейв тяжко вздыхает, когда замечает знакомые черты. Тетя Патриция. Та самая, по отцовской линии, которую она обычно на семейных праздниках обходила стороной и сдержанно улыбалась. Та, которая всегда лезла с советами, рассказывала о своих двух неудачных браках и учила Мейв «не повторять ее ошибок», хотя никто не просил. Мейв не видела ее больше трех лет. И очень надеялась, что не увидит еще столько же. Но вот она здесь. Лежит на койке в два часа ночи. И Мейв — единственный врач, который может ее зашить. — Осторожнее, милая, — говорит тетя Патриция, морщась, когда игла входит в кожу. — У меня завтра встреча важная. Мейв не отвечает. Сосредотачивается на шве. Игла входит, выходит, входит, выходит. Кровь почти остановилась. — Ты, я смотрю, в хирургию метишь, — продолжает тетя, не замечая или не желая замечать, что Мейв не настроена на беседу. — Это хорошо. Только не забывай, что семья важнее карьеры. Я вот в свое время… Мейв слушает в пол-уха. Тетя рассказывает что-то о своих детях, о бывших мужьях, о том, как правильно вести домашнее хозяйство. Мейв кивает, не поднимая глаз. Донна подает ей салфетки, но краем глаза смотрит то на пациентку, то на Мейв — чувствует, что что-то не так. — А парень у тебя есть? — неожиданно спрашивает тетя. — Или ты вся в работе? Мейв замирает на секунду. Потом продолжает шить. — Нет, — говорит она коротко. — Ну и правильно. В твоем возрасте о карьере думать надо. А мужики — они только отвлекают. Я вот два раза замужем была — и что? Оба козлы. Так что ты не торопись. Мейв молчит. Сжимает иглодержатель чуть сильнее, чем нужно. В дверях появляется Джек. Он стоит в проеме, засунув руки в карманы синей формы. Прислонился плечом к косяку — расслабленно, даже лениво, но глаза внимательные, цепкие. Он смотрит на Мейв, на ее руки, на рану. Потом переводит взгляд на пациентку — быстрый, профессиональный осмотр. — Как дела? — спрашивает он. Голос низкий, спокойный, с той легкой хрипотцой, которая появляется к концу ночной смены. Мейв разворачивается к нему. Лицо — кислое, усталое, с выражением «спасите меня отсюда». Но голос ровный, профессиональный. — Отлично, — отвечает она. — Заканчиваю. Джек замечает это лицо. Видит, как она сжала челюсть, как напряжены плечи. Не спрашивает. Просто складывает руки на груди и остается в проеме еще на несколько секунд. Смотрит на женщину на койке — оценивает, нет ли других травм. Убеждается, что все в порядке. Кивает — себе, не ей — и уходит. Бесшумно, как и появился. Тетя Патриция провожает его взглядом. — Какой красавец, — говорит она, когда шаги затихают в коридоре. Мейв не поднимает глаз. Продолжает шить. — Это мой куратор, — отвечает она ровно. — Доктор Эббот. — Куратор? — Тетя вдруг оживляется, глаза загораются. — Правда? А он… он один? Познакомишь меня с ним? Донна, которая подавала Мейв нитки, замирает. Ручка с зажимом зависает в воздухе. Она смотрит сначала на пациентку, потом на Мейв. Потому что все в «Питте» знают, как доктор Эббот смотрит на свою молодую интерн. Как его голос становится мягче, когда он говорит с ней. Как он находит повод зайти в травма-комнату именно тогда, когда она там работает. Мейв медленно поднимает голову. Смотрит на тетю в упор. В ее взгляде — холод. И что-то еще, чего тетя не может распознать. — Конечно, — говорит Мейв. Голос ровный, почти приветливый. — Познакомлю. Тетя Патриция поправляет волосы, приглаживает их ладонью. Улыбается — кокетливо, почти по-девчоночьи. Ей за пятьдесят, но она еще надеется. Два неудачных брака, двое взрослых детей, которые редко звонят. И ночь в больнице, где она встретила красивого доктора. — Слушай, а ты его хорошо знаешь? — спрашивает тетя, подаваясь вперед, насколько позволяет рана. — Вы же работаете вместе. Подготовь меня немного. Что он любит? Чем увлекается? Женат? Разведен? Мейв заканчивает последний стежок. Откладывает иглодержатель. Снимает перчатки — медленно, аккуратно. Поправляет стетоскоп на шее. Встает, отодвигает стул на колесиках к стене. — Что он любит? — переспрашивает она. Пауза. Такая долгая, что Донна перестает дышать. Мейв складывает руки на груди. Смотрит на тетю сверху вниз. Внутри — что-то горячее, колючее, то, что она прятала месяцами. Но сейчас, в два часа ночи, после бесконечной смены, перед тетей, которая лезет не в свое дело, она не хочет это прятать. — Меня, — говорит она. Тетя замирает. Улыбка сползает с ее лица. Она открывает рот, чтобы что-то сказать, но слова не приходят. Мейв не может сдержать усмешку на губах, когда разворачивается и выходит из палаты. Как бы то ни было, она знала о том, что нравится Эбботу. Да и тот этого сильно и не скрывал. Он провожал ее до машины, покупал ей хороший кофе через дорогу до начала ночной смены, пытался поднять настроение. И она замечала, как он медленно и аккуратно, будто боясь спугнуть, клал свою ладонь ей на поясницу и вел вперед. А она не была против. Тем более от привлекательного взрослого мужчины, которого даже не пугала их разница в возрасте. — Донна, закончите здесь, пожалуйста, — бросает Мейв через плечо. — Последите за давлением. Если что — я в коридоре. Дверь закрывается за ней с тихим щелчком. Тетя Патриция остается лежать на койке, хлопая глазами. Донна молча забирает инструменты, но краем губ — едва заметно — улыбается. В коридоре Мейв прислоняется спиной к стене. Закрывает глаза. Выдыхает. Чувствует все еще, как губы растянуты в усмешке. — Все в порядке? — голос Джека раздается откуда-то сбоку. Она открывает глаза. Он стоит у стойки, смотрит на нее. Взгляд — внимательный, теплый, с той легкой усмешкой, которая у него всегда, когда он рядом с ней. Мейв отрывается от стены и подходит к стойке. — В полном, — отвечает Мейв. — Пациентка? — В порядке. Скоро выпишу. — А ты? Она смотрит на него. На серые глаза, на седину на висках, на руки, которые держат карту, но на самом деле хотят держать ее. На мужчину, который старше ее на двадцать лет и который каждый день доказывает, что возраст — просто цифра. — Я в порядке, — говорит она. И улыбается. Впервые за эту смену. По-настоящему. Джек смотрит на нее секунду. Потом кивает — один раз, коротко — и возвращается к карте. Но уголок его рта поднимается в улыбке. Мейв чувствует на себе его взгляд — тяжелый, теплый, прилипчивый. Внутри — все поет.