Все секреты спят в зимней одежде

«Перестань, блять, так на меня смотреть». Сугуру говорит тихим голосом, прижимая его к стене. Его раздражение звучит искренне: брови нахмурены, челюсть напряжена, он смотрит на него слегка расширенными зрачками. Сатору тихо смеется, откидывая голову назад на дверь комнаты Сугуру, прижимаясь к ней и глядя на него сверху вниз, на изгиб его носа. Его губы приоткрыты, влажные, а рука Сугуру крепко и безжалостно сжимает его член. Сатору задыхается, все еще улыбаясь. «Но ты… такой приятный », — выдавливает он. Его дразнящая улыбка остается на месте, но он стонет эти слова с немалой искренностью. Ему не нужно прилагать усилий. Наслаждение обжигает его живот, стекая по напряженным бедрам, каждое движение ладони Сугуру идеально подходит, подталкивая его все ближе к краю.  Сугуру лишь сверлит его взглядом, но что-то в этом взгляде обманывает его. Сатору понимает, что ему это доставляет удовольствие, его преувеличенные стоны, то, как он смотрит на него, когда они так близко, взгляд немного рассеянный, рот приоткрыт, манящий. И это его раздражает, насколько ему это нравится. «Ты такой громкий », — жалуется Сугуру, потому что Сатору именно такой. Он искренне стонет каждый раз, когда ему этого хочется, возможно, даже доигрывая, просто чтобы посмотреть, как голод переполняет взгляд Сугуру. Просто чтобы увидеть, как он борется с этим, со своим неоспоримым желанием к Сатору. Он опьяняется этим. «Тебе нравится.» — выдыхает он прерывисто, и дрожащая улыбка не сходит с его губ. Слова становятся трудно подобрать, ритм нарастает и нарастает, но он упорно продолжает быть раздражающим как можно дольше. Его стоны настоящие, короткие, с каждым ритмичным движением руки Сугуру. Они занимаются этим уже несколько месяцев, и Сугуру точно понял, что ему нравится. Он доводит его до оргазма с точностью, которая может казаться одновременно нелепо методичной и странно осмысленной, как будто он прислушивается к сигналам Сатору, как будто изо всех сил старается доставить ему удовольствие. С протяжным стоном Сугуру резко выдыхает через нос, закрывает рот Сатору рукой и прижимает его голову к двери. «Боже, заткнись, нахуй». Следующий стон Сатору приглушен в ладони Сугуру, за ним скрывается ухмылка, глаза закрываются, чтобы Сугуру не увидел, как они закатываются. Он изливает сперму на костяшки пальцев Сугуру, жар разливается по его животу. Боже, как же это его заводит, он ненавидит в этом признаваться. Вот так он и кончает, его бедра и голова напряжены от удовольствия, глаза плотно закрыты, воздух сжат ровно настолько, чтобы оргазм пронзил его еще сильнее, неумолимо. Достаточно, чтобы возбудить его до предела. Он дрожит от этих ощущений, трясется. Сугуру направляет его медленными, легкими движениями, а затем отступает, оставляя Сатору, задыхающегося от усталости, прислоненным к двери. «Это было довольно извращенно», — сухо пошутил Сатору, тяжело дыша, после чего Сугуру отвернулся от него, как будто ничего особенного не произошло, и огляделся по комнате в поисках бумажного полотенца. «Ты невыносим», — ворчит Сугуру, а Сатору смеется, запрокидывая голову назад. «Нужна помощь?» — спрашивает он, как всегда непринужденно, хотя его грудь все еще тяжело дышит. Сугуру просто уклончиво отвечает ему «Нет». «Лжец», — говорит Сатору сквозь улыбку. — «Я знаю, что тебя возбуждает вся эта дрянь». «Сейчас не в настроении», — просто бормочет Сугуру, входя в крошечный туалет в своей комнате в общежитии. Сатору фыркает, застегивая штаны: «Ладно. Ложись спать с эрекцией, мне всё равно». Сугуру молчит, и Сатору остаётся в пустой комнате под шум воды. Он вздыхает и плюхается на кровать Сугуру, демонстративно не думая о том, как его лучший друг сейчас отмывает сперму с его руки. Так продолжается уже довольно давно. Всё началось… проще, пожалуй. Сатору — бесстыжий, и они сейчас — или, по крайней мере, были в то время — слишком близки, и это не повредило им самим, и им не потребовалось много времени, чтобы в итоге заняться мастурбацией вместе, после слишком большого количества насмешек и подавленной подростковой энергии. Сатору не уверен, когда это перестало быть просто забавной, немного глупой затеей, которую они делали бок о бок, и превратилось в рутину — время от времени доставлять друг другу удовольствие. Всё быстро вышло из-под контроля, но в то же время, каким-то образом незаметно для Сатору, всё перешло все разумные границы дружбы. Однако он об этом особо не задумывается. Его дружба с Сугуру всегда была чем-то совершенно необычным, выходящим за рамки обыденности. В конце концов, их жизнь была настолько неординарной. Он только что вернулся с поздней миссии, кампус спит, и он ворвался прямо в комнату Сугуру, только ради этого, ради этой мелочи, которую они затеяли. Он не знает, когда это вошло в привычку. Когда это начало вызывать у него самые разные сложные чувства. Вероятно, это произошло примерно летом, когда умерла Аманаи. Или после того, как это сделал Хайбара. Всё сливается в одно целое, и вдруг он не может вспомнить, когда они в последний раз делали что-то обычное вместе, например, ходили в кино, пробовали новую еду или что-то подобное. Всё в порядке. Правда ведь? Детство не может длиться вечно, не так ли? Хорошие времена приходят и уходят. Сатору заставляет себя избегать ностальгии. Если он просто подождет, пока зима снова сменится весной, может быть, он сможет уговорить Сугуру найти какое-нибудь совместное хобби, может быть, они снова начнут кататься на велосипедах вдоль реки. Сатору глубоко дышит, пытаясь успокоить тело, лежа на кровати Сугуру. От неё пахнет им. Они выросли на этом матрасе. Он лениво наблюдает за Сугуру, пока тот передвигается по комнате, и не может не заметить, что тот всё ещё слегка возбуждён, переодеваясь перед сном. Он не говорит об этом. Он задаётся вопросом, ждал ли он возвращения Сатору, знал ли он, что тот сразу после миссии окажется в его комнате. «Может уйдёшь, чтобы я мог лечь?» — спокойно спрашивает Сугуру, стоя у кровати, и Сатору просто отодвигается в сторону, освобождая ему место. Сугуру фыркает, но больше не жалуется, ложась рядом с Сатору. Их тела соприкасаются лишь случайно. «У тебя что, нет своей кровати?» — ворчит Сугуру, но легко устраивается на отведённом для него месте. Он выключает свет у головы, и в комнате погружается во тьму. «Я скоро пойду. Мне лень», — признаётся Сатору, глядя в потолок. Сугуру лишь мычит и, свернувшись калачиком на боку, засыпает, закрывая глаза. На самом деле Сатору нравится наблюдать, как Сугуру засыпает. Не по каким-то странным причинам, конечно — он просто считает, что Сугуру мало спит. Поэтому он испытывает некоторое удовлетворение, видя это. Сугуру, вероятно, измученный собственными трудностями, быстро засыпает. Боже, должно быть, он очень ждал Сатору. Сатору лежит на спине в форме, трусы слегка липкие от пота, и убеждает себя, что он не пялится. Сугуру выглядит усталым. Сатору подумывал сказать ему, что он выглядит ужасно, но не успел, как его рука уже обхватила его член — как будто Сугуру знает, что это хоть как-то заставит его замолчать — и теперь он спит, а Сатору так и не смог скрыть свою обеспокоенность в насмешке. Он не протягивает руку, чтобы прикоснуться к нему. Он не знает, как это сделать. Ему этого вроде бы хочется. И он знает... В последнее время он знает, как довести его до оргазма, что грубо и вульгарно, но всё же кажется каким-то значимым, зная его таким. Он знает, как рассмешить его, хотя сейчас это сложнее. Он знает, как он пьёт чай, какую еду любит и как у него дыхание, но... Он не знает, как тронуть его нежно. Хотя он жаждет этого, чего-то , какого-то мягкого утешения в этой грязной зиме, в этой мрачной депрессии, пронизанной воспоминаниями о погибших друзьях и меланхолией. Он чувствует себя неуклюжим в своем теле. Это странно. Он полностью контролирует свое тело, свою проклятую энергию, свою силу. Однако у Сугуру прядь волос спадает на щеку, и Сатору хочет убрать её, но не знает как. Он знает, что такое грубое прикосновение или средство достижения цели, но он не знает такого прикосновения. Никто его этому не учил. Он не знает, где найти ту нежность, которой им не хватает, чтобы быть цельными. Уходя, он осторожно перелезает через Сугуру и надеется, что весной ему станет легче дышать. Дело не только в том, что миссий стало больше, чем раньше — хотя их действительно стало больше — а скорее в том, что они оба выполняют их в одиночку. Раньше они проводили месяцами, не расставаясь, а теперь кажется, что Сугуру всегда на задании, когда Сатору нет, и наоборот. Возможно, этой зимой, когда им восемнадцать и они перегружены работой, Сатору не сразу замечает произошедшие перемены. Что касается него, то всё в порядке. Он скучает по своему лучшему другу, скучает по тем временам, когда Хайбара был жив, когда Нанами хотел быть с другими, когда они все вместе гуляли по городу, — но всё хорошо . Такова жизнь мага. Если бы он был наблюдательным, а не восемнадцатилетним, возможно, он бы заметил, что эта тьма, окутавшая их жизнь, — это не просто мрачный переходный период взросления, а темная реальность их профессии. Возможно, он бы понял, что чем сильнее крепнет его хватка за власть, тем больше он теряет контроль над всем, что имеет значение. Они продолжают это делать, что бы они ни делали. Мастурбируют? Балуются? Сатору особо не задумывается над тем, как это всё осмыслить. Сугуру почти не издает звуков, когда Сатору прикасается к нему, не так, как Сатору, но то, как его дыхание становится более прерывистым , тяжелым, гнетущим Сатору. А когда из его уст доносится тихий стон, тихое подтверждение того, что «все хорошо» , это особенно приятно, это значит, что он действительно заставил его потерять контроль над собой. Иногда Сатору хочется сделать что-то немного более сложное. Они не кончают как роботы — их руки становятся жадными, их дыхание перекликается. Сатору понимает, что ему нравятся руки Сугуру на его талии, под рубашкой, понимает, что ему нравится держать Сугуру за волосы, дергать их, доводя его до оргазма. Иногда Сугуру держит их обоих одной рукой, и, честно говоря, так получается сложно и странно, но один только вид, сама реальность такой близости, так сильно кружит голову Сатору, что он совершенно теряет контроль над собой. Как будто их удовольствие зацикливается на обратной связи — по крайней мере, для Сатору, потому что ничто не возбуждает его так сильно, как видеть лицо Сугуру, когда его взгляд рассеивается от удовольствия, когда его дыхание становится тяжелым, — и часто все заканчивается гораздо быстрее, чем обычно. Однако делать подобные вещи как-то сложнее. Не в буквальном смысле, физически, но это ощущается тяжелее. Нужен определенный момент, определенная тишина, определенный, какой-то ужасный зимний день, чтобы Сугуру смог проявить такую ​​уязвимость. А ещё был тот случай, когда Сугуру прошептал его имя, когда кончил. Почти неслышно. Всего лишь вздох, лишь дрожащее «Сатору», когда он крепко зажмурил глаза и его настиг оргазм, от которого он задрожал. Сатору думает, что это удел влюбленных. А не тех, кто они есть на самом деле. Но тогда этот шепот, словно признание, ударил его прямо в грудь, и он думает об этом каждую ночь, и каждый раз, когда они развлекаются, он тихо надеется, что это повторится. Это никогда не повторяется. Однако, помимо всего прочего, Сатору хочет большего. Не слишком многого, на что он не смеет надеяться… но всего лишь чуть-чуть. Он просто хочет быть на шаг ближе к Сугуру. Хочет, может быть, попробовать на вкус. Прикоснуться губами к коже Сугуру, соединить их рты, почувствовать его шею, почувствовать его член. Он, правда, не знает, как это сделать, и не думает, что ему позволено пытаться. Ему также хочется сделать что-то получше, чем просто разойтись и лечь в свои постели после этого, — но что он понимает? До встречи с Сугуру он никогда не знал, что такое привязанность. Он не знает, как к ней относиться. Ну и что, если это единственное, что они научились делать? Эта странная пародия на что-то вроде секса? Это не особенно нежное прикосновение, и оно недостаточно комфортное. Но это шаг в правильном направлении. Что-то, что удовлетворяет хотя бы самые незначительные их стремления быть не столько оружием, сколько человеком. Боже, это всё, что они знают. Сатору думает, что зима становится всё хуже. Юу мертв уже несколько месяцев, Аманаи — еще пару. Инфинити раскрывает свой полный потенциал. С сентября у него не было даже пореза бумагой. Солнце садится рано и восходит поздно. Он видится со своими друзьями лишь изредка. Трудно поверить, что это тот же самый кампус, это место, которое раньше было заполнено банками из-под газировки, велосипедами, бездомными кошками, сигаретами, видеоиграми, мальчишескими шутками, спаррингами, потом и летом. Теперь же остались только сигареты и пот, думает он, пот, который неприятно холодит на ледяном воздухе. Шоко — врач, или, по крайней мере, становится им, и ей никогда не доведется оказаться на передовой. Сугуру — половина сильнейших. Ни один из них… Ни один из них не может оказаться израненным или простреленным, как это случалось с некоторыми другими друзьями. В этом есть утешение. И Сатору даже не может найти в себе силы не думать об этом. Он не хочет ценить одну жизнь больше, чем другую, — но он ничего не может поделать с тем, что для него важнее всего близкие друзья. И они в безопасности .  Зима становится всё более серой и печальной, и Сатору считает, что они достаточно в безопасности, чтобы переждать до весны. Обычно к Сугуру приходит он. Иногда это происходит по взаимному согласию, но чаще всего это он. Сегодня вечером мысль о встрече с Сугуру была единственным, что поддерживало его мотивацию на протяжении всей миссии. Он больше всего на свете хотел сойти с этого дурацкого поезда и этой дурацкой миссии и оказаться в полумраке комнаты Сугуру, в окружении его мягкого голоса и успокаивающего запаха. Он бросил сумку в общей комнате и помчался к комнате Сугуру, уставший, с болью во всем теле, думая о том, что если он будет достаточно дразнить его, Сугуру, возможно, расстегнет штаны. Однако Сугуру открывает дверь, словно стоящий труп, поэтому Сатору быстро отбрасывает эту мысль. Сугуру выглядит хуже. Худее, усталее, с затуманенными глазами, он тяжело моргает, глядя на Сатору и свет в коридоре. «Сатору?» — бормочет он. Голос у него звучит как после сна, но он не выглядит так, будто спал. Возможно, просто пребываю в каком-то оцепенении. «Прости. Я тебя разбудил?» Сугуру одобрительно кивает, но Сатору думает, что он лжет. Его обычно красивые, шелковистые волосы спутаны и слиплись. Их работа тяжелая, она отнимает много времени. И все же Сугуру никогда раньше не испытывал проблем с нахождением времени на подобные вещи. Он всегда был довольно аккуратным. «Ты только что вернулся?» "Ага." «Извини, но я не могу... не могу сделать это сегодня вечером», — говорит Сугуру, стоя в дверном проеме. Сатору несколько раз моргнул, чтобы вспомнить, о чем, возможно, говорил Сугуру, прежде чем до него дошло. «Ой, я не... я здесь не для того, чтобы дурачиться, или что-то в этом роде». Ну, может, это и была его первоначальная идея, но он понимает, насколько правдивы его слова, только когда произносит их. Он на самом деле не хочет всего этого , всего того, что они делают, что приносит невероятное удовольствие, но при этом оставляет странную ноющую боль. Сейчас он слишком устал для этой боли. Ему просто хотелось Сугуру. «О», — пробормотал Сугуру, затем нахмурился, искренне недоумевая. «Тогда чего ты хочешь?» Это сказано не резко, но Сатору вздрагивает от собственного нежелания ответить. Чего он хочет? Он хочет какой-то нежности, которую не может назвать. Он хочет вернуть своих друзей. Он хочет вернуть Сугуру. Он хочет его комнату, его запах и его тепло, он просто хочет его. Вместо этого он говорит: «…Хочешь позавтракать завтра?» Сугуру на мгновение выглядит растерянным, словно не ожидал этого. Затем он говорит: «Мне нужно быть в Синдзюку к шести». "О." «Да. Извините.» «Это... всё равно. В другой раз.» Их общение всё больше и больше становится похожим на это. Сугуру выглядит всё более усталым и тихим, и они даже почти перестали делать то, что обычно делали. Сатору заходит по вечерам или случайно встречает его в общежитии, и они настолько близки, что не могут вести себя как обычные знакомые, и слишком устали, чтобы быть самими собой, поэтому просто кружат друг вокруг друга, словно призраки. Лишь одно утро заставило его взглянуть на ситуацию под другим углом — когда Сугуру не открыл дверь. Предполагалось, что у них обоих будет довольно свободный день. Сатору был в восторге. Он первым делом утром постучал в дверь. Но ответа не было. Сатору знает, что он внутри. Он это чувствует. Но он стучит, а ответа нет. Ручка тоже дребезжит, но дверь заперта. Раздается осторожный вопрос: «Сугуру?», и ответа нет уже раз, два, три, пока наконец дверь не приоткрывается. Он думает, что если разбудит Сугуру, тот на него накричит, спросит: « Че ему блять нужно?», но Сугуру открывает дверь, а Сугуру выглядит едва ли лучше трупа, шатается на ногах и ничего не говорит, просто смотрит на него пустым и усталым взглядом. «Чувак, что за говно?» — тут же восклицает Сатору. «Сатору, уходи», — просто говорит он серьезным голосом, словно открывая дверь только для того, чтобы сказать это. Он начинает закрывать ее, но Сатору ставит ногу перед ним, чтобы остановить его. «Эй! Что случилось?» «Ничего. Мне плохо. Уходи». — говорит он, отталкивает ногу Сатору и с трудом закрывает дверь. Замок отдаёт эхом. Итак, тем утром Сатору сидит на диване, еще даже не позавтракав, и вдруг понимает что-то. Он чувствует, как становится очевидной вся глубина происходящего. Он пока не может до конца понять это, но сидит, смотрит на пол их общей комнаты и думает… Думает: «Он не болен». Он словно зациклился на мысли: он не болен. Он не болен, он лжет, это не чертов грипп, он не болен, он... Он ускользает , — постоянно думает Сатору. — Он ускользает от меня. Позже утром раздался стук в дверь. Ещё один, более отчаянный. Глаза Сатору вот-вот наполнятся слезами, хотя этого не происходит. Он чувствует себя опустошенным и охваченным паникой, но пока не позволяет себе сломаться. Раздается приглушенный возглас «заходите», и он открывает дверь. Шоко сидит, скрестив ноги, посреди кровати, в окружении медицинских книг и бумаг, и смотрит на него с едва уловимой тревогой на лице. «Годжо?» — она хмурится, замечая его слегка паническое состояние. — «Что случилось?» «Я…» — начинает Сатору. Он чувствует себя совершенно беспомощным. Он просто стоит с широко раскрытыми глазами и неподдельной беспомощностью в груди, его рот невнятно бормочет. «Я… Сугуру, он…» Он пытается, но не знает, как это выразить. «Что? Что-то случилось?» — осторожно спрашивает Шоко, выпрямляя спину. «Нет, он... ну, он просто не хочет открывать дверь, но...» «Он там?» — спрашивает Шоко, всё ещё хмурясь и недоумевая. «Да», — говорит Сатору. — «Он просто…» Он сглатывает, пытаясь дышать ровнее. — «Он…» Он замолкает, хмурится, все еще беспомощно смотрит на Шоко. — «Он не… в порядке?» Шоко могла бы спросить, что он имеет в виду. Здесь у неё есть возможность притвориться дурой, вести себя так же невнимательно, как и все они с тех пор, как они совершили эту дурацкую миссию с плазменным кораблём. Однако выражение ее лица тут же становится грустным, она встает и убирает книги с кровати. «Заходи. Ты выглядишь так, будто вот-вот упадёшь обморок», — тихо сказала она, словно Сатору что-то переключил в ней, и ее беспокойство сменилось чем-то вроде печали. Она закрыла дверь за Сатору, который в полубессознательном состоянии сел на кровать. «Думаешь, ему становится хуже?» — спрашивает она, поворачиваясь к нему лицом. Ее осанка по-прежнему ленивая и расслабленная, но нахмуренное лицо глубокое и искреннее. «Он открыл дверь, чтобы сказать мне уйти, и он… он выглядел ужасно, Шоко, я…» — говорит он, едва сдерживая дрожь в голосе, хотя некоторые слова звучат хрипловато, словно он задохнулся от волнения. Шоко обхватывает локти руками, ее взгляд погружен в размышления. Кажется, она была к этому готова, к своего рода кульминации всей этой печали. «И я не могу…» — начинает Сатору. — «Мне нужна твоя помощь», — выдавливает он из себя. Он никогда в жизни не говорил этих слов никому, но… Но Сугуру и Шоко — это всё, что у него есть, по сути, всё, что удерживает его, чтобы быть человеком , и не даёт ему превратиться в какого-то извращённого бога — или, может быть, в проклятие. Он не может его потерять и не может скрыть этого от неё. «Я просто... я не знаю , что делать, и это меня ужасно пугает», — признается он, едва сдерживая слезы. Шоко выглядит потрясенной, глаза слегка расширены. Она никогда не видела его таким, он это знает. Должно быть, она никак не ожидала услышать от него такое. Наверное, это заставляет ее осознать всю серьезность ситуации. «Начни с того, что успокойся», — медленно, но без всякой злобы, говорит она. «Почему ты только сейчас так паникуешь? Это продолжается уже несколько месяцев». «Потому что, наверное, становится хуже?» — говорит он. — «Потому что… дерьмо, я не знаю, потому что я всё думал… я всё думал, что всё уляжется, что он… что мы… снова будем жить нормально, но… я…» Шоко на мгновение замолкает, а затем говорит: «Все уже никогда не будет нормально, Сатору». Словно она сообщает ему трагическую новость, словно он совершенно не в курсе. Словно это не единственное, о чем он думает, — о том, что радость, которую он принимал как должное, никогда не вернется из мертвых, а останется лишь проклятием. «Я знаю это». Он почти резко отвечает, затем повторяет тише: «Я знаю это. Просто…» «Мы точно можем ему помочь», — говорит Сатору. «Мы… мы — его лучший шанс, верно? Шоко, ты… ты должна мне помочь, я не знаю… я…» — он пытается сказать: «С ним что-то не так , мы… мы больше не можем это игнорировать». Она тихо вздыхает и, спустя мгновение, признает: «Да. Да, нам действительно не стоит этого делать». Она говорит это и дает ему немного подумать. Подумать обо всех его неправильных поступках, которые привели их сюда. Затем она говорит: «Пойдем. Мы идем в магазин». «Это кажется глупым», — честно говорит Сатору, глядя на пакеты из продуктового магазина, висящие у него на пальцах. «Возможно. У тебя есть идеи получше?» — спрашивает Шоко, не глядя на него, прекрасно зная, что у Сатору их нет. Сатору молчит по той же причине. День в самом разгаре, и, похоже, Шоко решила, что этот единственный свободный день будет посвящен тому, чтобы «привести дела в норму». Сатору чувствует себя немного растерянным и потерянным, но Шоко несёт их всех троих. Она наполняет тележку продуктами, чтобы у них было что-нибудь сытное поесть в общежитии. Покупает сигареты и закуски, которые нравятся Сугуру. Кажется, она готовится собрать их вместе, сшить обратно любым известным ей способом. Это отчаянная попытка девушки, такой же растерянной, как и все остальные, но, похоже, ни у кого другого не хватает сил на это. Она складывает сигареты и закуски в одну сумку и тащит Сатору к двери Сугуру. Дважды решительно стучит. «Открой, ублюдок! Ты там сгниешь!» — кричит она, когда ответа нет. Ее гнев — лишь маска, он живет только в ее голосе — Сатору видит ее обеспокоенное выражение лица. Ответа по-прежнему нет, поэтому она лишь с беспокойством смотрит на Сатору. Сатору вздыхает и тянется к ручке, едва заметная частичка Синего цвета со щелчком выбивает замок из защелки. В комнате Сугуру темно. На улице сумерки, зима мрачная, но жалюзи тоже опущены, свет выключен, и от Сугуру ничего не осталось, кроме свернувшегося калачика на кровати, слегка покачивающегося вверх и вниз от медленного дыхания. Шоко и Сатору снова обмениваются обеспокоенными взглядами, затем медленно входят, не встречая никакой реакции со стороны друга. Сатору… Сатору знает, что с ним всё в порядке, физически он его чувствует. Но его энергия так замкнута, так тускнеет, словно сильный порыв ветра развеет её, как пыль. Шоко вздыхает и проходит дальше, кладет их пластиковый пакет на стол Сугуру и подходит, чтобы открыть жалюзи. Сугуру слегка ерзает, поворачиваясь к ним лицом, хотя все еще свернувшись калачиком. «Уходите». Он слабо пытается что-то сказать, едва различимым взглядом пробираясь сквозь волосы, падающие на лицо, и плотно натянутое одеяло. Сатору стоит посреди комнаты, немного растерянный, пока Шоко приоткрывает окно, впуская прохладный воздух. Сугуру дрожит и ещё сильнее сжимается в объятиях, хотя это всего лишь лёгкий ветерок. Шоко игнорирует Сугуру и обращается к Сатору, говоря: «Хорошо, я пойду приготовлю еду. А ты попробуй уговорить его встать и поесть». Она говорит это и просто… Оставляет Сатору посреди комнаты, с непреодолимым желанием помочь, но без понятия, как это сделать. Он действует инстинктивно, медленно приближается к Сугуру и приседает у кровати. Когда Сугуру чувствует его, его глаза приоткрываются, и их вид бьет Сатору прямо в грудь. Они сщуренные, тусклые и, честно говоря, едва ли ясные, насколько видит Сатору. Он выглядит бессознательным и отрешённым. «Чего тебе надо?» — хрипло спрашивает он. Если бы Сатору не знал его, он бы, наверное, подумал, что тот пьян, или ранен, или разговаривает во сне. «Сугуру…» — шепчет он, дрожащими пальцами тянувшись к нему. «Мне не нужно, чтобы ты меня, блять, ласкал, я не…» — сердито проворчал Сугуру, словно в кошмарном сне. Сатору игнорирует его, тянется к его волосам. Сугуру не двигается, когда тот откидывает чёлку с его глаз, тянется к нему так, словно пытается вытащить его лицо из кучи прядей и одеял. Сугуру моргает медленно и слабо. «Отъебись…» — бормочет он, но его движения слабы, он не отходит. На самом деле, он лишь слегка прижимается к нему, словно это растапливает его. Руки Сатору неуклюжи, и все его внимание сосредоточено на том, чтобы сделать все правильно, не ткнуть его в глаз и не быть слишком жёстким. «Завались», — шепчет Сатору, без малейшего намека на негатив. Ему плохо, Сугуру едва заметен, и он слишком холоден на ощупь для человека, укрытого таким количеством одеял. Чем они, блять, занимались последние несколько месяцев? «Давай», — бормочет он, стягивая с Сугуру одеяло. «Сядь», — шепчет Сатору. Он тянет Сугуру за плечи, держит его за бицепсы и подбадривает его, как умеет, самым мягким способом. Он думает, что Сугуру, возможно, слишком невменяем, чтобы заметить, если он его ткнет или что-то еще. Однако он тихо стонет в знак протеста. «Дай мне отдохнуть », — жалуется он, но позволяет Сатору поднять себя. Честно говоря, кажется, он слишком слаб, чтобы сопротивляться. «Хорошо», — говорит Сатору, голос его становится тише, чем он ожидал. «Но сначала тебе нужно что-нибудь съесть». Сугуру слегка качает головой, когда Сатору усаживает его. Он выглядит дрожащим, неустойчивым. «Да, Сугуру. Почему, по-твоему, ты так плохо себя чувствуешь? Тебе нужно поесть», — просит он. Сугуру снова слегка качает головой, склонив голову. «Всё на вкус как дерьмо и рвота», — бормочет он. Сердце Сатору сжимается где-то глубоко в грудной клетке. « Сугуру », — выдыхает он. Он, на этот раз не задумываясь, обхватывает лицо обеими руками. Пальцы слишком напряжены. Он неуклюж. Он не замечает этого. Он пытается заставить Сугуру посмотреть на него, слегка потрясывая его лицо. «Ну же, очнись», — почти умоляет он. В глазах Сугуру, полных чего-то вроде ярости, возможно, — не на Сатору, а на что-то большее — наконец, остановились взгляд на нем. Его холодные пальцы поднялись к запястью Сатору, словно пытаясь остановить дрожь. «Расскажи, что случилось», — снова умоляет Сатору, молча. "Я..." — Сугуру открывает рот, но не встречается взглядом с Сатору. Он выдавливает из себя: "Я не... я не хороший человек ". Выдавливает это так, будто это единственное, о чём он может думать. Сатору понятия не имеет, что, чёрт возьми, он говорит. Он чувствует, как страх и тревога поглотили всё его тело. «Что? Что-то случилось?» — бормочет он, и Сугуру отводит взгляд. «Ты что-то сделал?» — спрашивает он как можно тише, стараясь не показаться обвиняющим. Сугуру слегка покачал головой, вырвавшись из объятий Сатору. "Нет. Но я хочу , я... Блять, я..." "Эй..." Голос Сугуру дрожит: "Бля, прости " . У него всегда была привычка винить себя, когда что-то шло не так, всегда немного придираться к себе. Но сейчас это звучит так искренне, так откровенно, что у Сатору подступает тошнота, его вот-вот вырвет. «Ты ничего плохого не сделал», — уверяет он задыхающимся шепотом, обнимая голову Сугуру, который с трудом наклоняется вперед, всем телом прижимаясь к Сатору. «Я хочу.», — повторяет Сугуру тихим шепотом, почти как признание, и Сатору легко принимает его тепло, когда тот склоняется перед ним. Он обнимает его за плечи, неуклюже, но настолько потрясенный и обеспокоенный, что сейчас не слишком задумывается об этом. Руки Сугуру вцепляются в его рубашку. «Ты не станешь», — обещает Сатору, уткнувшись лицом в его волосы. Сугуру прижимается к его шее, а Сатору пытается обнять его, но чувствует, что его руки дрожат и он напуган. Он всё равно его держит. Сугуру всё равно прижимается к нему. Они в полном беспорядке, и всё равно цепляются друг за друга. Сатору хочет удержать его, несмотря ни на что, хочет каким-то образом защитить его, пока всё волшебным образом не наладится. Несколько мгновений тишины достаточно, чтобы Сугуру заговорил. «Ты дрожишь». Он выдыхает, срываясь, словно плакал (хотя Сатору так не думает), но при этом немного более осознанно. «Мне страшно», — признается Сатору, не задумываясь. Сугуру словно движется сквозь сироп. Он медленно отстраняется, как будто ему требуются долгие секунды, чтобы обработать любую информацию, поступающую к его органам чувств. «Я тебя пугаю?» — наконец шепчет он. «Да, наверное», — прошептал Сатору с дрожащей улыбкой, которую Сугуру, похоже, не заметил. Он лишь бормочет: «Я… я прошу прощения, я не… я ничего не сделал , я просто… я все время думаю об этом… я… я не думаю, что смогу…» Он запинается, изнемогая от ужасной усталости. Сатору до сих пор понятия не имеет, о чём говорит. Сугуру, кажется, мучают угрызения совести — вины за то, чего он никогда не делал, а только обдумывал. Вины за то, каким человеком он боится стать . «Что? Нет, Сугуру, я не это имею в виду», — шепчет Сатору. Сугуру моргает, глядя на него. Словно изнеможение взяло верх, словно мысли поглощают его, словно все проблески ясности мышления он демонстрирует с огромным усилием. «Мне страшно, потому что ты не хочешь со мной разговаривать», — решительно шепчет Сатору, пытаясь повернуть их головы так, чтобы Сугуру мог видеть его глаза. На мгновение в них мелькает что-то более четкое. Как будто он видит Сатору, а не просто размытое и далекое отражение. Но лишь на мгновение, всего на секунду. Сатору хватается за это. «Потому что ты не ешь. Не позволяешь мне тебе помочь», — признается он. Он ненавидит это. У него внутри всё сжимается, болит грудь. Чёрт возьми, он не должен бояться , и он не должен признаваться в этом Сугуру вот так. Он должен справляться с этим сам , они должны справляться с этим сами. Но, похоже, Шоко не единственная, кого потрясло зрелище Годзё Сатору в подлинном, искреннем, беспомощном состоянии — потому что у Сугуру дергаются брови, словно его разум пытается справиться с ситуацией, и он бормочет: «Прости». Сатору медленно изучает его взгляд, и Сугуру, кажется, использует этот взгляд как ориентир. Наконец, он отвечает ему тем же взглядом. Усталым и отстраненным, но… скорее, больше похожим на него самого. Более спокойным. «Теперь ты со мной?» — почти неуверенно шепчет Сатору. «…Конечно. А где бы я еще мог быть?» — проворчал Сугуру, в его голосе все еще слышалась грусть, но печаль в нем была более устойчивой. Сатору позволил себе немного отдалиться друг от друга, приблизившись к нормальной обстановке, и на его дыхание нахлынуло облегчение. Голос Сугуру, хриплый и ворчливый, словно он только что разбудил его, но, видимо, что-то сделал Сатору, потому что, хотя та же усталость, голод и ярость, которые привели его сюда, должны были бы по-прежнему его мучить, теперь, после того как Сатору его вывел из себя, он стал смотреть на вещи немного яснее. Может быть, ему просто нужна опора, думает Сатору. Может быть, ему просто нужен кто-то, кто заставит время течь в этой темной комнате, что-то, что сделает окружающий мир похожим на реальность. Может быть, ему просто нужен кто-то, кто посмотрит ему в глаза и предложит свою уязвимость в обмен на его. В этот момент Шоко возвращается, держа в руках поднос с тремя дымящимися мисками. «О, отлично. Ты уже встал», — легкомысленно говорит она, как будто сегодня обычный день. «Я приготовила обед», — утверждает она. Она не самая умелая повариха. Но она постаралась как могла, приготовив бульон, рамен и овощи, и всё это достаточно просто, чтобы выглядеть неплохо. Сугуру слегка хмурится из-за своих растрёпанных волос, теперь сидя прямо рядом с Сатору. «С каких это пор ты готовишь?» — удивляется он, и Сатору чуть не расплакался от того, как обычно ворчливо звучит его голос. Усталый, голодный и злой, но — живой, здесь, здесь. «Поскольку никто из нас уже несколько дней нормально не ел», — говорит она, ставя блюдо на стол Сугуру и беря миску. «Да, всё в порядке. Я…» — бормочет Сугуру, а затем, кажется, замолкает, когда Шоко пристально смотрит на него. «Что?» «Мне кажется, ты вообще ничего не ел уже четыре дня», — заявила она, и Сатору это знал, но ему всё равно было неприятно об этом думать. Сугуру фыркает, словно это не он ведёт себя неразумно. «Мне не нужно, чтобы вы меня кормили …» «Сугуру», — говорит Шоко. Его имя в голосе Шоко звучит многозначительно. Он замолкает, чтобы посмотреть на неё: «Мы волнуемся, идиотина. Просто съешь эту чёртову лапшу, пожалуйста, ты так быстро зачахнешь». Она протягивает ему миску, не оставляя места для возражений, и Сугуру берет ее, нахмурившись, словно надув губы. Он с тем же хмурым видом наблюдает, как Сатору и Шоко устраиваются на его кровати со своими мисками лапши, которую, по общему мнению, ни в коем случае нельзя есть в постели. «Ты… прольешь бульон на мою кровать», — пробормотал Сугуру. Всё, что он говорит, по-прежнему звучит несколько нереально. Складывается ощущение, что он действительно болен, возможно, просто сонлив из-за высокой температуры или приема лекарств. Все тело Сатору жаждет поверить в это, но он никак не может игнорировать легкую дрожь в руках Сугуру, пугающий, потерянный взгляд в его глазах. «Заткнись и хотя бы выпей этот чертов бульон», — почти пренебрежительно замечает Шоко. Они едят свою лапшу. В основном молча, за исключением тех моментов, когда Шоко и Сатору тихонько комментируют состояние блюда. Они прихлёбывают лапшу, пока Сугуру послушно пьёт бульон, время от времени осторожно откусывая кусочки моркови или лапши. Шоко и Сатору оба замедляют темп еды, чтобы дать ему время, не обсуждая это заранее. Брови Сугуру подергиваются каждый раз, когда он глотает, и все его тело, кажется, противится самой идее еды, но, проявив достаточно времени и терпения, он все же съедает небольшую, скудную порцию легкого рамена. «Тебе стало лучше?» — тихо, но осторожно спрашивает Сатору, стараясь не быть слишком мягким, ведь он знает, что на кону всё ещё стоит гордость Сугуру. «Да», — тихо прохрипел он, возвращая Шоко миску и протягивая ей руку, чтобы поставить её обратно на блюдо. «Спасибо, Шоко». Наступает странная тишина, все трое устраиваются поудобнее: Шоко сидит в телефоне, Сатору читает с корешков книг на полках Сугуру, после чего откидывается на подушки Сугуру. Сугуру спрашивает: «…Можно мне… Можно мне теперь снова поспать?» — спрашивает он. — «Я правда… я имею в виду, я действительно устал, понимаешь?» «Ты можешь делать всё, что хочешь, Сугуру. Это твоя комната». Сатору пожимает плечами, заложив руки за голову. Сугуру хмурится, словно указывая на то, как Сатору развалился на кровати. «Мне не нужно, чтобы ты сторожил меня», — говорит он, и прежде чем Сатору успевает ответить, Шоко, не поднимая глаз от телефона, произносит: «Кстати, здесь больше нельзя гнить». «Я не гнию, я просто сплю в своей комнате», — «Да. Три дня подряд без еды и солнечного света. Отстань, Сугуру, и позволь нам немного отдохнуть», — просто говорит она. Сугуру фыркает, снова смотрит на Сатору, как будто тот сможет сказать что-нибудь умнее. Сатору лишь смотрит в ответ с выражением лица типа «ты её слышал» и немного отходит в сторону, чтобы Сугуру тоже мог лечь. Остаток дня они проводят там. Шоко приносит свои книги, а Сатору — игру, и большую часть дня они спокойно занимаются своими делами, в то время как Сугуру… Отдыхает, Сатору думает. Лежит на боку, бодрствует, но неподвижен, свернувшись, как они его впервые увидели. В итоге Сатору устраивается, прислонившись к стене, положив ноги горизонтально на изножье кровати, развлекая себя, а ноги Сугуру оказываются у него на бедре. Просто лежат, но почему-то чувствует, что они тоже там для комфорта, как якорь к реальности. Вечер они проводят еще медленнее. Шоко и Сатору ни на минуту не выходят из комнаты. Сугуру лежит, изредка что-то бормочет им вслед, иногда даже добавляя что-то обычное, хотя и короткое, к их тихим разговорам. Он вяло пытается заставить их оставить его в покое, но, похоже, сейчас уже сдается. Когда он наконец засыпает, ранним вечером, Шоко замечает, что Сатору пристально смотрит на него. Он сидит над ним, как какой-то извращенец, и смотрит вниз, погруженный в свои мысли. «Думаю, мы справимся», — говорит она достаточно тихо, чтобы не разбудить Сугуру. «С помощью, я имею в виду». Сатору не поднимает глаз, а смотрит вниз на спящее лицо друга, выражение которого недостаточно спокойное для спящего мальчика, ведь он каким-то образом несёт на своих плечах половину мира. Между бровями у него лёгкая морщинка, которую Сатору отчаянно хочет разгладить, но не думает, что сможет заставить себя нежно похлопать его по лбу, чтобы не разбудить. «Я останусь на ночь», — шепчет Сатору, не желая отвечать на надежду Шоко. «Как думаешь, он проснётся?» — спрашивает она. «Он уснул очень рано, сомневаюсь, что он проспит всю ночь», — говорит он. «Я… ну, вы понимаете… я хочу быть там». А затем, спустя некоторое время, он шепчет: «…Спасибо». Шоко тихо фыркнула. «Он тоже мой друг, идиот. То, что вы — странные родственные души, не значит, что это никого не волнует». Он улыбается ей, улыбка едва заметная, сжатые губы и выражение благодарности. Что-то выводит его из сна, движение рядом. Он хмурится, ища тепла, и сильнее прижимается к телу рядом. Кажется, Сугуру пытается встать с постели, а Сатору, полусонный и эмоционально измученный, не собирается ему этого позволить. «Боже, вы уроды», — шепчет Сугуру, почти без обиды. Сатору стонет, прижимая Сугуру к себе так, что это карикатурно напоминает их прежние поступки. Всю ночь они втроём оказались на односпальной кровати Сугуру. Там было невероятно тесно. Сатору прижался спиной к стене и всю ночь провёл в полусонном состоянии, прижавшись лбом к груди Сугуру и прислушиваясь к его сердцебиению. Шоко лежала, прижавшись спиной к Сугуру, свернувшись калачиком, и во сне Сугуру словно растворился в этом, легко втиснувшись между ними, словно ему не мешало тепло. Но теперь, видимо, они стали чудаками. Сатору приоткрывает глаза, едва успев заметить, что за окном еще не наступил рассвет, должно быть, около четырех утра. «Что ты делаешь?» — бормочет он, держа Сугуру за плечо. Сугуру пока не оказывает особого сопротивления, но, похоже, готов встать. «У меня есть… миссия». Сатору закатывает глаза под усталыми веками и ещё глубже опускается на беспорядочную кровать. «Нет, не стоит. Мы сказали Яге отдать это кому-нибудь другому. Ты болен, помнишь?» — говорит Сатору, в конце добавляя немалую пассивную агрессию. Он закрывает глаза и чувствует, как сон зовёт его каждую минуту, проведённую в этой постели. Сугуру, кажется, немного беспомощно успокаивается, а Сатору оставляет руку возле его плеча, на груди, но позволяет ей лежать там безвольно, больше не удерживая его. Через несколько мгновений он снова открывает глаза и видит, что Сугуру просто смотрит на него. Нос к носу, занимая примерно две трети и без того маленькой кровати. Сатору не слышит дыхания Шоко, она молчит, но видит, как ее плечо двигается вверх и вниз за спиной Сугуру. Сугуру смотрит на него, словно погруженный в размышления, хмурится, неуверенно смотрит и определенно все еще устал. «Спи дальше», — шепчет Сатору и закрывает глаза. Он всё ещё чувствует на себе взгляд Сугуру, но больше не встречается с ним. Вместо этого он позволяет ему убаюкать себя, чувствуя, как взгляд Сугуру изучает его лицо, пока они лежат. «Хорошо», — шепчет Сугуру в ответ после долгих секунд. Сатору чувствует, что тот на самом деле не закрыл глаза, ничего не сделал. Он просто продолжает смотреть на Сатору. Это то странное чувство комфорта, которое сопровождает Сатору и во снах. Сугуру берет что-то вроде больничного. Пропускает миссии, занятия. К сожалению, Сатору не может быть освобожден от своих обязанностей. Шоко остается на территории школы, и хотя она не может проводить каждый рабочий день в комнате Сугуру, присматривая за ним — да и Сугуру в любом случае не был бы рад такому присмотру — Сатору все равно находит утешение в том, что она хотя бы рядом, когда его нет. Комната Сугуру потихоньку становится комнатой Сатору. Раньше было почти так же, но он никогда не оставался у него ночевать так часто, как сейчас. Теперь же, между миссиями и занятиями, в большинстве дней у Сатору хватает времени только на то, чтобы рухнуть в комнату Сугуру, оставить свою форму на стуле, как будто это его личное пространство, и забраться на слишком маленькую кровать Сугуру. Сугуру почему-то не жалуется. Он делает вид, что это из-за чрезмерной настойчивости Сатору и Шоко, но Сатору думает, что это ему помогает. Не так уж много, но Сатору так думает. И надеется, что это так. Во время отпуска Сугуру большую часть времени отдыхает, но каждую секунду бодрствования выглядит изможденным. Словно ему понадобились бы месяцы непрерывного сна, чтобы компенсировать всю проделанную работу. Сатору думает, что ему хуже всего, когда он слишком долго остается один, когда его оставляют на произвол судьбы. Когда Шоко занята, а у Сатору днем ​​миссия, он возвращается в свою комнату ночью и видит ту же картину, что и на прошлой неделе: Сугуру, свернувшийся в темноте, и, хотя он не всегда так рассеян, как тогда, кажется, что у него немного затуманенный взгляд, он немного медлителен в ответах. Словно он залез себе в голову. Словно ярость и печаль одурманивают его. Дело не столько в том, что присутствие Сатору помогает, думает он, сколько в том, что любая опора всё же помогает. Он думает — надеется — может быть, это помогает напомнить Сугуру, что здесь есть за что держаться, что их образ жизни — это нечто большее, чем полное горло проклятой грязи и кошмарные сны. Думает, что, возможно, помогает, когда кто-то делает время более реальным, чем оно есть на самом деле, когда он часами просто смотрит в тёмные стены своей комнаты. Лучшие времена — это те, когда он жалуется. Когда он насмехается над их настойчивыми просьбами поесть, подышать свежим воздухом, когда он говорит, что Сатору следовало бы «наконец оторваться от его члена». Когда он настаивает, что с ним все в порядке. Конечно, он лжет, но эта смутная раздражительность и глубокая усталость гораздо легче переносятся, гораздо более привычны, чем когда он будит его от кошмаров, и его золотистые глаза резко распахиваются, ничего не видя, он цепляется за Сатору и тяжело дышит, пока тот изо всех сил пытается убрать челку со своего вспотевшего лба и обещает: « Ты в порядке. Ты в порядке».   шо миссия выполнена да шо можешь телепортироваться сюда мм может быть зачем? что то с Сугуру? он в порядке?   шо с ним все в порядке я думаю я не знаю его рвёт он меня к себе не пускает дайте мне пять минут   Когда Сатору возвращается с задания, и без того почти безлюдный кампус погружен в сон. Он тяжело дышит, успокаиваясь после подъема по лестнице — ему удалось телепортироваться лишь немного ближе к школе. Ему еще предстоит во всем этом разобраться. Единственный свет горит в общежитии для третьекурсников. Внутри Шоко стоит, скрестив руки и глубоко нахмурившись, прислонившись к стене коридора, чуть ниже ванной. Она видит его, а затем заметно морщится, когда из ванной по коридору разносится ужасный рвотный позыв. В животе Сатору сжалось. Губы сжались. «Как давно это продолжается?» «Недолго. Может быть, минут двадцать», — бормочет она мрачно. «Он поел и заснул, поэтому я ушла учиться, а потом…» — говорит она тихо и обеспокоенно, брови подергиваются, а в коридоре слышен жалобный кашель. — «…Он так умолял меня оставить его в покое. Не знаю. Может, ты попробуешь». В ванной комнате царит беспорядок, наполненный проклятой энергией и печальными рвотными звуками. Сугуру почти скрючился над унитазом, прижимаясь к его верхней части, растрепанные волосы ниспадают на его тяжело дышащие плечи. Он поднимает взгляд из-под своих тусклых черных прядей, словно испуганное животное, грызущее мертвую добычу, хмурится, но лишь на мгновение, прежде чем его накрывает новая волна, прерывающая, вероятно, ворчание с просьбой Сатору уйти. Вместо этого он открывает рот, из которого вытекает водянистая масса, состоящая, вероятно, из легкого ужина и желудочного сока. Несмотря на короткий взгляд, брошенный в его адрес, Сатору невольно бросился к нему. Сугуру всё ещё рвёт, а Сатору собирает его волосы с вспотевшей шеи, отводя их от унитаза. Сугуру кашляет, сплёвывает, стонет, когда ему удаётся вдохнуть воздуха, лишь бы выразить своё недовольство сложившейся ситуацией. «Боже», — бормочет Сатору, откидывая волосы с лица. Волна отступает, и кажется, что Сугуру, кашляя, избавляется от последних её проявлений. «Всё. Ты в порядке», — шепчет Сатору. Сугуру вздрагивает от его хватки в тот самый момент, когда, кажется, набирается сил. Он вырывается, поднимая одну руку, чтобы оттолкнуть руку Сатору от своих волос. «Отъебись », — хрипло шепчет он. Сатору лишь хмурится, опускает руки на колени, сидя на холодной кафельной плитке в ванной. «Ну же, будь повежливее», — спокойно говорит он. «Я помогаю, придурок». Дело в том, что Он знает, с чем имеет дело. Он не может обидеться, зная, как сильно ему бы не понравилось оказаться на месте Сугуру, как он, возможно, еще сильнее оттолкнул бы протянутую ему руку помощи. Он знает, какая гордость здесь на кону, мальчишеская и слишком сильная. Он считает, что они просто выросли из всего этого в самый разгар своей жизни. «Мне не нужна твоя жалость, блядь», — говорит Сугуру, пребывая в глубоком отчаянии, вытирая слюну с подбородка и тяжело дыша. Он стонет, опуская голову на край прохладного сиденья унитаза, явно все еще борясь с приступами тошноты. Сатору некоторое время молчит. Затем, после паузы, во время которой слышен только вздох Сугуру, он произносит: «Вы считаете это слабостью?» Сугуру горько смеется, поднимает голову, чтобы вытереть губы. «А что, черт возьми, еще это может быть?» — бормочет он. «Сугуру», — говорит Сатору. — «Никто другой не продержался бы и дня, занимаясь тем, чем занимаешься ты». Он шепчет с таким рвением, что Сугуру смотрит на него слегка расширенными глазами. «Ты…» — начинает он, сглатывая, — «Ты самый сильный человек, которого я знаю». Сугуру на мгновение выглядит удивленным, затем цокает языком. «Ты все еще так думаешь?» «Как?» «Эта… эта чушь про то, что мы самые сильные », — выплюнул Сугуру, избегая смотреть ему в глаза, выглядя слабым и усталым, бледным, с растрепанными волосами, склонившись над унитазом. «Мы самые сильные», — упрямо заявляет Сатору. Сугуру снова издает невероятно горький смех. Затем, после паузы, говорит: «…Это были одни из последних слов, которые я сказал Аманаи, ты знаешь? Прямо перед тем, как ей в голову попала пуля. Я сказал что-то типа… что-то типа: не волнуйся, мы самые сильные, мы можем…» Он кашляет, с горечью: «Мы тебя защитим». Сатору молчит. Ему не хочется думать об их провалившейся миссии. Ему не хочется думать о маленькой девочке, которую они почти смогли спасти. «Ты правда…» — начинает Сугуру, и Сатору поднимает на него взгляд. «Ты действительно летаешь весь день, демонстрируя свою чертову эффектную силу, а потом возвращаешься сюда и думаешь…» — говорит он почти ядовито, — «Думаешь, мы равны?» Сатору сглатывает, пытаясь разглядеть то, что видит Сугуру. Пытается увидеть слабого человека. Проблема в том, что он видит целый мир в Сугуру. Он считает его красивым, даже когда у него в волосах и на рубашке рвота. Сатору считает Сугуру самым сильным человеком на свете, даже когда тот сидит, сгорбившись, на кафельном полу в ванной, он действительно так думает. «Конечно, думаю», — говорит он, задыхаясь. Затем, более твердо: «Конечно, считаю. Думаешь, я говорю это легкомысленно? Думаешь, я говорю такие вещи из жалости? Сугуру, никто не стоит рядом со мной, кроме тебя», — говорит он серьезно. Сугуру прижимает руку ко лбу, пытаясь справиться с приступом тошноты. Сатору продолжает. «Если ты правда считаешь, что необходимость в отдыхе после всего, что произошло за последний год, означает слабость , то, возможно, вы глупее , чем я думал», — говорит Сатору. «…Тебе тоже нужен отдых», — бормочет Сугуру. «Они тебя измотали до предела». Сатору сглатывает. «Да», — признает он. Так и есть. Сатору спит четыре часа в сутки, уничтожает больше проклятий, чем обедает, и, вероятно, видит Японию чаще, чем кто-либо другой. «Я мог бы их убить », — внезапно выпалил Сугуру шепотом. Сатору посмотрел на него и увидел в его глазах настоящую ярость. «Высшее руководство?» — спрашивает Сатору, не осуждая. Просто интересуется. «Я…» — начинает Сугуру, затем сгибается вперед, словно его тошнит. Он качает головой, губы сжаты, как будто он сдерживает рвоту. «Я не знаю… Сатору, я мог бы … я мог бы убить , я…» — говорит он, а затем, словно от одного этого признания его тошнит, извергает еще одну порцию рвоты в унитаз. Брови Сатору нахмурились, и на этот раз Сугуру позволил ему снова поднять волосы и погладить его по спине, пока его тошнило. «Я знаю», — прошептал он. Сугуру кашляет, давится и издает звуки, словно его изводит изнутри. Его тело дрожит с головы до ног, он весь покрыт холодным потом. «Я знаю», — повторяет Сатору, прикладывая ладонь ко лбу Сугуру. «Я не думаю, что ты слабак», — шепчет он, пока Сугуру рвет. «Я не думаю, что ты плохой человек», — говорит он, и шея Сугуру расслабляется, из горла вытекает кислота, наконец позволяя ладони Сатору поддержать его голову. Этот приступ длиннее и тяжелее. Похоже, в желудке Сугуру осталась лишь вода, что делает всё ещё хуже. Сатору подталкивает его прислониться к себе, и Сугуру следует за ним, слишком измученный, чтобы сопротивляться, задыхаясь и издавая прерывистые стоны. Он крепко зажмурил глаза и взял туалетную бумагу, которую Сатору протянул, чтобы вытереть лицо. Дыхание все еще было прерывистым, он медленно, но верно успокаивался. «Я думаю…» — он тяжело дышит. — «Я думаю, что это так. Боже, я надеюсь, что это так». — говорит он, демонстрируя ту уязвимость, которая бывает только у тех, кого действительно тошнит. «Что вообще стало причиной?» — шепчет Сатору, пока Сугуру бросает пропитанную слюной бумагу в миску. «Кошмар», — проворчал он. «Типа... я не знаю. Как проклятия, которые я храню в глубине души перемешались. Я, блядь, не знаю», — сказал он, и Сатору медленно откинул волосы на плечо, неуклюже, но изо всех сил стараясь уложить их на одну сторону. Сугуру фыркает, глядя на пряди волос. «Наверное, у тебя сейчас на руках рвота. Наверное, и в волосах», — говорит он с унынием. Словно это стыдно. Сатору смотрит на него мгновение. Затем пытается сказать: «…Я мог бы помочь тебе это отмыть», — шепчет он. Сугуру вздыхает, закрывает глаза. Должно быть, он измотан до предела, потому что просто говорит: «Ладно. Да, ладно». Сатору чувствует себя странно, сидя в одной из ванн в общежитии, голый и уставший посреди ночи. Он совсем не чувствует себя божеством. Он совсем не чувствует себя сильнейшим колдуном своего времени. Он чувствует себя словно кости, плоть и мальчик , сидящий на фарфоре, соприкасаясь коленями. Он чувствует, что они полностью человечны. Вода мягко плещется вокруг, пока он двигается, методично, медленно, так нежно, как только может желать себя сам. Сугуру просто сидит, деликатно закрыв глаза, и позволяет воде с шампунем стекать по лицу, шее и груди. Сатору и раньше видел Сугуру голым. В душевых, онсэнах и тому подобном, и, конечно же, совсем недавно, в разных ситуациях. Однако это почему-то показалось ему более интимным, чем он ожидал. Когда он увидел Сугуру голым, это произошло либо при довольно скучных, мимолетных обстоятельствах, либо в связи с… как бы это ни называлось, тем, чем они занимались в последнее время. И ему это тоже показалось чрезмерным. Он подумал, что видеть Сугуру голым и находиться обнаженным рядом с ним в обстановке, предполагающей сексуальный подтекст, — это уже слишком. Это как-то тяжелее. Они не просто голые, они чувствуют себя голыми , — так считает Сатору. Их кожа и кости устали, конечности вялые, шрамы отчетливо видны в резком свете ванной. Это более интимно. Сугуру открывает глаза только тогда, когда Сатору начинает высчесывать кондиционер с кончиков волос, которыми он их смазывает. Или, вернее, смазывал раньше. Сейчас волосы Сугуру чистые, но в лучшем случае не расчесанные, и редко блестят, как раньше. «Почему ты выглядишь таким растерянным?» — шепчет Сатору, осторожно придерживая прядь волос, которую он расчесывает, чтобы не дернуть себя за кожу головы. «Я все делаю правильно?» «Да», — хриплым голосом признается Сугуру. — «Поэтому я и запутался». — «Откуда ты… знаешь все эти подробности о моих волосах?» Сатору пожимает плечами, не поднимая глаз. «Я внимателен», — признается он как можно мягче и тише. После этого Сугуру, казалось, еще больше погрузился в свои мысли, уставившись в пустоту и нахмурившись. Словно ему это было непонятно. Он снова закрывает глаза, когда Сатору подносит душевую лейку к средству для увлажнения волос, смывая его как можно осторожнее. Сатору нравится этот момент, когда Сугуру закрывает глаза. Нравится возможность изучать его вблизи, столько, сколько захочется, так нежно, как захочется. Он даже может откинуть мокрые волосы с его лица. У Сатору болят все кости. Во-первых, потому что Сугуру выглядит лишь тенью самого себя: впалые щеки, усталая кожа и глубокие мешки под глазами. А во-вторых, потому что Сатору невольно остро ощущает, каким он был раньше, ведь каждый раз, закрывая глаза, он видит проблески румяных щек, пушистой челки, банок из-под газировки и лета, а перед ним — лишь две пары костлявых коленей в бесцветной воде, ударяющихся о болезненно бледный фарфор, и ужасные напоминания о том, во что они превратились. Во-вторых, как же ему хотелось бы протянуть руку помощи. Как же боль, которую, как ему кажется, он мог бы задушить поцелуями, нежно касаясь влажной щеки Сугуру. Если бы он был кем-то другим, кроме того, кто он есть на самом деле — высокомерным, гордым, слишком сильным, замкнутым, испуганным, трагически и полностью восемнадцатилетним — возможно, он нашел бы все эти способы быть нежным внутри себя. Но сейчас все, что он может сделать, это заставить свои глупые пальцы быть как можно добрее. Он может собрать волосы Сугуру и разгладить его мокрую шею и плечи, смыть излишки шампуня и других средств для укладки, которые вода нанесла на кожу. Напряженные плечи Сугуру слегка опускаются под его вниманием, от него доносятся глубокие, тихие вздохи, когда руки Сатору нежно поглаживают его. Медленно он открывает глаза, а Сатору не отводит взгляд, продолжая медленно изучать его, смывая пот со своих податливых конечностей. Он лишь шепчет: «Ты смотришь». Через мгновение... «Это ты начал», — шепчет Сугуру в ответ. Сатору в ответ слегка улыбается. Моет руки Сугуру, берет их в обе ладони и ополаскивает водой, как будто это от него ожидается. Сугуру позволяет ему это, но упрямо бормочет: «Я не стеклянный, знаешь? Не сломаюсь». «Я знаю», — шепчет Сатору, всё ещё не глядя на него. — «Всё равно дай мне побыть нежным». Похоже, Сугуру нечего на это ответить. Мгновение, потом ещё одно, и он медленно прислоняет лоб к тёплому влажному плечу Сатору. Он ничего не говорит, но создаётся впечатление, что он имеет в виду «Хорошо» . Как будто он позволяет им, наконец, проявить мягкость. Сатору разглаживает спину, а затем медленно обнимает его за плечи в странном, влажном объятии, тёплые тела прижимаются друг к другу, словно потерянные дети. Сатору дрожащим голосом вздыхает и прячет лицо в мокрые черные пряди, прижимая переносицу к голове Сугуру. «…Всё будет хорошо, Сугуру. Я правда так думаю», — шепчет он, их конечности неловко переплетаются в тёплой воде, они прислоняются друг к другу. Сугуру на секунду замолкает, а затем шепчет: «Я волнуюсь», — признаётся он. Это просто, но всё равно звучит как признание всей жизни. Он никогда раньше не говорил ничего подобного в таких уязвимых ситуациях. Он отстраняется, чтобы встретиться взглядом с Сугуру, его усталым выражением лица и печальными губами. «Почему?» — просто спрашивает он. Откидывает волосы и использует это как предлог, чтобы прикоснуться к лицу руками. (Возможно, он способен на больше мягкости, чем думает. Возможно, в его долговязом теле еще сохранились доброта и человечность.) Сугуру, словно для того, чтобы это произнести, требуется усилие, признаётся: «Я боюсь, что могу сорваться », — шепчет он, задыхаясь. Сатору медленно выдыхает, находит взгляд Сугуру и пытается удержать его. Сугуру впивается в его взгляд, и его глаза просят о помощи так, как, кажется, не под силу остальным его чувствам. Так, как он не позволяет остальным своим чувствам. «…Просто…» — начинает Сатору, колеблется, облизывает губы. — «Если ты найдешь в себе силы позволить нам помочь тебе, Сугуру, я думаю, мы сможем». Это уже слишком. Им не положено было всё это говорить . Он никак не может вспомнить, почему нет. Он многозначительно смотрит Сугуру в глаза и шепчет: «Я буду к тебе добр, если ты позволишь». Его голос звучит тише, чем когда-либо прежде. Он думает, что это самый близкий момент, когда он сможет признаться в той боли, которая его мучает, в том желании быть нежным с Сугуру. Сугуру, кажется, понимает. Он, кажется, задумывается, обдумывает это, пробует на вкус, а затем говорит: «Я не знаю, осталось ли во мне что-нибудь из этого». Это может показаться абсурдом, но Сатору понимает, что он имеет в виду. Знает, что он имеет в виду: « Я не знаю, осталась ли во мне вера, осталась ли во мне любовь». «Я знаю, что ты знаешь», — говорит Сатору. Сугуру говорит это настолько убедительно, настолько уверенно, что просто шепчет: «Хорошо. Хорошо, я попробую». Ему нравится думать, что это шаг в правильном направлении. То, как они заснули той ночью, прижавшись друг к другу еще сильнее. Немного мягче. Словно эта школа, эта гора и их проклятия, обрушивающиеся на них, на этот раз смягчают их, превращая в кашу, а не закаляют. В ту ночь, пока Сугуру спал, Сатору целует Сугуру в костяшки пальцев. Просто чтобы почувствовать его губами. Просто чтобы убедиться, что он умеет это делать. Прогресс не идет по прямой, так сказала ему Шоко однажды ночью, когда Сугуру спал после того, как его вырвало всем ужином, а Сатору был в её комнате, чуть не плача. Люди оказывались в худшем положении, говорит она. В этой сфере деятельности они сходили с ума еще сильнее. Теряли рассудок более жестокими способами. Сатору смотрит на эту неразбериху и не уверен, кого из них можно считать здравомыслящим, ведь они все в порядке, но предполагает, что никто еще по-настоящему не сошел с ума. «Всё будет хорошо» , — говорит она, и Сатору настолько глубоко в это вникает, что в этот момент перестаёт понимать, за что держится. Он цепляется за собственную силу, думает он, за свою мощь. Он цепляется за мысль, что если он достаточно силен, то каким-то образом, когда-нибудь, все исправит. Он цепляется за каждый тихий смешок и легкую улыбку, которые ему удается вызвать у Сугуру, за каждый мимолетный блеск в его глазах, за каждый день, когда Сугуру кажется просто намного лучше. Ночевать у Сугуру стало исключительной привычкой Сатору. Шоко говорит, что в его односпальной кровати слишком тесно, и что «им обоим нужно время для независимости». Однажды, за офисом, где дым кажется гуще, а дыхание состоит из белых клубов, Сатору говорит ей: «Ты ведь тоже наша подруга, знаешь?» «Знаю», — говорит Шоко, отряхивая сигарету. «Конечно, знаю. Без меня вы, ублюдки, были бы мертвы», — говорит она, и Сатору согласно фыркает. «Но вы двое… Ну, знаешь?» — говорит она, замолкая. Сатору, вероятно, действительно знает. Она делает ещё одну затяжку и добавляет: «Кстати, я думаю, вам стоит попытаться разобраться со всем этим. Со всей вашей... штукой. Мне кажется, так будет лучше», — говорит она, размахивая сигаретой и жестикулируя рукой. «…С какой штукой ?» — бормочет он. Шоко вдыхает дым, и, когда он полностью заполняет её рот и вытекает сквозь зубы, произносит: «Вся эта история с любовью друг к другу». Она говорит это так, будто это общеизвестный факт. Сатору на секунду задумывается и предполагает, что это так. Общеизвестный факт, разумеется. Внезапно стало нелепо, как же это всё прямо здесь и сейчас, эта штука , как её называет Шоко. Эта любовь , как он предполагает, хотя само это слово звучит странно, даже просто крутясь в его голове. «Я… я не уверен, что это улучшит ситуацию». «Почему нет?» «Не знаю?» — вздыхает он. — «Потому что сейчас , да и вообще постоянно, говорить об этом — плохая идея? Может быть, сейчас самый неподходящий момент для этого». Она пожимает плечами и бесцеремонно тушит сигарету. «В этой теме никогда не бывает подходящего момента. Влюбленность здесь никогда не бывает по-настоящему разумной или здоровой. Но ты уже, как бы... как бы немного облажался, я думаю. Как будто спасение уже не за горами. Так что, понимаешь?» Сатору понимает. Впрочем, он, скорее всего, ничего с этим делать не будет. Он не рассказывает ей о том, что не знает, есть ли в нём вообще та доброта, которая необходима для любви. Несмотря на всё это, они становятся… Они становятся мягче , возможно, это подходящее слово. Иногда он видит в глазах Сугуру, когда тот сознательно позволяет Сатору помогать ему. Подпускает Сатору поближе. Когда он послушно пережевывает простую еду, которую Сатору сунул ему в руки, морщась и с трудом сглатывая, словно это что-то отвратительное. Когда он позволяет себе встать с постели и подышать свежим воздухом. Он ведет себя так, будто делает это ради Сатору. Как будто помощь — это то, в чем Сатору нуждается. Сатору это не волнует — для него победа в любом случае: что заставит его поесть, встать или высказать (пробормотать) свои чувства. А иногда он кажется настолько невменяемым, что не может сопротивляться помощи. Невменяемый, его мучают кошмары, рвота или судороги. Эти моменты гораздо страшнее. Гораздо тяжелее. В любом случае, они оба становятся немного мягче. Совсем чуть-чуть. Просто руки на пояснице, колени прижаты друг к другу в ванне, носы прижаты к шее, свернувшись на односпальной кровати. Комфорт становится чем-то, что подкрадывается незаметно. Внезапно это перестает быть просто мальчишеством, перестает быть просто грубыми играми, драками и случайными удовольствиями. Внезапно их стремление к большему словно переполняет их и неуклюже выплескивается, как вода из ванны. Не в том месте и не в то время. Был случай, когда Сугуру, в лучах утреннего солнца, перекатился на Сатору и, дрожащими движениями бедер, прижался к их утренним эрекциям. Они давно ничего подобного не делали, но в это сонное утро они лениво ласкали друг друга, так что Сатору почти предвидел это. Сатору ахнул, полностью проснувшись, испуганный тем, как одновременно с удовлетворением и нерешительностью вспыхнула его душа. Сугуру просто медленно и неторопливо давит на него, наслаждаясь этим бездельем редкого субботнего дня. Он не делает ничего принципиально нового по сравнению с тем, чем они часто занимались всего несколько недель назад. (Возможно, он двигается немного медленнее, возможно, он слишком много смотрит на лицо Сатору. Однако все эти признаки мягкости Сатору еще долго не заметит.) Сатору тихонько стонет и спрашивает: «Да? Ты в настроении…ах.. для этого?» В дрожании Сугуру чувствуется странное отчаяние. Словно он цепляется за это, чтобы сохранить рассудок в это серое, ужасное утро. «Если ты тоже», — шепчет Сугуру, его хриплый и знакомый голос окутывает Сатору, словно что-то теплое. «Д-да», — отвечает он и расслабляется. Сугуру медленно и плавно двигается на нём, но в своей простоте он кажется каким-то животным. Сатору откидывается назад и принимает то, что ему дают. Член Сугуру находится всего в нескольких слоях ткани от его собственного, и его тепло обжигает все тело, проникая сквозь домашнюю одежду, собираясь под одеялом в полумраке комнаты Сугуру. Удовольствие распространяется от промежности Сатору вниз по его бедрам и венам, вызывая онемение крови и приятное головокружение. Позорно большая часть его души ужасно скучает по этому. Ему плохо, потому что Сугуру болен , ему плохо, Сатору не должен желать от него непристойного в такие моменты, но, черт возьми, он действительно этого хочет. Он желает Сугуру выздороветь всем своим существом, но и не меньше желает его, пока они в таком состоянии, обесцвеченные зимними красками, костлявые, худые и испуганные. Честно говоря, до смешного стыдно, что он мог бы легко кончить от малейшего прикосновения тепла тела Сугуру, прямо сейчас, всего лишь от пары его прерывистых вдохов. Сегодня утром Сугуру дает ему больше. Больше, чем что-то смутно отстраненное и застенчивое, движимое смутным желанием, которое они оба пытаются подавить. Сегодня Сугуру предлагает больше. Сатору не знает почему. Он двигается над ним в непристойных движениях, словно они действительно занимаются сексом, словно он проникает в него. От этого стоны Сатору становятся немного дикими, от удовольствия в его глазах вспыхивает страсть. Боже, как сильно он этого хочет. Он даже не осознавал, насколько сильно, до сих пор. Теперь эта мысль сводит его с ума, настолько, что ему приходится кусать губу, чтобы не сказать что-нибудь ужасное. Например, « пожалуйста ». Или « ещё », или « трахни меня ». Сугуру стонет чуть более открыто, чем обычно, его дыхание обжигает шею Сатору, все его тело пылает от возбуждения, руки крепко обхватывают бедра Сатору. Сатору обхватывает его плечи, и от удовольствия его бедра начинают содрогаться. Все его тело извивается, он тяжело дышит и откидывает голову на подушки. Обычно я не испытываю таких сильных чувств, думает он. Он слабо выдыхает: «Блять, вот это... вау!» — и думает, что Сугуру его не слышит. Затем влажное, тяжелое дыхание, обволакивающее его кожу, становится все ближе и ближе, и внезапно губы Сугуру оказываются на его шее, невероятно теплые и, кажется, посылают удовольствие прямо в мозг Сатору. Он начинает сдавленно скулить, а затем чуть не разваливается на части, когда чувствует, как зубы касаются чувствительной кожи. Его глаза закатываются, из горла вырывается самый искренний стон, по всему телу пробегают мурашки. «Сугуру», — выдыхает он, и Сугуру ни на секунду не перестает целовать его шею. Он хватает Сугуру за волосы, выгибает дрожащее тело навстречу его прикосновениям и позволяет наслаждению, новому и дикому, захлестнуть его. Позволяет ему почувствовать головокружение. Сугуру лишь нежно целует его шею, время от времени проводя губами по ней и слегка касаясь зубами, с какой-то нежностью, возможно, даже одержимостью. «Сугуру, Сугуру, чёрт возьми», — бормочет он. «Я… я близко, Сугуру, Сгуру», — невнятно бормочет он . Боже , он никогда ещё не был таким неуправляемым, таким невменяемым. «К-кусай меня. Кусай, кусай, к- а- а- а-» — бормочет он, а затем кончает, когда Сугуру подчиняется, когда его зубы слегка впиваются в кожу, и жжение пронзает всё его тело, всепоглощающее, словно шея внезапно становится чувствительнее любой другой части тела. Он содрогается, как при землетрясении, стонет, затем замолкает, а потом начинает жалобно стонать, пока Сугуру продолжает двигаться, не замедляясь, стремясь к собственному разряду. Сугуру кусает его слишком сильно, прямо между шеей и плечом, когда тот кончает, словно не мог сдержаться, и Сатору, возможно, обычно бы пожаловался, но ему слишком нравится мысль о том, что Сугуру теряет контроль над собой из-за него, чтобы об этом упоминать. Они переводят дыхание в приятной тишине, Сатору позволяет приятному покалыванию оргазма расслабить конечности и сладко разлиться по венам. Его рука все еще в волосах Сугуру, и он извиняющимся тоном поглаживает его кожу головы, где совсем недавно резко дергал. Спустя некоторое время Сугуру чмокает губами и странно смотрит на Сатору. «Жесть, почему ты такой сладкий на вкус ?» — спрашивает он, облизывая губы, словно попробовал что-то странное. Сатору знает, он не имеет в виду, что это хорошо, но от этих слов у него всё равно немного переворачивается в животе. «Это… Наверное, гель для тела», — пробормотал Сатору с легкой улыбкой. Сугуру хмурится. «Ты пользуешься им и на мне», — замечает он почти с обвинением. (Обычно они не упоминают о том, как Сатору иногда помогает Сугуру принимать ванну, в последнее время лишь уговоривает его. Сатору думал, что никогда не захочет об этом говорить, но, похоже, он, возможно, научился лучше справляться со своей задетой гордостью.) "Ага." Сугуру морщит нос. «Теперь я весь сладкий?» Сатору улыбается, а затем ловким движением переворачивает их, быстро наклоняясь и облизывая полоску на шее Сугуру. Он шутил, но испуганное « Ах », которое издал Сугуру, прозвучало как стон, и у Сатору вместо этого защемило в животе. Он слегка отстранился, обдумывая вкус на губах. Он действительно был немного сладковатым, как это иногда бывает с косметикой, словно что-то искусственное. Впрочем, вкус был не очень сильным. В основном он пах просто кожей, и по какой-то причине Сатору снова наклонился, чтобы продолжить. Его рот неаккуратно поднялся выше по шее. «Аа-а, отстань от меня, ты что собака?» — говорит Сугуру и толкает его. Сатору отрывается от его шеи, опираясь на руки, с растрепанными волосами и слишком широкой улыбкой, и, должно быть, выглядит нелепо, но Сугуру все равно смотрит на него слишком уж обожающе. Сугуру жалуется, но он красный с головы до ног, выглядит более живым, чем Сатору видел его за последние месяцы, румянец покрывает его щеки. «Тебе понравилось», — говорит ему Сатору. Сугуру фыркает, в уголках его рта виднеется угрожающий смех, и он отталкивает его, но не делает никаких замечаний. Сатору, еще полусонный, прижавшись щекой к подушке Сугуру, бормочет: «Тебе не обязательно идти». Белая ночная рубашка Сугуру отражает весь слабый свет его комнаты, подчеркивая согнутую форму его усталой спины, когда он сидит на краю кровати. «Я не могу прятаться вечно», — шепчет он в ответ. Ещё даже не рассвет, а до его первого задания ещё долгий путь на поезде. Как, впрочем, и все задания в наши дни. «Великая сила, большая ответственность, верно?» — говорит Сугуру, пожимая плечами и оглядываясь на Сатору. Он выглядит молодо из-за усталости и неуверенности. Сатору смотрит на него с кровати, в его взгляде отражается тот же юный возраст. "Вы всё ещё в это верите?" «Я не знаю», — просто и тихо признается Сугуру. «А ты?» Сатору колеблется, а затем шепчет: "...Я тоже не знаю". Правда в том, что Сатору в юности верил, что защита слабых — это их божественное предназначение, потому что именно с этим убеждением, похоже, так же уверенно жил Сугуру . Теперь, когда Сугуру теряет контроль, Сатору чувствует себя бесформенной массой. Беспомощной массой, чем-то, состоящим из чистого времени и пространства, бесконтрольно плавающим, словно проклятая жижа в невесомости. Он чувствует себя оторванным от земли. Он считает, что у Сугуру ситуация примерно такая же. Он думает, что в их стремительно рушащихся мирах осталось лишь то, что они хранят между собой. Эта маленькая сияющая штучка, которая ценнее любой силы, на которую они претендуют, и любой гипотетической слабости, которую они скрывают. Когда Сатору возвращается со своей собственной, гораздо более поздней миссии той же ночью, Сугуру спит. Он выглядит нормально. Честно говоря, ни один из них больше никогда не получает травм на миссиях. Просто очень устают. Сугуру, моргнув, просыпается под взглядом Сатору и, кажется, даже больше не задается вопросом, почему тот продолжает приходить каждую ночь. Потому что теперь стало яснее, почему. Потому что комфорт приятен и становится все более необходимой потребностью. Он тихонько устраивается и лишь шепчет, когда Сугуру отводит взгляд, уткнувшись головой в подбородок Сатору: «Как дела?» Руки Сугуру обвиваются вокруг талии Сатору, и глубокий вздох вырывается из него, когда он придвигается ближе. «Устал от всего этого дерьма», — шепчет он. Сатору проводит рукой по распущенным черным волосам и бормочет в пряди: «Да. Я тоже». В последнее время он часто думает о том, какой вкус был у шеи Сугуру. Он думает о вкусе шеи Сугуру больше чем о чём-либо. Больше чем об изнурительных миссиях, тихих разговорах посреди ночи, постепенного восстановления и унылой зимы — он думает о том, как приятно ощущаются его губы на Сугуру. И наоборот, он много думает о том, как зубы Сугуру касались его кожи, когда он кончал. Честно говоря, в последнее время он много думает о Сугуру. Иногда он смотрит ему в глаза и задается вопросом, не сошел ли тот с ума, или в них действительно стало больше света, чем на прошлой неделе. Иногда он смотрит на его губы и представляет, как засовывает большой палец между ними, просовывает его в горячий рот, надавливает на язык. Сугуру, должно быть, думает точно о том же. Должно быть, так и есть, потому что в следующий раз, когда между ними возник хотя бы малейший намёк на интимные отношения, Сугуру прижимает его к своей кровати, целует его шею, словно это главное событие, целует его шею, когда у обоих ещё не полностью встал член, целует его шею, как только до этого доходит. Сатору тяжело дышит, глядя на бесцветный потолок, и позволяет ему окутать себя. Руки Сугуру скользят под его рубашку, и Сатору, не задумываясь, помогает ему снять её. Он берет Сатору под свой контроль так же бесшумно, как обычно делает рука Сугуру на его члене, — но это всего лишь его рот на коже, всего лишь его жадные губы на торсе. Сугуру целует его ключицы, грудные мышцы, грудину. Сатору тяжело дышит, словно он доводит его до оргазма. Он держится за волосы Сугуру и чувствует, как бешено бьется его сердце, когда Сугуру целует его живот, а затем снова поднимается вверх, к шее. «Можно кое-что попробовать?» — шепчет он Сатору на ухо хриплым голосом, и его пальцы нащупывают пуговицу на штанах Сатору. Они цепляются за расстегнутую одежду, и Сатору бездумно кивает. «Да», — выдыхает он, совершенно не обращая внимания на то, что хочет попробовать Сугуру. Ему, блядь, все равно, ему нужно, чтобы он что-нибудь сделал, что угодно. Он позволит ему сделать все, что угодно. Сугуру снова целует его пресс, снимая штаны и трусы, его губы беспощадны , влажны, теплы и нежны. Сатору дрожит, хочет большего, но в то же время хочет отстраниться, заплакать, это слишком. Это слишком, это не то, какими они должны быть — это так хорошо. Теперь он совершенно голый под Сугуру, возбужденный, дрожащий и обнаженный, и миллион голосов в его голове твердят, что это не то, что он должен делать, и миллион и одно всепоглощающее чувство, что это правильно. Под влиянием Сугуру он не чувствует себя застенчивым или уязвимым. Он чувствует лишь неловко нуждающимся, словно животное. Сугуру наклоняется, и ни один из них не произносит ни слова, но когда он целует его бедра, воздух наполняется каждой глупой, невысказанной вещью. Слышен вздох Сатору, похожий на стон, и руки Сугуру обвиваются вокруг его бедер, словно они любовники. Словно это доставляет удовольствие и ему, словно он жаждет молочной, бледной кожи его ног. Он поднимает взгляд на Сатору, когда тот впервые экспериментально облизывает его член, словно убеждаясь, что Сатору не хочет останавливаться. Сатору стонет дрожащим, шокированным голосом, совершенно не желая останавливаться, его язык тяжелый и беспомощный, а пальцы впиваются в волосы Сугуру. «Ебать!» — выдыхает он, насколько это в его силах. Сугуру на мгновение замирает, глядя на него, на его вздымающийся торс и широко раскрытые, раскрасневшиеся глаза. Он проводит рукой по своему подтянутому животу, нежно поглаживая большим пальцем белую дорожку на животе. Он бормочет: «Ты великолепен», словно про себя, и опускается на его член с такой уверенностью, что Сатору мог бы подумать, будто он уже делал это раньше. Сатору теряет связь с реальностью. Его окутывает жар, всепоглощающий, всепроникающий, от которого перед глазами все плывет, а голос звучит хрипло и грубо, беззащитно и искренне в своем отчаянии. На этот раз он не притворяется перед Сугуру, он потерял свою игривость вместе со своим чертовым разумом. Сугуру делает ему минет так же, как и прошептал: « Ты великолепен» . С некоторым благоговением, с энергией, но при этом как-то нежно . Почти мягко, если бы не та же самая отчаянная попытка, которая сводит Сатору с ума. Его бёдра дрожат, прямо там, где он чувствует прохладную слюну, на них образуются синяки. Голос прерывается громкими стонами, а голова кружится от удовольствия, так что он не может обдумать ни одной связной мысли. Боже, это невероятно, жар поднимается от горячего рта Сугуру и проникает в его тело, в бёдра. Он чувствует, будто это в груди , будто он ощущает удовольствие повсюду. Вероятно, потому что он постоянно об этом думает. «Мой член во рту у Сугуру» , — постоянно думает он, совершенно бесполезно, и это так грубо , так вульгарно, так чертовски банально и плотски, что одна только мысль о том, что Сугуру может этого хотеть, позволяет ему это делать, так возбуждает его, что у него кружится голова. Жар вокруг его самого чувствительного места — это рот его лучшего друга , и это так ужасно, интимно и приятно, и, о боже, Сатору сейчас кончит . Он дергает Сугуру за волосы, один раз стонет, прежде чем ему удается пробормотать: «Суг- Сугуру, Сугуру, я почти, я- я-я». Сугуру смотрит на него снизу вверх, с набитым ртом и непристойно растянутыми губами, не проявляя никаких признаков желания двигаться, и Сатору чуть не теряет сознание, когда оргазм обрушивается на него, словно цунами. Ему кажется, что ему сводит судорогой все ноги, он чувствует, как Сугуру прижимает его бедра, нежно и тепло ласкает его своим ртом, словно это нечто божественное, словно сон. Когда Сатору приходит в себя, Сугуру ласкает себя так, словно не может дождаться, прямо между ног, рассеянно целуя пупок, и тихие стоны доносятся до ушей Сатору. «Иди сюда, иди сюда, дай мне…» «Всё окей», — выдохнул Сугуру. Сатору сжал пальцы в волосах, поднял голову, чтобы посмотреть на него снизу вверх, и его лицо задержалось на животе Сатору. Он поднимает взгляд, губы приоткрыты, волосы и лицо растрепаны, зрачки расширены , словно он под кайфом, и он такой красивый, и он настаивает: «Я кончу так, я ... я могу ... да, потяни меня за волосы, блядь ...» Сатору делает это, он резко дергает за волосы, обмотанные вокруг его пальцев, резко поднимая голову Сугуру еще выше, вытягивая шею и выгибая спину из положения, когда он лежал, уткнувшись в живот Сатору, и слова Сугуру превращаются в прерывистый звук, его глаза закатываются, и он кончает между ног Сатору, как будто у него никогда и не было выбора. Возможно, это глупо, что Сатору так много думает о Сугуру, несмотря ни на что. Как он едет домой на поезде после ужасных заданий и кошмаров, и как его губы беспомощно растягиваются в улыбке, когда он видит, что Сугуру написал ему сообщение. Как он ищет любую возможность быть рядом с ним, как он жаждет каждой возможности расширить границы их близости. В последнее время они именно этим и занимаются. "Дерзают", играют на публику, целуют обнаженные тела, целуют в губы и издают сладкие фразы вроде "Ты великолепна ". Глупо, что он так много об этом думает, в то время как они все перегружены работой и так уязвимы, в то время как Сугуру все еще борется за сохранение рассудка, а Сатору все еще борется с невообразимой силой — Однако, похоже, в мире недостаточно проклятий, которые могли бы перевесить глупость быть восемнадцатилетним и влюблённым. Сатору считает, что в последнее время им слишком больно, чтобы держаться на расстоянии. Ещё в прошлом году всё это было бы слишком. Не то чтобы их чувства друг к другу изменились с прошлого года. Но вдруг Сатору моргнул, и теперь они каждую ночь спят, прижавшись друг к другу, обнимаясь, как влюблённые, шепчутся, тихонько спрашивая: «Ты в порядке? » и « Иди сюда », словно любовники.  Они не целуются, словно это какая-то непреодолимая черта. Но телесный комфорт, который они дарят друг другу, переходит от чего-то настолько мальчишеского, глупого и несерьезного, что это едва ли можно назвать сексом, к чему-то настолько нежному и важному, что это можно назвать любовью. Сугуру не целует его, когда они это делают, но когда они оба не спят посреди ночи, и он начинает целовать обнаженное плечо Сатору, а затем спускается по его голой спине, шепча при этом ужасные вещи. Когда он поворачивает его и, продолжая ласкать Сатору, держит лицо близко к его уху, он шепчет ужасные вещи, например: «Вот так, ангел», — пробормотал он, и Сатору всхлипнул, его длинные пальцы зарылись в волосы Сугуру, а голубые глаза были крепко закрыты. «Приятно?» Сатору ахнул, волна удовольствия разлилась по его телу, делая его немного невнятным, немного глупым. "Черт, ты же знаешь, что да", — выдавливает он из себя. Сугуру целует его в висок, в щеку, шепчет: «Мне тоже хорошо». Его голос хрипит от удовольствия. Сатору стонет и молча качает головой, чувствуя, будто Сугуру разрывает его на части своей рукой, прижимая свой член прямо к его. Сугуру целует его в лоб и шепчет тихим, невнятным голосом: «Ты такой красивый». И его голос настолько невинный и искренний, что Сатору дрожит и кончает, тепло становится невыносимым, превращаясь в обжигающий жар в животе. В последнее время, кажется, одного взгляда на Сатору, на то, как он выглядит, когда доводит его до оргазма, достаточно, чтобы Сугуру кончил. Сатору берет его дрожащие руки и поднимает лицо Сугуру ладонями, так что они смотрят друг на друга, и он видит его лицо как следует, пока его собственная рука доводит его до грани наслаждения. "Сугуру", — шепчет Сатору, почти ничего не говоря, лишь тихо произнеся имя. И Сугуру прижимает свой лоб к его лбу и, задыхаясь, произносит: « Сатору », кончая. Словно они любовники. Дело не в том, что секс их лечит . Дело в том, что умение быть нежными друг к другу, к самим себе, делает их сильнее. Сатору слишком молод, слишком глуп и слишком влюблён, чтобы думать об этом таким образом. Он просто знает, что всё кажется немного более терпимым, немного больше похоже на то, что весна действительно когда-нибудь наступит, когда они будут так близки, когда они будут честны друг с другом. Это всё, что он знает. Они стараются проводить вместе каждую свободную минуту, как это было летом. Конечно, таких моментов не так уж много. Но каждый тихий вечер, когда они оба свободны, и каждый туманный рассвет, и каждый проблеск дня становятся для них чем-то священным. Сугуру заваривает себе чай перед миссией, потому что это помогает его горлу и кишечнику, и потому что в последнее время он стал чуть лучше справляться с делами, которые ему помогают. Сатору сидит на стойке, потому что они скучают друг по другу. Уже очень поздно, единственный свет горит на кухне, слышны только журчание чайника и тихий ночной гул, а Сатору сидит на кухонном столе, с затуманенным взглядом и босиком в пижаме. Потому что они скучают друг по другу. Он только что вернулся со своей миссии, а Сугуру вот-вот уедет. «Ты когда-нибудь думал об увольнении?» — внезапно спросил Сугуру, не глядя на Сатору и тихо поставляя ему чай. «Джуджутсу?» — спрашивает Сатору. «Нет, почему?» Сугуру лишь пожимает плечами. В отличие от Сатору, он — примерный маг. Волосы собраны в пучок, на нём форма. Если бы не тёмно-фиолетовые мешки под глазами, даже не представляешь, сколько сил требуется, чтобы выглядеть так опрятно в наши дни. «А ты?» — продолжает Сатору. «Думаю об уходе?» "Ага." «Каждый день», — признается Сугуру. Сатору сглатывает. В желудке его охватывает отвратительная тревога и ужасный страх, но он старается игнорировать их как может. «Что… что бы ты сделал?» — шепчет он. Он пытается говорить непринужденно, им обоим это удается, но глубокая ночь придает каждому разговору странную, сновидческую нотку. Что-то искреннее и важное. Сугуру снова пожимает плечами. «Что-то ужасное и, наверное, глупое», — говорит он. «Позвольте себе… позволить себе сорваться, как угодно, и уйти. Куда-нибудь — куда-нибудь далеко, может быть». Сатору подавляет в себе еще большую ужасную боль, еще большее удушающее чувство предательства. Предательства, которое он, безусловно, испытывает из эгоизма, но… Как он мог так думать? А как же они? А как же их обещания, планы и будущее? «Тогда почему ты этого не сделал?» — спрашивает Сатору, изо всех сил стараясь не показаться обиженным, но безуспешно. Сугуру открывает мусорное ведро ногой, бросает туда пакетик чая и вздыхает. Затем говорит: «Потому что я в тебя влюблен». Всё, что раньше вызывало дискомфорт в Сатору, теперь резко извивается в противоположном направлении. «О». Он шепчет: «В смысле… по-настоящему?» Сугуру фыркает от смеха, не глядя ему в глаза. Звучит немного грустно. «Да, Сатору. Серьезно», — говорит он и плотнее закрывает крышку своей дорожной кружки. Сатору едва замечает, что тот кладет ее в сумку, но немного ошеломлен. «Вероятно, вернусь к утру», — говорит он, как ни в чем не бывало, и выходит из кухни. После этого Сатору слишком долго моргает, глядя на пустое пространство, а затем, почти не задумываясь, телепортируется. Он телепортируется прямо на тропинку, ведущую из общежития, босыми ногами ступая на тонкий слой снега. Сугуру, только что вышедший из здания, внезапно останавливается, когда появляется Сатору, оказываясь лицом к лицу с ним. Он моргает в ответ, явно удивленный, и открывает рот, произнося имя Сатору. Сатору немного быстрее. Его большие, бледные, слишком теплые руки обхватывают лицо Сугуру с обеих сторон, и он прижимает их губы друг к другу, прежде чем ему приходит в голову хоть одна мысль умнее этой. Он целует его по-настоящему. Целует его страстно, так, как умеет, своим неуклюжим, непривычным для себя телом. Медленно двигает губами и целует Сугуру со всей теплотой, которая в нем есть. Сугуру на мгновение замирает, чтобы прийти в себя. Но затем он растворяется в этом, его руки находят талию Сатору, его губы отвечают на поцелуй с тем же нежным темпом, глаза закрываются. «Что за хрень?» — шепчет Сатору. — «Ты здесь только из-за меня?» Сугуру снова фыркает, словно это глупость, что именно это так зациклилось на Сатору. «Ты, наверное, единственная причина, по которой я вообще в здравом уме», — говорит Сугуру, как будто это что-то простое. «Но не... не позволяй этому вскружить тебе голову». Сатору один раз смеется, испуганно и безумно, и теперь уже по-настоящему дрожит от ночного снега. «Боже», — говорит он и снова целует Сугуру. Это действительно приятно. Лучше, чем всё, что они делали до сих пор. Это согревает его изнутри, вызывает приятное покалывание, кровь бурлит, наполняя его чувством удовлетворения. «Я буду скучать», — бормочет Сугуру, хотя продолжает целовать его, и его губы — ужасная вещь, потому что они так хорошо сочетаются с губами Сатору, так похожи на него, что это, честно говоря, немного отвлекает. «…мой поезд», — пытается он сказать. «Хорошо», — шепчет Сатору, отстраняясь от его губ, но ненамного. «Кстати, я тоже тебя люблю», — шепчет он, и Сугуру фыркает. Затем, когда он отпускает его, зовет, когда Сугуру едва проходит мимо него, еще не на расстоянии вытянутой руки: «И позвони мне, если тебе что-нибудь понадобится, хорошо?» — Конечно, Сатору. «Нет, Сугуру», — он хватает Сугуру за руку, и тот немного растерянно оборачивается. — «Позвони мне, если я тебе понадоблюсь», — повторяет он уже более серьёзно. Сугуру сначала моргает, а затем сжимает его руку в ответ. «Хорошо», — говорит он искренне. Когда зазвонил телефон, Сатору лежал на спине на кровати Сугуру, не спал и смотрел в темноту. Если бы рядом было что-нибудь, что можно было бы опрокинуть после звонка, он бы это сделал, учитывая, как быстро он вскочил. «Сугуру?» — шепчет он в трубку, наполовину приподнявшись на кровати. С другой стороны, в основном помехи. Он знает, что миссия Сугуру далеко, связь может быть плохой. Тем не менее, когда он звонит снова, в его голосе слышится беспокойство: «Сугуру? Ты меня слышишь?» «—атору?» — наконец доносится голос. Он звучит хрипло и немного надломленно, и Сатору мог бы списать это на плохую связь, но у него всё равно перехватывает дыхание. «Сугуру! Я здесь, всё в порядке?» «Я… да, я… ​​я в порядке, можно…» — слышит он по телефону, тонкий и едва слышный голос, или, может быть, это просто его интонация. «Ты можешь меня забрать?» Сатору, уже вставший и натягивающий штаны, останавливается и спрашивает: «Что?» Он натягивает штаны до конца, выходит из комнаты и направляется к лестнице. «Где ты? Тебе нужна подмога? Я могу телепортироваться…» «Нет, нет, миссия выполнена, просто…» — слышит он и хмурится. «Ты можешь подъехать на машине? Ты можешь… можешь меня забрать? Я…» «Эй, да, конечно». Сатору шикает на него, всё ещё с тяжёлым, обеспокоенным выражением лица. Он достаёт из миски у двери ключи от машины, которыми почти никогда не пользуется, и выходит, направляясь сразу к единственной парковке на территории кампуса. «Конечно, могу. Что-то случилось? Ты в порядке?» «Со мной всё в порядке», — повторяет Сугуру, словно это единственное, в чём он уверен. «Я… я почти… Боже, со мной всё в порядке, я просто… Прости, я знаю, что дорога долгая, я просто… мне нужно…» «Я уже у машины», — перебивает Сатору. — «Перестань извиняться. Что тебе нужно?» «…Твоя помощь», — раздается голос Сугуру, как раз в тот момент, когда Сатору закрывает дверь водительского сиденья. Сатору сглатывает и говорит: «Я уже еду». "…Спасибо." Он находит Сугуру на рассвете, на обочине какой-то затерянной дороги, неподалеку от еще более затерянной деревни. Тот стоит, сбросив форменную куртку, опустив глаза и положив ладони, судя по всему, на макушки голов двух детей. Даже издалека Сатору видит Сугуру, с двумя более низкими фигурами. Сатору останавливает машину, поспешно выходит из нее и быстро приближается к ним. На дороге никого нет, вокруг вообще никого нет. «Сугуру…» — начинает он, но, подойдя к ним, понимает, что больше ничего сказать не может. Он замолкает, ошеломленный, когда девушки, стоявшие у его ног, отшатываются от него, цепляясь за штанины, словно он сам их поднял. «Всё в порядке», — мягко успокаивает Сугуру, приседая между девушками. «Я же сказал, что помощь придёт, да? Это Сатору». Сатору понятия не имеет, что, черт возьми, делать с детьми. Сатору ожидал увидеть здесь сегодня утром очень многое, очень многое, но ни на секунду он не подумал о маленьких детях. Он сглатывает. «Вот почему тебе нужна была машина?» — спрашивает он, и Сугуру, внезапно посерьезнев, обращает на него внимание. «Да», — просто отвечает он. — «Они были в плену. Мне пришлось…» — говорит он, а затем странно замолкает, словно отвлекся. — «Им нужно увидеть Шоко и… и поесть, я…» «Хорошо», — мягко перебивает Сатору. «Я… Да, хорошо. Конечно». Он не совсем понимает. Но Сугуру выглядит расстроенным, девочки кажутся холодными, от них исходит легкая робость, боль и проклятая энергия, а Сатору смутно чувствует, будто держит в руках что-то взрывоопасное. Сугуру уговаривает девочек сесть на заднее сиденье машины Сатору, а Сатору стоит в стороне, наблюдая, как он с предельной осторожностью обращается с детьми, стараясь их не напугать. Он хватает Сугуру за запястье как раз в тот момент, когда тот собирается сесть в машину, где уже удобно расположились девушки. «Сугуру», — говорит он, и Сугуру поднимает на него взгляд, перестаёт пытаться сесть в машину, словно понимая, что должен Сатору несколько слов наедине. «Что... что происходит?» А затем, спустя секунду, он опускает руку ниже, чтобы взять руку Сугуру. «У тебя дрожат руки», — бормочет он почти себе под нос. «Я чуть не убил этих людей», — выпалил Сугуру на одном дыхании, без тени сдержанности, лишь хриплым голосом и глазами, сдерживающими бурю эмоций. Он произнес это так, словно это единственное, о чем он может думать. «Этих…» «Людей, которые держали этих девушек в плену. Я чуть не… я собирался…» «Но ты этого не сделал?» — шепчет Сатору. "Что?" «Ты никого не убивал», — повторяет Сатору, и Сугуру наконец смотрит ему в глаза, дрожащий, обеспокоенный, выглядящий на удивление молодым и испуганным. «Нет», — выдавливает он из себя, едва слышно шёпотом. Вздох Сатору, почти прерывистый, словно удар кулаком, вырывается из него, когда он обнимает Сугуру за плечи. Напряженная поза Сугуру немного нарушается, когда его руки скользят и хватаются за спину куртки Сатору. «Я хотел, но я…» «Но ты этого не сделал », — шепчет Сатору себе под волосы. «— Но я позвонил тебе», — Сугуру хрустнул шеей. Сатору крепче обнимает его. Держит так, словно только что видел, как его чуть не сбила движущаяся машина, и в его жилах бурлит странная смесь страха и облегчения. «Ты позвонил мне», — повторяет он. Сугуру прижимает свой холодный лоб к раскалённой коже шеи Сатору, прячется там ещё на секунду, потом на две. Возвращение было странным. Дорога тихая, длинная и скучная. Девушки на заднем сиденье спят, измученные и совсем крошечные , и Сатору бы больше злился на них, если бы не так сильно переживал за Сугуру, занимающего место у него в груди. Он держит руку Сугуру между сиденьями, поглаживает ее кончик большим пальцем и нежно сжимает. Сугуру большую часть поездки смотрит в окно, но он отвечает ей взаимностью. В ту ночь Сугуру не спит. Они приводят девушек к растерянной и обеспокоенной Шоко, которая смотрит на них странно, но помогает, и отводят их в пустую комнату Сатору, оставляя отдыхать. Обе девушки быстро засыпают, уставшие от проклятой техники Шоко и бурной ночи. Сугуру просто лежит на боку и смотрит в темноту. Сатору сворачивается калачиком перед ним, расчесывает ему волосы, целует в лицо и пытается удержать их на плаву. В какой-то момент Сугуру шепчет. «Ты думаешь, я плохой человек?» Сатору вздыхает. Он проводит пальцами по шелковистым черным прядям, которые уже распутал. Он немного колеблется, прежде чем ответить, а затем произносит... «Хочешь узнать секрет? Он довольно ужасен». Сугуру выглядит растерянным, но немного не в себе. Он шепчет в ответ: «Конечно». Сатору многозначительно смотрит на него и говорит: "Мне все равно." В тусклом свете взгляд Сугуру устремился на него, он был удивлен. «Правда, нет», — повторяет Сатору. «Я бы всё равно тебя любил. Я…» Он колеблется, задумывается, а Сугуру терпеливо и удивленно смотрит на него, словно внимательно слушая каждое слово. «Я не такой, как ты. У меня нет понимания таких вещей. Не знаю, делает ли желание убить этих людей тебя плохим человеком, но, честно говоря, мне наплевать». — …Сатору, «Я знаю, ты добрый», — перебивает Сатору. Он держит его за щеку, проводит большим пальцем по скуле, пока глаза Сугуру широко раскрыты в тусклом свете. «Я знаю, ты добрый», — повторяет он. — «И я знаю, ты сильный. И я знаю, что любил бы тебя безнадежно, что бы ты ни делал». Сугуру молча смотрит на него мгновение, поднимая одну руку и беря руку Сатору за костяшки пальцев, прижимая её к своей щеке. «…Это, наверное, довольно мерзко». Сатору тихонько усмехается. «Это часть работы», — шепчет он и целует Сугуру в лоб. Сугуру, кажется, устраивается поудобнее, прижавшись к его груди, и его плечи словно расслабляются. «…Я тоже тебя люблю», — шепчет он, спрятавшись в глубине души. Сатору целует его в волосы, не может сдержать своего обожания. «Так… так сильно», — выдавливает он из себя, и руки Сатору обнимают его крепче, прижимая к себе еще крепче. Кто бы мог подумать? Оглядываясь назад, становится понятно, что лучшим способом восстановить отношения Сугуру было бы что-то такое чистое и невинное, как дети. Хотя никто из них сам бы так не подумал. Раньше существовало некое расплывчатое соглашение, согласно которому им нужно было просто продержаться достаточно долго, чтобы закончить обучение — тогда они могли бы решить, что значит быть магом, защитником, сильнейшим. Возможно, они даже могли бы уйти. Просто вдруг стало совершенно ясно, что это значит. Сатору возвращается домой с миссий, а Сугуру, развалившись на диване, делает домашнее задание, в то время как Мимико и Нанако уважительно заплетают ему волосы с обеих сторон, украшая их разноцветными заколками и, вероятно, ужасно запутывая. Сугуру спокойно засыпает, внимательно слушая их болтовню, и внезапно становится совершенно ясно: что значит быть защитником, магом, сильнейшим. Они отправляются навестить ребёнка, которого оставил Фушигуро Тоджи, и обнаруживают двух испуганных малышей, живущих одни и едва передвигающихся по округе. И, честно говоря, логичнее всего вернуть их в Технологический институт Дзюцу, хотя бы на время, хотя бы временно. И вдруг становится совершенно ясно, что они должны делать. «Мы можем сделать лучше», — говорит Сугуру поздно вечером, сидя на своей кровати, когда он уже переоделся и готов ко сну. «Я… я мог бы всю жизнь пытаться сделать им лучше, я думаю», — признается он, поднимая взгляд на Сатору с нахмуренными бровями, пухлыми щеками и блестящими глазами. Сатору поднимает на него взгляд с подушки, на которой уже лежит, медленно, а затем более уверенно кивает и заправляет прядь волос за ухо Сугуру. В последнее время Сугуру просто позволяет ему это. «Да. Да, я тоже так думаю», — шепчет он, и Сугуру снова тихо кивает, и на этом, как он предполагает, всё. Теперь они этим и занимаются. Сугуру сидит, погруженный в свои мысли, пока Сатору перебирает их пальцы, а Сатору всегда считал его руки такими красивыми. Он подносит их переплетенные пальцы к своим губам, целует его костяшки пальцев, как делал это раньше, но никогда прежде, когда они оба были так бодры и полны сил. «Сугуру?» «Хм?» «Я очень рад, что ты здесь», — говорит Сатору. Думает, что должен это сказать. Произносит это так, будто это мимолетная мысль, изо всех сил стараясь скрыть, насколько велика эта благодарность, что она, кажется, переполняет его. Сугуру некоторое время молчит, а затем говорит: «Да. Я тоже.» Все изменения в их отношениях до сих пор происходили плавно, как естественный процесс — за исключением поцелуев. Сатору считает это глупостью. Это такая ерунда, они гораздо больше, чем всё это, и всё же... это его немного нервирует. Может быть, даже вызывает головокружение, как бы ужасно ни звучали эти слова. Их дни наполнены миссиями, детьми в кампусе, изнурительными и долгими встречами с начальством, и сейчас становится немного теплее, что немного облегчает ситуацию, но их жизнь в последнее время так насыщена и полна дел, а потом… Затем, ночью, Сугуру целует его. Как будто всё так просто. Он целует его так, как хотел каждую секунду с момента их предыдущего поцелуя. Он целует его отчаянно, нежно, так, словно они должны быть любовниками, а не просто случайно оказались в этой ситуации. Словно им суждено быть вместе. Он целует его так, словно тот вдвое сильнее желает его, чем Сатору. Он занимается с ним любовью так, словно Сатору – это нечто, достойное поклонения. «Ты… ты…» — задыхаясь, говорит Сугуру, стоя над ним, и Сатору перебивает его. «Спроси меня ещё раз , уверен ли я, блядь», — задыхаясь, выдыхает он, в его голосе слышится сарказм, явно призванный компенсировать лёгкую липкость бёдер от смазки и напряжение всего тела при лёгком проникновении члена Сугуру. «Я… я хочу этого». Он знает, что его лицо покраснело, потому что ему жарко, и то, как Сугуру выглядит таким же растерянным, почти противоречивым, когда он удерживается над обнаженным телом Сатору, нисколько не помогает ему чувствовать себя менее смущенным. «Ты так не выглядишь, тору, блин », — выдавливает из себя Сугуру. Возможно, он пытается его отругать, но его веки трепещут, когда он проникает чуть глубже, и кажется, что он изо всех сил сдерживается, чтобы не упасть в море наслаждения. Сатору обнимает Сугуру за плечи, прижимает их вспотевшие виски друг к другу, нахмурив брови. «Я так сильно этого хочу, просто до абсурда». Он выдыхает, и Сугуру надрывно стонет, Сатору чувствует, как тот слегка дрожит. «Что бы кто-то сказал? Если бы знал, как Сильнейший любит, когда его трахают », — смеется он хриплым, немного самоироничным смехом. Сугуру стонет, весь напряженный, целует покрасневшую щеку Сатору, щеку, шею. «Здесь больше никого нет», — шепчет он. Почему-то именно это задевает Сатору больше всего на свете. Он шутил, но это его задело. Он не понимает почему. Может, дело в том, как Сугуру шепчет это, так искренне, что у Сатору кружится голова. «Здесь больше никого нет», — повторяет Сугуру, слегка покачиваясь вперед, грубым и навязчивым движением, и из горла Сатору против его воли вырывается тихий стон, похожий на всхлип. «У меня есть ты». Он поглаживает круговыми движениями тазовые кости Сатору и, полностью завернувшись в простыню, прижимается бедрами к его бедрам, тяжело дыша, шепча ему на ухо и чувствуя, как тот расслабляется, тихонько бормоча такие заверения. Сатору чувствует себя хорошо, но одновременно противоречиво, нетерпеливо, сыто и как-то странно, и в то же время идеально, его бедра дрожат, подмышки влажные, и ему нужно кончить сейчас , пока он не заплакал. Сугуру вяло, словно пьяный, поднимает голову и прижимается лбом к лбу Сатору. Он выглядит как сумасшедший, глаза прищурены, кожа блестит, губы приоткрыты и раздвинуты. « Блять, ты такой приятный ». Он задыхается, и Сатору, не выдержав , притягивает его к себе, чтобы поцеловать. Всё это было довольно сумбурно: меньше поцелуев, больше слюны, зубов и обрывистых стонов, но Сатору удалось хрипло произнести между ними требование « Двигайся », и Сугуру подчинился, словно едва мог дождаться, словно Сатору освободил его от цепей. Сатору долго продолжает целовать его, пока они двигались друг против друга, потому что боится слов, звуков, поднимающихся в горле, когда вторжение растворится в том самом удовольствии, которого он так жаждал, полном, уязвимом и развратном. Только когда это становится невыносимо, он отрывает губы от губ Сугуру, откидывая голову на подушки, разинув горло и издавая невнятные и бессмысленные звуки. Хриплые стоны, перекликающиеся с ритмом движений бедер Сугуру. Сугуру обнимает его за талию, располагая так, как ему нужно, а Сатору по идее должен быть богом среди людей, но он плавно растворяется в этом трагически человеческом желании, почти обмякая от удовольствия, которое затуманивает его разум, пока Сугуру целует его шею так, как ему нужно, так, как он бы зачах, если бы этого не сделал. Сугуру прикасается к нему с таким благоговением, словно никогда не забывает, что к Сатору обычно невозможно прикоснуться. Словно никогда не забывает, что только ему когда-либо будет дарована эта возможность. Его мозг едва улавливает слова, которые Сугуру вставляет между ними, но случайные шепотки « Я тебя держу », « Ты идеален » и « Хорошо, так хорошо » проникают куда-то глубже, словно голос Сугуру — это само прикосновение, словно третья, четвертая точка наслаждения, и поэтому он, дрожа и пылая от возбуждения, кончает в кулак Сугуру и замечает, что тот шепчет его имя, словно мантру, только на четвертом, пятом вздохе. Волна за волной наслаждения захлестывает его, сотрясая кровь. Ему требуются минуты, чтобы прийти в себя. Сатору никогда раньше не испытывал такого оргазма. Он находится в полубессознательном состоянии добрых две минуты, переводя дыхание, чувствуя, как Сугуру целует его влажную кожу, дрожа от собственного оргазма, слышит, как тот тихонько успокаивает его, когда Сатору издает тихий протестующий звук, когда Сугуру разлепляет их. Он слышит, когда тот уходит, и Сатору понимает, что тот пошёл в туалет, но на самом деле не слышит, что тот говорит ему, распутывая их конечности. Может быть, он обещает сразу вернуться, а может, просто говорит, что тот снова идеален, что он принадлежит Сугуру. В глубине души он все еще ощущает трепет, словно клочок кости, порожденный стыдом и бунтом. Как это неуместно. Для них двоих быть самими собой. Для него, этого аномального существа, этой туманности человека, любить вот так, словно животное, жадное в принятии, жадное в отдаче. Как же это правильно – бросать вызов тому, кем они должны быть. Сатору разводит локти по обе стороны головы, закрывает глаза пальцами и немного дремлет, голый, лежа на спине, с тяжело дышащей грудью. Он чувствует, как Сугуру немного его моет, полотенце влажное и теплое, чувствует, как тот целует его выступающую тазовую кость, и ему кажется, что он вот-вот заплачет, заплачет от всей той нежности, которая скрывалась между ними. Он резко открывает глаза, почувствовав, как Сугуру натягивает чистые боксеры ему на ноги, послушно приподнимая бедра, но с недовольным видом: «Боже, тебе не нужно было меня одевать. Ты меня не так уж хорошо трахнул». Сугуру фыркает, опускаясь рядом с ним, одетый лишь в нижнее белье и почти ничего больше, выглядящий мягким, бодрым и невредимым . «Если тебе нужно это себе доказывать», — поддразнивает он в ответ, хотя Сатору понимает, что слишком устал для дальнейших препирательств. Он просто поворачивается на бок, удобно устраивая ногу над ногой Сугуру, и смотрит перед собой, обнаружив, что стоит лицом к лицу со своим возлюбленным. Сугуру, улыбающийся ему, с блестящими глазами, довольный и здоровый , милый, довольный, сытый и отдохнувший, и Сатору, как ни парадоксально, чувствует, что вот-вот расплачется. Сатору поднимает руку и, недолго думая, откидывает прядь волос со щеки Сугуру. Обхватывает его лицо ладонями, нежно проводит большим пальцем по скуле. Он восхищается тем, как Сугуру просто позволяет ему это делать. Как он просто терпеливо смотрит на него, словно по-настоящему любит, и позволяет ему прикасаться к своему лицу. Он восхищается тем, как двигается его рука, и как она сама по себе мягко, сухо и гладко соприкасается с его кожей. Как он теперь понимает, что такое прикосновение, которое что-то значит. Он проводит подушечкой большого пальца по тому месту, где мешки под глазами Сугуру врезаются в щеку, и думает, что опухло уже не так сильно, кожа там не совсем фиолетовая, просто слегка потемнела. Лицо Сугуру загорелее, чем рука Сатору, что несложно, учитывая, насколько бледн Сатору, но те лучи солнца, которые Сугуру получил на щеках за последние несколько недель, бесценны, они вселяют надежду. «…Что случилось, ангел?» — тихо и тепло спрашивает Сугуру после того, как Сатору слишком долго смотрит на него. Сатору хочет отвернуться, потому что ласковые обращения всегда вызывают у него чувство неловкости, да и вообще странности из-за того, что они ему нравятся, но он не отворачивается, а просто лежит и надеется, что Сугуру не увидит, как он краснеет в темноте. (Сатору не может умереть, по-настоящему, не от руки кого бы то ни было из окружающих. Сатору не может проиграть . Какое-то время он боялся, что проигрыш сделает его бесчувственным, как бога, чье бессмертие — проклятие. Но потом Сугуру начал так улыбаться ему и называть его «ангелом», и поэтому у Сатору не осталось сомнений, что он жив, жив и полон молодости.) «Думаю, какое у тебя уродливое глупое лицо», — говорит он слишком тихо, чтобы его слова дошли до адресата, но Сугуру всё равно ухмыляется. «Ты несёшь полную чушь», — усмехнулся Сугуру. «Иди сюда», — вздохнул он, и Сатору подчинился, и они легко повернулись друг к другу. Сатору обнял Сугуру за плечи, поднял ногу ему на бедро и прижал голову Сугуру к своему подбородку. Дело в том, что Сугуру точно знает, что чувствует Сатору. Точно знает, как сильно он боится этой слабости, которую они выставляют друг перед другом. Потому что он сам такой же. Потому что он так же горд, так же незнаком с уязвимостью. Но вот они, гордые, сильные и почти обнаженные в объятиях друг друга, полные сентиментальных чувств, таких как надежда, как любовь. «…Мне очень понравилось», — пробормотал Сатору спустя некоторое время, словно признательность, а Сугуру фыркнул, прижимаясь к ключице. «Да уж, конечно. Ты достал до подбородка». Сатору фыркает, но не сдаётся. Странно, но ему кажется, что он должен признаться, что момент ускользнёт, если он его не заметит. Словно он слишком долго молчал. «Заткнись. И мне также нравится, когда ты называешь меня глупыми, банальными прозвищами», — говорит он, и с ужасом чувствует, как Сугуру поворачивается, чтобы посмотреть на него. Он отстраняет голову от шеи Сатору, смотрит на него с широкой, глуповатой улыбкой и блестящими глазами. «Что это, терапия по преодолению смущения?» «Видимо да», — честно и раздраженно говорит Сатору, хмурясь и глядя на него сверху вниз, а Сугуру смеется искренне и безудержно. (Сатору на секунду задумывается, как он когда-то забыл звук смеха, поднимающегося из горла Сугуру. Но он всё же расправляется с такими жалкими типами.) Он надулся и ударил Сугуру по плечу. «Ты смеешься надо мной. Мы учимся и развиваемся, а ты смеешься надо мной», — проворчал он. « Мы ?» — спрашивает Сугуру сквозь ухмылку. «Ну, это ты меня называешь тупицей». «Просто потому, что я могу тебе это рассказать», — отвечает Сугуру, прижимая их лбы друг к другу. «Ты не смог бы », — говорит Сатору, и Сугуру улыбается. — Говорит он, прижимаясь губами друг к другу: — Тору, ты кончаешь, когда я тебе скажу. — Он шепчет, и это, думает Сатору, жульничество — использовать такой голос во время ссоры. Он сдерживает дрожь. «Это просто потому, что у тебя хорошо работают руки. И это никак не связано с твоим голосом». «Да?» — спрашивает он, и Сатору по тону его голоса понимает, что он проиграл. "Очевидно." «Итак, — начинает Сугуру, целует его в челюсть один раз, потом два, затем переходит к шее и уху. — Ты больше не возбудишься, когда я скажу тебе, какой ты хороший?» — спрашивает он, ублюдок, и Сатору тихо ахает, когда тот слегка покусывает его кожу и обхватывает бедро. — «Как же тебе было приятно на моем члене?» Сатору тяжело вздыхает, когда Сугуру переворачивает его на спину, и казалось, что они вот-вот уснут, но эта мысль быстро исчезла из головы Сатору. Пальцы Сугуру нежно скользят под его поясом. «Никаких обещаний». Он тяжело дышит, явно снова испытывая сильное возбуждение. Можете подать на него в суд. Сугуру фыркает и целует его в шею. «Ты такой сраный задрот». «И ты всё ещё любишь меня. Как неловко. Теперь доставь мне удовольствие ещё раз — или ты только болтаешь?» Сугуру тихо смеется, но все равно обхватывает рукой его член, теплый, мягкий и идеальный, и Сатору не должен отпускать его, не должен быть нигде, кроме как здесь. На этот раз Сатору спокойнее, усталее, менее напуган, глаза закатываются, тело дрожит, пока Сугуру делает всю работу, чтобы доставить им удовольствие. Сатору пытается дотянуться до них, прикоснуться, но Сугуру не двигает рукой, шепчет: «Я с тобой, ангел» , и целует Сатору в шею так, будто действительно имеет в виду «ангел». И Сатору снова тает, растворяясь в простынях, в этом матрасе, во всепоглощающем тепле, которое дарит Сугуру. На этот раз они убираются гораздо небрежнее, прежде чем заснуть, их кожа слипается, конечности переплетаются. Той ночью Сатору просыпается от кошмара. Не от холодного пота, от которого он вскакивает с криком в горле, а от тихого кошмара, который он не до конца понимает, но от которого ужас разливается по его груди. От того кошмара, который он почти всю жизнь осознавал как сон, хотя облегчение все равно настигает его, когда он все-таки открывает глаза. В комнате темно, но он видит, как фигура Сугуру слегка поднимается и опускается в такт его дыханию, и, что более важно, чувствует его, когда другой парень лежит рядом с ним, переплетая конечности и крепко спя. Взгляд на электронные часы подсказывает Сатору, что он спал недолго. У него дрожит грудь, и он испытывает иррациональное разочарование в себе за то, что поддался кошмарам, хотя заснул таким спокойным. Он помнит из сна многолюдную улицу и спину Сугуру, исчезающую в этой толпе. Он помнит, как чувствовал ноготь безымянного пальца на подушечке большого пальца. Он качает головой и встает, чтобы взять воды. Ему кажется, что если он сейчас ляжет спать, то просто немедленно вернётся в этот холод. Он умывается, пьёт воду и на мгновение смотрит на себя в зеркало: обнажённая грудь, синяки на шее и растрёпанные волосы. Ему нужно встать через несколько часов, так как он в последнее время сопровождал Цумики и Мегуми в школу, пока они жили в старшей школе джуджутсу, и ему действительно пора спать. —И поэтому тот, кого он видит в зеркале, на самом деле совсем не похож на того, кем он является во сне, замерзающим на многолюдной улице. Он медленно вдыхает и выдыхает, позволяя этому осознанию укорениться. Ощущения постепенно угасают, чувство в груди возвращается в норму, он вытирает лицо и возвращается в комнату Сугуру, как можно осторожнее забираясь обратно на немного узкую кровать. «Тору?» — сладко бормочет Сугуру, приоткрывая глаза лишь крошечными щелями, которые тут же закрываются. «Что случилось?» «Ничего», — шепчет Сатору, эгоистично немного радуясь, что разбудил Сугуру, чтобы тот мог крепче прижаться к нему и прогнать все остатки ночного кошмара. «Плохой сон», — признается он, потому что знает, что даже в полусонном состоянии Сугуру чувствует, что что-то не так. Сугуру понимающе мычит сонно и притягивает Сатору к себе в объятия, что, естественно, немного сбивает с толку. Он зарывается лицом ему в шею, а Сатору обнимает его, возможно, слишком крепко. «Ты в порядке?» — бормочет он, словно чувствуя, что Сатору держится за него как за спасательный круг. «Ммм. Я снова засыпаю», — шепчет Сатору, пытаясь успокоить его. Сугуру говорит «М'кей», а затем, кажется, тут же снова проваливается в сон, успокаиваясь в объятиях Сатору, дыша ровно, и Сатору... Сатору мог бы рассказать ему, как сильно он боится жить без него. Он мог бы прямо сейчас сказать ему, что его величайшее достижение — это научиться быть нежным с ним, ради них, научиться возвращать их в весну. Он мог бы сказать ему, что никогда не испытывал ничего подобного тому, что испытывает сейчас. Что всё это не имеет значения без этой любви, что ничто не будет приносить удовлетворения, если Сугуру не будет рядом. Сугуру, однако, спит, безвольно прижавшись к Сатору, и, вероятно, даже не вспомнит, что тот разбудил его ночью. В объятиях Сатору он такой теплый , обнаженный и податливый, согревающий во сне, сладкий и уязвимый, и он – самое страшное существо, которое Сатору когда-либо встречал, а его лицо расслаблено и беззащитно, пока он спит в его объятиях. Он так сильно прижимается к Сатору во сне, словно доверяет ему каждой клеточкой своего существа, словно каждая частичка Сугуру жаждет их прикосновения так же сильно, как и Сатору, даже в бессознательном состоянии. Так что Сатору не станет будить его, чтобы сказать, что он — главное, за что он борется. Это было бы глупо. Сугуру это уже знает.