Почему ты плачешь, макнэ?

Вечер в общежитии Stray Kids обычно пахнет едой и усталостью, но сегодня в воздухе висело напряжение. Чонин сидел на краю кровати, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. В гостиной слышался низкий голос Бан Чана лидер обсуждал с менеджером результаты последней проверки. Чонин знал, что «залетел». Снова. Опоздание на репетицию, огрызание хореографу и самое страшное для хёнов попытка скрыть неудовлетворительную оценку по тестам, которые агентство заставляло его сдавать сверх программы. Дверь открылась без стука. На пороге стоял Минхо. В руках у него не было ничего, но его взгляд, холодный и оценивающий, пугал Чонина больше любого крика. —Чан-и разрешил, — коротко бросил Минхо, проходя вглубь комнаты. ——Ты ведь понимаешь, за что, макнэ? Или тебе нужно по пунктам расписать, почему врать старшим это плохая идея? Для Чонина в этот момент не существовало тех вечеров, когда Минхо кормил его с ложечки или когда Чан обнимал его после тяжелого концерта. В голове пульсировало только одно: «Опять. Снова как с маленьким. Снова ремень». Жизнь Чонина была сплошным денем сурка, где границы между «заботой» и «тотальным контролем» стерлись окончательно. Для него общежитие перестало быть местом отдыха, превратившись в филиал строгого пансионата. Его день начинался не с будильника, а с чьего-то захода в комнату: проверить, заправил ли кровать, не валяется ли одежда, в каком настроении макнэ. Пока остальные мемберы могли позволить себе заказать острую еду среди ночи или пойти погулять после тренировки, Чонин слышал неизменное: «Тебе это вредно, съешь лучше суп, который приготовил Чан-и». Больше всего его ранило это «разрешение» Чана на наказания. Это делало его положение официальным положением бесправного ребенка. В агентстве на него смотрели как на ценный, но капризный актив, который нужно держать в узде. А дома... дома те, кого он называл братьями, превращались в судей. Когда семь человек смотрят на тебя сверху вниз, даже если в их глазах любовь, ты чувствуешь себя крошечным. Ему казалось, что его не видят как личность–только как «нашего малыша», которого нужно воспитывать. В 18 лет мысль о том, что взрослый парень должен склониться перед хёном и терпеть удары ремнем, выжигала внутри всё живое. Это было не больно физически так, как это было больно для его эго. После каждой такой «экзекуции» он неделями не мог смотреть мемберам в глаза, хотя они вели себя как ни в чем не бывало, обнимая его уже через час. Сынмин мог засиживатся допоздна с Джисоном, обсуждая музыку. Но стоило Чонину вставить слово, как его отправляли спать или подшучивали, мол, «подрасти сначала». Мозг, находящийся в состоянии постоянного стресса от контроля, блокировал хорошее. Он не помнил, как Чан не спал ночь, помогая ему с уроками. Он помнил только, как Чан холодно кивал Минхо или Чанбину, давая добро на порку. Он чувствовал себя птицей в золотой клетке, где прутья это руки хёнов, которые сжимают его слишком крепко, боясь выпустить. Чонин копил этот протест глубоко внутри, и каждый раз, когда его заставляли показывать оценки или отчитываться за каждую минуту вне зала, в нем крепло желание сделать что-то по-настоящему деструктивное. Просто чтобы доказать: он сам распоряжается своей болью. Последние три недели превратились в ад. К камбэку добавились выпускные тесты, и Чонин спал по три часа в сутки. Хёны, движимые любовью, превратились в надзирателей. Сынмин, чей стол стоял рядом, каждое утро начинал с вопроса: «Ты повторил формулы? Покажи конспект». Чанбин на тренировках то и дело хлопал по плечу: «Спина кривая, Чонин-а, держи фасад, ты же лицо группы». Он чувствовал себя не человеком, а проектом, который все пытаются довести до совершенства. Зал практик задыхался от запаха пота и сухого воздуха кондиционеров. Шел пятый час прогона. Чонин чувствовал, как перед глазами плывут черные мушки. —Еще раз, с третьего куплета. Чонин, ты опоздал на полсекунды, голос Чана прозвучал по-лидерски сухо. Он не злился, он просто констатировал факт. Чонин замер. Музыка ударила в уши, мемберы начали движение, а он остался стоять, как вкопанный. —Чонин? - Хёнджин едва не врезался в него. Макнэ медленно повернулся к зеркалу. Он смотрел на свое отражение и видел там чужого человека бледного, с темными кругами под глазами, в одежде, которая казалась на три размера больше. —Я не буду, тихо сказал он. —Повтори. — Чан подошел к пульту и выключил звук. Тишина в зале стала оглушительной. —Я сказал: я. не. буду. — Чонин выделил каждое слово, глядя прямо в глаза лидеру. —Мне плевать на тайминг. Мне плевать на камбэк. И на ваши проверки тоже плевать. —Чонин-а, ты переутомился, мягко попытался вмешаться Феликс, делая шаг к нему. — Иди посиди, выпей воды... —Не трогай меня! — Чонин резко оттолкнул его руку. — «Посиди», «поешь», «покажи оценки». Вам не нужен я! Вам нужен идеальный макнэ, который послушно кивает и получает ремня, если вдруг посмел иметь свое мнение! Вы же этого хотите? Чтобы я был удобным? Он схватил свою бутылку с водой и со всей силы швырнул её в зеркало. Пластик с грохотом отскочил, разбрызгивая воду. В зале воцарилась мертвая тишина. Стафф в углу замер, боясь пошевелиться. —В общежитие. Живо, голос Чана стал пугающе низким. В нем не было крика, только сталь. —Минхо, Чанбин - заберите его. Мы доработаем и придем. Теперь Чонин сидел в своей комнате. Прошло два часа. Гнев улетучился, оставив после себя липкий, парализующий страх и еще более глубокую обиду. Чонин слышал, как в коридоре хлопнула входная дверь остальные вернулись. Слышал приглушенные голоса в гостиной. Он знал, как это работает. Чан обсудит ситуацию с мемберами. Они решат, что его поведение было «недопустимым и опасным для дисциплины». А потом Чан скажет заветное: «Нужно проучить». Чонин свернулся калачиком на кровати. Его трясло. Он хотел, чтобы Чан зашел, сел рядом, прижал его к себе и спросил: «Малыш, почему ты плачешь? Что у тебя болит?». Но вместо этого он слышал тяжелые шаги в коридоре. Шаги остановились у его двери. Чонин зажмурился. «Почему именно я? Почему Сынмину можно просто устать, а мне за это полагается порка?» — пронеслось в голове. Дверь скрипнула. На пороге стоял Минхо. В его руке был сложенный вдвое кожаный ремень тот самый, тяжелый, с массивной пряжкой. —Вставай, Чонин-а, сказал Минхо строгим, родительским тоном, от которого у макнэ похолодело внутри.—Чан-и очень расстроен. Ты перешел черту, и ты знаешь, что за этим следует. Чонин посмотрел на ремень, потом на лицо хёна, ища там хоть каплю того тепла, которое Минхо обычно дарил ему за ужином. Но видел только строгого наставника. Когда Минхо вошел с этим своим «родительским» тоном, Чонин вдруг ощутил ледяную ясность. Он понял: пока он борется, кричит или плачет он для них ребенок. Чтобы перестать быть объектом опеки, нужно перестать быть живым. Нужно стать идеальным механизмом. —Прости, хён. Я вел себя недопустимо. Это больше не повторится, голос Чонина был ровным, лишенным всяких эмоций. Минхо на мгновение замер. Он ждал чего угодно: слез, просьб подождать Чана, колючих слов. Но не этого мертвого послушания. Однако «устав» был превыше всего. Порка прошла в тяжелой тишине. Чонин не проронил ни звука, не дернулся. Он просто считал удары, глядя в одну точку на стене, мысленно выстраивая вокруг себя стену из железобетона. Когда всё закончилось, в комнату вошел Чан. Лидер выглядел измотанным; по его лицу было видно, как тяжело ему далось это решение. Он подошел к кровати, протягивая руки, чтобы по традиции притянуть макнэ к себе, погладить по затылку и залечить делом то, что разрушил ремнем. —Малыш, иди сюда... начал было Чан. Но Чонин лишь отстранился и прошёл мимо, остановившись у двери. —Не надо. Все в порядке. произнёс тот и тихо вышел Это были недели «идеальной тишины», которая пугала хёнов больше, чем самый громкий скандал. Чонин словно выключил в себе свет, оставив работать только безупречный механизм. Утро начиналось не с ленивого потягивания и ворчания на будильник, а с четкого подъема. Чонин вставал ровно в 6:00. Он больше не ждал, пока кто-то заглянет проверить его кровать она была заправлена по-армейски, без единой складки. На завтраке он сидел прямо, глядя в свою тарелку. Больше никаких попыток утянуть кусочек омлета у Чанбина или вечного спора с Сынмином о том, чья очередь мыть кружки. —Спасибо за еду, Минхо-хён. Всё было очень вкусно, — произносил он, вставал, мыл за собой посуду и уходил в комнату. Без единого лишнего слова. Без улыбки. Без жизни. Стафф был в восторге. Макнэ перестал переспрашивать, перестал жаловаться на усталость. Он отрабатывал хореографию до седьмого пота, и когда Чан объявлял перерыв, Чонин не падал на пол вместе со всеми. чтобы поболтать. Он подходил к кулеру, выпивал стакан воды и возвращался к зеркалу повторять движения. Его глаза стали как холодное стекло. Когда менеджеры хвалили его за «невероятный рост дисциплины», он просто вежливо кланялся, не чувствуя ни капли гордости. Это было самое тяжелое время для остальных. Традиция «сеанса обнимашек» на диване продолжалась, но теперь в ней не хватало главного звена. Чонин заходил в гостиную только для того, чтобы отдать телефон Чану в 22:00, как того требовали правила. —Вот мой телефон, хён. Все отчеты по учебе загружены в облако. Проверь, если нужно. Спокойной ночи, - говорил он, даже не глядя на протянутую руку Чана, который хотел хотя бы потрепать его по волосам. Чонин уходил к себе, закрывал дверь, и в общей комнате сразу становилось холодно. Оставшись один, он не плакал. У него не было сил даже на слезы. Он садился на кровать, брал плюшевого зайца,которого год назад подарил Чан со словами: ,,Помни, ты не один" и просто смотрел в стену. Он чувствовал себя актером, который играет роль «Идеального Макнэ». Чан соврал, ведь Чонин чувствовал себя одиноким, несмотря на большое окружение вокруг своей персоны. С каждым днем хороших воспоминаний оставалось все меньше, оставляя в голове лишь кивок Чана, свист ремня и осуждающие взгляды самых близких ему людей. Это была его броня. Его способ выжить в мире, где любовь шла в комплекте с унижением. «Раз вы хотите послушания вы его получили. Раз вам нужен робот–Я им стану. Только не трогайте мою душу, она вам больше не принадлежит», — думал Чонин Хёны пытались его «раскачать». Джисон строил рожи, Феликс приносил его любимые сладости, Чанбин пытался вовлечь в шуточную борьбу. Но Чонин лишь вежливо улыбался краями губ и говорил: «Спасибо, хён, я ценю твою заботу, но мне нужно заниматься». Эта маска безразличия стала его лицом. И чем идеальнее он становился как айдол, тем сильнее он исчезал как их младший брат. Шли сутки, они сменялись днями, а дни неделями. Чонин каждый день просыпался с мыслью: Поскорей бы лечь обратно. Вернувшись как обычно после школы, Чонина встретил Феликс. Он выглядел немного нервным. —Чонин-а, там Чан-хен просит тебя зайти в комнату. Младший слегка насторожился. Он вроде нигде не косячил. Тогда зачем его вызывают? Он помыл руки и зайдя в гостинную, увидел остальных мемберов, расположившихся на диванах. Чан сидел с краю и выглядел самым спокойным. —Хён, ты меня звал? спросил Чонин, нарушив затянувшиесю тишину —Ты в порядке? голос Чана был твёрдый, но с ноткой беспокойства Младший слегка опешил и усмехнулся. —Да, в полном. А что такое? —Ты изменился. Эта фраза настолько разозлила и рассмешила своей нелепостью, что младшего прорвало. —А не должен был? смеясь ответил Чонин —Все вы... провёл рукой, указывая на каждого —Разве не этого добивались? голос постепенно переходил в крик —Каждый раз вместо того, чтобы спросить у меня: ,,Как я?", вы брали этот чертов ремень. Почему? Потому что так было проще. Зачем лишний раз вдоваться в подробности, да? К тому же, я ведь ребенок. У меня ведь не может быть проблем в отличие от вас! у Чонина началась истерика —Я столько раз нуждался в вашей поддержке, понимании того, что меня слышат. Но как только я протягивает руки, вы отбивались ремнем! Каждый раз, когда мне было достаточно простого: ,,Мы рядом, все в порядке", я слышал лишь: ,, Покажи оценки",, Ты еще маленький",,Не мешай". он остановился на секунду перевести дух и заметя ошеломленные лица старших, улыбнулся. —Что? Неожиданно слышать такое от малыша, да? Но самое ужасное даже не в ремне, а в том, что каждый из вас видел как мне плохо! Но никто из вас ни разу не подошёл и не спросил про мое состояние! НИКТО ИЗ ВАС! Ты соврал мне Чан-хен. он быстро вышел из комнаты и вернулся с тем самым зайцем —Подарив его, ты сказал, что я не один. Но ты соврал. Единственный кто меня понимал, так это этот чертов заяц. В нём больше человечности, чем в вас вместе взятых. он замахнулся и швырнул зайца в стену со всей силы. —И сейчас, когда уже прошёл месяц с того момента, вы только соизволили спросить в порядке ли я? Какие же вы все жалкие... он развернулся и хотел выйти, но его обнали сзади сильные руки Чана Младший начал брыкаться, пытаясь вырваться. —Пусти! Я тебя ненавижу! Я вас всех ненавижу! кричал он, отталкивая от себя старшего, но тот крепко держал его в обьятиях —Прости нас, малыш. прошептал Чан в макушку Чонина и тот замер Вся ярость и обида резко испарились. —Ты прав, лисёнок. Мы совсем не интересовались тобой и забыли, что тебе тоже тяжело. Но мы все ещё любим тебя и не хотим потерять. Прости пожалуйста, если сможешь. Он ослабил хватку, давая Чонину возможность развернуться лицом. Тот несколько секунд постоял, а потом резко вцепился в шею Чана, уткнувшись в неё носом и разрыдался с новой силой. Лидер похвалил его под бедра, взял на руки как маленького и стал успокаивающе гладить по спине, шепча на ухо Чонину нежные слова. —Тише маленький, тише. Я рядом, Все с тобой. Все хорошо. Чан сел на диван, ухаживая младшего к себе боком на колени и стал слегка покачивать его. Когда рыдания Чонина окончательно стихли, сменившись тяжелым, прерывистым дыханием, в гостиной стало так тихо, что было слышно гудение холодильника на кухне. Остальные мемберы деликатно отошли на кухню или вглубь комнаты, давая им пространство, но не уходя совсем они всё еще были частью этой семьи. Чан не спешил спускать Чонина с колен. Он чувствовал, какой макнэ на самом деле худой и хрупкий под этой объемной толстовкой. —Посмотри на меня, малыш, тихо попросил Чан, приподнимая лицо Чонина за подбородок. —Нам нужно поговорить. По-настоящему. Чонин поднял глаза. Они были красными и опухшими, но в них больше не было того пугающего стеклянного блеска. —Мы облажались, Чонин-а, начал Я Чан, и его голос чуть дрогнул.—Я облажался больше всех. Я так боялся за тебя, за твой успех, за то, чтобы ты не сломался под давлением индустрии, что сам стал этим давлением. Я думал, что «строгость» это щит, которым я тебя закрываю. А на деле я просто бил тебя этим щитом. Чонин шмыгнул носом, пальцы его рук всё еще судорожно сжимали ткань футболки Чана. —Мне было так одиноко, хён... -прошептал он.—Вы все были рядом, но я чувствовал себя так, будто я в клетке, а вы стоите снаружи и смотрите, как я выполняю команды. Когда Минхо-хён... когда это случалось... я ненавидел себя. Не за то, что получил плохую оценку. А за то, что я не могу вам ответить. Что я должен просто стоять и принимать это, потому что я «макнэ». Чан закрыл глаза, и по его щеке скатилась одинокая слеза. —С сегодняшнего дня всё меняется, твердо сказал он.—Я аннулирую все правила, которые касаются телесных наказаний. В этом доме больше не будет ремней, Чонин. И я не хочу, чтобы ты когда-либо снова «принимал это достоинством». Если ты злишься кричи на нас. Если ты не согласен спорь. Ты не наш подчиненный. Ты наш брат. —А телефон? тихо спросил Чонин, глядя на тумбочку, где обычно оставлял гаджет, вызывая улыбку на лице Чана —Телефон твой. Твои оценки это твоя ответственность. Мы поможем, если попросишь, но проверять Дневник, как у первоклашки, я больше не буду. Я хочу видеть твою улыбку, а не твой идеальный отчет по поведению. Чонин прижался лбом к плечу Чана. —Я так боялся, что если я перестану быть идеальным, вы перестанете меня любить. Что я нужен вам только послушным. —Дурачок, в разговор вклинился Минхо, который всё это время стоял в тени у окна. Он подошел и осторожно взъерошил волосы макнэ. —Мы любим тебя даже когда ты невыносим. Особенно когда ты невыносим, потому что тогда ты настоящий Чонин. Чан поцеловал макнэ в макушку и добавил: —Прости, что заставили тебя повзрослеть так быстро и так больно. Давай начнем сначала? С завтрашнего дня ты можешь проспать тренировку на десять минут, и я не скажу ни слова. Чонин слабо усмехнулся. Эта шутка была первой ниточкой, связывающей их старую жизнь с новой. —Только на десять? с надеждой переспросил он. —Ну, может, на пятнадцать, улыбнулся Чан через силу, чувствуя, как с сердца наконец-то падает огромный камень. —Но только если ты пообещаешь больше никогда не скрывать от нас, когда тебе больно внутри.