Неловкость.

             ***               - Люблю, - говорит Саша, скорее всего, в последний раз настолько искренне, что улыбка не сходила с лица. Кажется, что было вчера, а на деле проходили года, а воспоминания оставались настолько яркими, что и на сегодняшний день помнилось всё настолько чётко, что пугало. Должен же забыть, переключиться. Но мысли не шли, только продолжение того дня, дня, где всё было настолько идеально, что с трудом понимаешь, что так и было, что слова и правда были произнесены, он слышал их вживую. А кто-то жалеет? Хоть кто-то думал о том, что хотелось бы забрать эти слова назад? Никто из них.               - И я тебя люблю, - отвечает Деревяшкин, вероятно, в последний раз такими громкими словами отвечая любовью на любовь. Лёша чувствует тепло щёк под своими руками, чувствует тепло губ под своими губами, чмокая снова и снова, не смущаясь ничего, не думая, как выглядит со стороны, не думая, что Парадееву может быть дискомфортно. Потому что не могло быть этому парню дискомфортно, потому что Саша сам весь светился, смеясь между поцелуями, не было между ними неудобств. И никто чужой не видит их, никто не любил и не был любимым так сильно. Но они ведь были. Были, были, были. Но это "были" растворялось после очередного поцелуя. Слишком хорошо, чтобы переставать думать.               И "никто не виноват", никто же не знал, что "дружбу" перерастают. Эта ложь течёт по разговорам между собой, с близкими, заставляя верить в слова об обстоятельствах, забывая, что на деле виноваты оба. И никто не знал, как исправить это, как получилось, что с друзей вы стали теми, что ближе уже быть и не может. Казалось, что не может, продолжает казаться и сейчас. И дело только в том, что ты вкусил запретный плод, который был самым сладким и желанным привкусом на губах, в груди и даже где-то в голове всегда приятно отдавалось. Ты уже был в раю с этим человеком, ты уже чувствовал как хорошо бывает. И кто бы хотел потерять такое?               Но, вкусив плод, ты обрёк себя на падение, которого не избежать, только мог ожидать, когда же наступит тот час. Или даже не подозревать, что этот час наступил, веря в бесконечность. И кто знал, что падать больно? Что "просто друзьями" уже не стать? Довольствоваться земными дружескими отношениями, пока снова хотел оказаться там, в раю, где друг был "любимым", снова почувствовать, какого это. Но надежда была, пока приходилось думать о втором, как о друге, как о приятеле, но не как о бывшем. "Бывший". Да мерзкое это слово, не имеющее ничего общего с тем, кого любил. Или теперь этого "общего" стало слишком много? Нет, ни Саша, ни Лёша не думали друг о друге, как о бывших. Ведь на деле всё ещё более отвратительно, отвратительно, что сами себя загнали в это.               Парадеев стоял в окружении двух людей, кто-то из компании. Снова думает об этом, стоит появиться где-то вместе. Но всё уже давно решил и менять ничего не хотел и не собирался. Саша повернул голову на Деревяшкина, пока тот был среди Влада и Данилы, но этих двух Парадеев даже не замечал. Непривычным стало просто взять и посмотреть. Потому что бесполезно, ненужные лишние взгляды, ещё и мысли, вдруг второй и вовсе что-то надумает себе. Саша отвернулся к Илье, вникая в разговор заново, тут же определяя хронологию истории, вновь забывая про Лёшу. А всегда ли это всё было бесполезным?               - Пойдёшь с нами? - ласково спрашивал Лёша, смотря на Сашу с каким-то сиянием в глазах. Четыре года назад. И Деревяшкин помнит этот 2022, этот ласковый и мягкий год, в котором ни один из дней не был плохим. Хотелось вернуться туда, быть с этим Парадеевым, а не тем, кто надоел, кто душит. Но и он не тот Лёша. И нет того Саши, который тут же встаёт на ноги и идёт за Деревяшкиным. И не верилось, что мог был способен на похожее, что когда-то делал такое для другого, что говорил с особенной интонацией.               - Пошли, Лёш, - с улыбкой отвечал Парадеев, уже теребя кудри своего парня. Сначала пропадут кудри, потом пропадёт и любовь. И кто виноват? Этот милый Лёша, которому только двадцать два? Этот заботливый Саша, которому пока ещё не исполнилось двадцати четырёх? Вот тут и правда виноваты не они. Не эти чудесные парни. Те, в кого они превратились. Но не они. Саша готов защищать обоих, тех, прежних, стоять за их любовь, верить в их, что что-то всё таки получится. Но не в нового себя, не в нового Лёшу, с которым за весь вечер они не посмотрели друг на друга ни разу. Камер нет - смысла нет. Деревяшкин начинал верить, что лучший исход у тех парней четыре года назад, будет только в другой вселенной. И Лёше правда становилось жалко тех, о ком он так часто думал. Потому что пройдёт несколько лет, и тем всё равно придётся пережить всё, что было и на сегодняшний день.               Лёша видел этот поворот головы, надеялся, что периферическое зрение подвело, что дорисовывает лишнее, то, что хотелось видеть. Раньше. Но это всё предвзятость, конечно. Но тело реагировало, точнее, разум, где всё ещё мешалось уважение, как к другу, коллеге, и отвращение, как к кому-то, кто должен оставаться в прошлом, но ты всё равно взаимодействуешь с ним, даже если бы не хотел. Привык, что после прекращения слишком близких отношений вы должны разойтись, чтобы не делать друг другу хуже. А вот вы в нескольких метрах, ведь вы тут ради общих друзей, которые не поймут желания проводить встречи без кого-то одного, а вот ты уже и думаешь не о разговоре, в котором больше не уловишь суть.               Всё сложилось и сломалось заодно, сломалась любовь, сломался некий быт, сломалась коммуникация. Нет звонков, нет сообщений, чат пустует, не показывая о новых сообщениях. Только то, что было давно. Там, где были ещё они. И Деревяшкин бережёт эту переписку. Лёша не перечитывает её, не в его стиле, не в его желаниях и состоянии. Но даже сама мысль об удалении была невозможной, бредовой, на уровне предательства. Он будет хранить, он будет любить те слова на ночь, те диалоги, что длились в основном только после полуночи, ведь днём вы уже не нуждаетесь в переписке, слова то вы говорите друг другу в лицо. И Деревяшкин знает, что Саша удалил переписку у себя, видел лично тот экран, где не было не то что половины, а почти всего. Пустота вместо слов, вместо тех фотографий. Но даже так оставалось какое-то уважение, что тот не удалил у двоих. Доверяет? Либо знал, что всё, что находится там, похоронит обоих.               Но в самом начале так и цеплял этот абсурд. Хотелось подойти, спросить, зачем удалил? Неужели, там было столько "неважного"? Почему не удалил у обоих? Неужели, заботится? Но молчал, просто переставая смотреть на телефон Саши, чтобы не увидеть ещё что-то лишнее. Не ревновал бы, если просто появился другой. Обида брала, что всё можно было удалить так молча. Но для него не удалил, уже должен быть "благодарен". Да толку от этой благодарности, которую больше не скажешь вслух, не наберёшь на клавишах, не молча кивнёшь. Потому что даже не посмотришь. И на тебя не посмотрят. Саша и сам никогда почти не поворачивался, пока не вспоминал что-то в самый неподходящий момент, когда человек из тех мыслей был в одном помещении. Так что Деревяшкин не видел, просто перестал смотреть за Парадеевым, на Парадеева, в его сторону. И делать это так легко, автоматически, будто до этого не поворачивались друг на друга в любой момент, когда появлялась возможность. И это прогрызало внутри ту часть, ту частицу, которую потерял с тем, кого принято называть бывшим. И понимал, что частицу потерял с этими отношениями и Саша. Но было мерзко принимать то, что тот потерял и оставил для тебя. Чувствовал отвращение. К этим привычкам, к этим словам, которые раньше озвучивались только чужим ртом. А теперь у тебя его фразы, повадки, движения, ритм. И видеть себя в другом человеке было не менее омерзительно. "Это моё, не его". Хотелось вырвать чужое, вернуть своё, но это невозможно.               Деревяшкин всегда возвращался домой. Там где пусто, но так тихо и спокойно, что это того стоило. Побудет дома один, не привыкать. Это лучше, чем считать дни до встречи, чем перестраивать свой график под другого, чем знать, что возможно ожидания и вовсе не оправдаются, что встреча отменится. А когда-то отменялась? Два года назад нет. Но это было до, это было другое. А за последний год? Когда всё менялось слишком радикально, но так плавно, что и не понимал, как уже привык к этой дистанции, которая сильнее разрасталась.               Парадеев поймал Лёшу после того, как они отсняли ролик для Яцкевича. Саша сам не понял, как сбилось дыхание, как он начал волноваться, как ладони стали влажными. Собрался, посмотрел Деревяшкину в глаза. Тут же выдохнул, смягчаясь, поджимая губу, так тепло смотря на парня, что Лёша уже хотел простить парня, даже не зная, что тот скажет. И Парадеевич улыбался, почти смеясь над самим собой, как тупо выглядел.               - На этой неделе не получится увидеться, прости, съёмки и устаю, - сказал Парадеев, всё ещё чувствуя некое волнение, некую тягу на душе. Но у него правда съёмки, почему так переживает? Он же не боится. Или боится? Кого, Лёшу? Точно нет, чушь. Тем более как можно бояться Деревяшкина, который теперь смеялся вместе с ним.               - Ты это хотел сказать? Выглядишь так, что там должно было быть что-то пострашнее. Не бойся, - Саша выпрямился, снова собираясь, убирая волнение. Парадеев поддался вперёд, обнимая Деревяшкина, крепко держа руки на его спине, уже чувствуя, как его целуют куда-то в висок. - Увидимся на следующей, не проблема. Я только рад, что ты продвигаешься. Ты заслуживаешь этого, Саш.               Но как съёмки могли стать такими частыми, что больше напоминали бегство? И Лёшу не звал. Тот, конечно, по началу и сам отказывался, ведь проводить часы ради видео или стрима ему хватало и у других, но потом и Саша не звал, и Деревяшкин не рвался. Лёша поддерживал, конечно, переживал, писал, спрашивал что да как, но не снимался, чаще оставаясь без встреч, где будут только они или элементарных звонков. А потом как-то и сам начал засыпать раньше, не дожидаясь сообщений от Парадеева, не дожидаясь приглашений, звонков, не собираясь ждать, ведь зачем, если Саша захочет, то позвонит, или если вдруг освободится раньше?               А он освободился? Нет. Съёмки, путешествия, стримы, шоу, он был везде, где только мог, и не там, где должен был. Но если собирались компанией, то он был там автоматически. Как сейчас. И как тогда, когда личные встречи стремительно сократились, оставаясь только призрачными минутами, когда они оставались только вдвоём. Пару минут на поцелуи, на объятия, даже на слова не оставалось. "Я позвоню" — "Я подожду". Саша не звонил, Лёша не ждал. Парадеев учился жить один, без вечной улыбки, когда Деревяшкин был рядом, не хотел привыкать, ведь зачем, если сейчас такой период, вот станет он более свободным и они снова начнут видеться хотя бы несколько раз в неделю. А Лёша привык слишком быстро, что даже не обращал внимания. Саша не понимал, как можно спать на пустой и мерзко ледяной кровати в другой стране, в другом городе, даже в собственной квартире, где остались чужие вещи. И их было слишком много, слишком неправильно видеть их, но не видеть их владельца. И никто не забирал, потому что тогда ещё не планировалось, не в их желаниях было что-то прекращать. Владелец придёт, Деревяшкин снова уснёт на этой кровати, сделая её чуть теплее, чуть желанней, а сон не беспокойным, а расслабляющим. Лёша же убрал вещи Парадеева в шкафы, тумбочки, полки, так, чтобы их было видно только если искать. И он не искал, ведь никто не спрашивал "а где моя футболка?". Саша всегда у него дома путался в вещах, а у Деревяшкина был особый беспорядок, в котором ориентировался только он, и найти вещь за секунду мог только он. Теперь искать не для кого, не пускает никого.               И как из тех, кто засыпал вместе, кто говорил слова любви и целовал чаще, чем с кем-либо другим, могли стать этим? Принятие нового мира по-отдельности было смехом, а стало действительностью. Но не той, которой боялся когда-то Саша, всё было хуже, ведь вечное нахождение рядом только делало гаже для обоих. Стоять слишком близко стало дискомфортно, разговаривать стало стыдно, взаимодействовать — неловко. Всё это сопровождалось зажатостью в теле, напряжению везде, где только можно было, хотелось стать мельче, отойти, спрятаться от того, кого знаешь полностью, но уже не знаешь, что ожидать, становилось душнее, физиологически чувствовалось отторжение. А взаимодействовать приходилось. Ради денег, чтобы не разваливать сквад, который не пережил бы расхода именно их двоих. Чтобы были деньги, не отказывать себе ни в чём, не нуждаться в них, не для того был пройден весь путь вместе, чтобы лишиться всего тоже из-за друг друга.               Тяжелее стало просто жать руки вместо поцелуев на прощание где-то между машинами, среди тёмных парковок, безлюдных коридоров или пустых комнат. Перестали даже руки жать, начиная кривиться от банального движения, перейдя на кивки, словно это то, ради чего они всегда так старались. А потом исчезли и кивки, что даже глаз не поднимаешь друг на друга вне камер. И всё происходит постепенно, плавно, месяц за месяцем, а вот уже и первые полгода прошло, год. Ты не заметил количество вечеров в одиночку, хотя так отчаянно считаешь каждый, но сбиваешься, не веря, что совместное уходит в прошлое. Считаете и думаете об этом одновременно, словно до сих пор чувствуете и понимаете друг друга с одного взгляда. Но раньше это значило, что тебя поймут с одного взгляда, что согласятся уйти пораньше одним кивком тебе, хотя ты даже не просил уйти пораньше, но так нуждался в этом, что тебя обнимут крепче, стоит закрыться в своих четырёх стенах. Сейчас понимание стало другим. Понимание? "Не прикасайся, не говори, не думай" - это понимание? Это уже бред. Но это не решится, если хоть один не хочет ничего менять, не захочет вернуть те тёплые отношения. Особенно не решится, если возвращать не хотели оба.               Но приходит время, когда вы непременно окажетесь в одном кругу, когда встреча не будет обозначать разные группы в одной большой, а где все общаются друг с другом. Лёша шутит, Саша уже не смеётся, не реагирует, даже не поворачивается, смотрит на Данилу по правое плечо от Деревяшкина, на Влада по левое плечо, но не на него. Только к Андрею чаще поворачивается, ведь тот в другой стороне. Идиот, это же видно и другим. Почему просто не сделаешь вид? Для чего это? Ну почему ты не можешь вести себя нормально? Почему ты не можешь делать вид, что ничего не было? Естественно, Лёша злился, потому что тот не мог не просто "сделать вид перед другими", а сделать для них двоих. Чтобы было легче, чтобы хотя бы в такой обстановке можно было забыть, кем вы были, чтобы просто провести время с остальными, не думая, а потом разойтись и делать что хотят.               Парадеев что-то сказал, Лёша даже не знал что, всегда выпадал в такие моменты. Но все посмеивались, и ему соответственно нужно тоже. Дожили, смех не настоящий, улыбка не настоящая, даже без камер приходилось притворяться, ведь он не настолько эгоист, как Саша. Данила начал что-то рассказывать, как только Парадеев запнулся, и теперь оба слушали его, стараясь не думать о том, что только что было.               Саша слышал и, на всякий случай, видел, что Деревяшкин посмеялся. Это главная причина, почему он так же не реагирует, точнее перестал. Смех настолько ненастоящий, что казалось, что если тот плюнет в него, то выглядело бы лучше. Настолько фальшиво звучало, что хотелось как можно быстрее перевести тему, и Данила вовремя вспомнил что-то своё. Саша тоже не умеет смеяться специально, чтобы не было фальшивым, но он хотя бы не делал, раз не умел. Оставалось надеяться, что такой ужасный смех замечал только Парадеев, что задевало только его, а другие не видят. Пускай их смущает его реакция, ведь он тот, кого легче всего рассмешить, но именно он перестал смеяться над главным клоуном. Настоящий клоун, даже смеётся когда надо. Потому что хотелось слушать не этого шута, а того, кто был душой компании. Кого надо было тогда обнять крепче, поцеловать побольше, подольше, не выпускать из рук. А возможностей не было, сам их оборвал.               Очередная "возможность", которую можно было засекать секундомером. Лёша уже не ждал, но любил их, или просто скучал по подобному, ведь ни с кем не мог такого ощутить и не хотел думать о других губах. Саша уже не мог, но не мог отказать. Не Деревяшкину, самому себе. В квартире всё о Лёше, всё о том, что осталось, но не есть. Парадеев, сидя на мягком диване, крепко прижимал к себе Деревяшкина, целуя в щёки, желая того же чувства, что было раньше, словно уже не было поздно, словно это спасёт. И Лёша отвечал, искренне, наверное. К тому моменту сам Деревяшкин уже не знал. Но понимал, что так лучше, приятнее, ощутимее. Чувствовать себя в тёплых объятиях отвык, но не значит, что не приятно. Пока что приятно. А на деле всё уже обваливалось в пропасть, осталось дождаться вести.               - Приходи хоть иногда ко мне, - и кто знает, кто тянет Лёшу за язык, зачем говорит. При таких возможностях они молчали, потому что сказать можно было по переписке, в звонке, даже если они этим не пользовались. Но осязать можно было только в такие моменты и их не хотелось портить. Деревяшкин перехватил лицо Саши, не давая просто целовать в щёки, потянувшись к губам. Парадеев отвечал, прикрыл глаза, надавливая губами в ответ. Поцелуй был обычным, почти пресным, словно не добавили банальный сахар или хотя бы соль. Губы стали более сухими, да и сам делал это скупо. Раньше всегда это было чем-то, что даже тело реагировало. И тогда всегда бесило, что слюни выделялись сильнее, делая поцелуй более влажным, чем-то слишком откровенным. А сейчас бы всё отдал, лишь бы во рту не пересохло. Но на губах уже была лёгкая липкость от нехватки влаги. Отстранившись, оба облизали губы языком, почти одновременно. Лёша выдохнул со смешком. Оба чувствуют это.               - Приду, Лёнь, - Лёня, Лёня, Лёня. Деревяшкин тут же переключился, хотел заткнуть его, чтобы больше не называл так, чтобы не смел. Хотелось накричать, сорваться на слёзы, сбежать, но эмоции не шли наружу. Лёней его называть можно было тому Саше. Не этому, с кем даже поцелуи были другие. Лёша просто кивнул, делая вид, что прислушивается.               - Скоро придут, пошли к ним, - Деревяшкин встал первым, подходя к проходу, но останавливаясь. Ждал Парадеева, он же не мудак. Притворяться Лёша не умел. Не умел делать вид, что искренне смеётся, не умел притворяться, что "скоро придут". Надо было крепче обнять, не дать тому отстраниться, не сделать вид, что поверил. Но Саша молча встал, уходя оттуда, где было бы ещё несколько минут чисто для двоих.               И тут все расходились, все куда-то девались, то на улицу проводить, то довезти, всё что угодно. Разные причины. Настоящие, не выдуманные. Не то, что они построили между собой, называя что-то бредовое, только бы поверили. Но стало хуже, когда за столом осталось трое. Саша, Лёша, Влад. Оба общались не втроём, а только в одну сторону, с Куертовым. Они отвечали только на его слова, даже не слыша слова второго. Тот замечал, тот молчал. Все молчали, все переживали, никто не отвечал. Влад встал со стула. Слишком резко, нет. Уходит?               - Влад, ну ты куда? Рано же, посиди, - начал Саша, поднимая голову, но не вставая со стула. Страшно. Руки сжал посильнее, спрятав под столом, не выдавая напряжение, смотря на Влада как обычно. А на деле тот был надеждой. Надеждой, что они ещё могут вести себя нормально, как стоит друзьям. Даже если они отравляли и Куертова своей неловкостью, а тому становилось душно от этих разговоров, утомительно, ведь сидеть между ними было чем-то выматывающим.               - Да все расходятся, да и с ребятами надо попрощаться, те же на улице стоят, чего дома сидеть, на улицу пошлите. А потом и я уеду, - спокойно отвечал Влад, смотря на себя в зеркало, подправляя одежду. Тот чувствовал. Тот тоже не мог находиться в этом комке напряжения, молчания и лжи. Не хотел лгать, легче уйти. Всем было легче уйти. Куертов повернулся на парней, даже не улыбаясь. Те не пойдут на улицу. Понятно, очевидно. - Пока.               Оба промолчали, и Влад ушёл. Просто выйти из этого помещения, в котором не могли справиться даже Саша и Лёша между собой, а он был как третьим лишним, выполняющий функцию приёмника всего плохого, что не говорилось в словах. Даже не кивнули, не попрощались в ответ. Ушёл. А они почему-то нет, хотя возможность есть. Остаются. Теперь, когда нет никого рядом, позволили повернуться, посмотреть друг другу в глаза. Деревяшкин всё ещё такой же глазами, но словно чужой на лицо. Лёша даже не хотел оценивать Сашу. Неправильно оценивать, сравнивать. Потому что очевидно, какой Парадеев ему больше нравился. И эти разрушающие сравнения не для него.               Когда в последний раз так смотрели прямо в глаза без смущения? А за одним столом? В конкретную дату. И оба её знают, потому что такое ещё сложнее забыть, чем всё, что было до. Когда Лёша пожалел, что предложил Парадееву зайти к нему. И тот появился, не через день, после слов Деревяшкин, позже. Почти месяц прошёл. Сидели за одним столом, а слова не шли. Не шли от страха, от тряски рук, будто признаются в чём-то ужасном. А раньше мысли об этом и были кошмаром, что нельзя было допускать, ведь было страшно, что упустят такую связь. Упустили. Упустили, сидя за одним столом, смотря друг другу в глаза и говоря о расставании, но начиная уводить разговор, врать, что могут остаться друзьями, ведь просто так после такой связи не расходятся. Саша не был у него и двадцати минут, как уже ушёл. Лёша просто закрыл за ним дверь, даже не предложив забрать вещи. Потому что их для него уже не существовало. Да, лежали где-то в квартире, ну и пусть. Друзья. Конечно. Оба идиота, которые не понимают к чему это приводит. Но они ни разу не сошлись. Это было не по ожиданиям, не по сценариям, которые готовили в голове, чтобы быть готовым ко всему.               Но по началу оба надеялись, что обойдутся просто дружбой. Или хотя бы сойдутся, раз и навсегда. И после началось. Начались молчанки, неловкость, невозможность поговорить о личном, ведь было стыдно до тошноты, было неловко до зубного скрежета. И какого осознавать, что ты знаешь о каждой проблеме человека в прошлом, знаешь, что он делал каждый день, но тогда, а сейчас ты даже не в курсе о его жизни. Общая компания не помогала, ты всё равно всё узнаёшь последним. Но ты помнишь, как смотрели тогда, сидя напротив. Чувства ещё были горячими, словно последний вздох, которым не воспользовались.               А сейчас остыли, ледяные, без второго дыхания, скорее с желанием задушить второго, только бы прекратить мучения, порвать этот короткий поводок, на котором держит то, что вы всё равно должны взаимодействовать, что вы рядом, не расходитесь, но очень хочется уже просто не видеть это надоевшее лицо, которое знаешь наизусть, зная где какая веснушка, где какая родинка, татуировка, шрам. Как думать о чём-то другом, если причину не убрать? Если выгода казалась важнее личного. Как общаться с кем-то другим, если у тебя есть живое доказательство не бесконечности любых чувств, даже самых-самых, с зелёными глазами? Как думать об отношениях с кем-то другим, если его вещи всё ещё у тебя дома, а у тебя руки не поднимаются даже дотронуться до них? Что сделать? Сказать, смотря в эти карие глаза, чтобы забрал? Не заберёт, скажет выкинуть. А он не сможет выкинуть, дотронется и поймёт, что не сможет.               Молчание тянулось. Неловко, неловко, отвратительно. И глаза не можешь отвести первым. Брезгливо, но не отводишь. Сидите, как в самом кошмарном сне, где всё давит морально, где подкидывает панику, чтобы добить. Даже заговорить не могут. О чём? О ком? О них в прошедшем времени? О ностальгии? Тепло питалось к воспоминаниям, не к этому неловкому молчанию и холоду, которое осталось после обжигания. Как выжженая степь после пожара, где до этого было самое красивое поле с цветами.               - Мне не о чем с тобой говорить, - безразлично сказал Лёша. Набрался смелости, видимо. Забавно. Не знать о чём говорить с тем, с кем проживал лучшие моменты своей жизни, с кем когда-то было комфортно даже молчать, а говорили на постоянке. Саша первый закрыл глаза, выдыхая. Ладно, пускай. Это надо закончить. Ничего не исправить. Отсюда надо уйти. Невозможно, невозможно, стены давят, потолок давит. Парадеев встал со стула.               - Значит, нам пора. До съёмки, - Саша уходит. Уходит, вслед за Куертовым, к остальным, не зная, что прошло больше десяти минут, как Влад уехал. Тоже не мог этого выдержать. Лёша тоже не желал тут оставаться. Но пошёл не к выходу на терассу, к входной. Чтобы сразу в машину, чтобы уехать, не прощаясь.