Тёмные сказки. Чудовище

Давным-давно, в заколдованном замке, жил да был на свете ужасный принц. Он был уродлив, как демон из преисподней. И характер был у него ничуть не лучше — злобный, подлый, коварный… Кричал на слуг, издевался над друзьями, дерзил родителям. И вскоре все друзья короля и королевы покинули замок, слуги разбежались, и они остались наедине с сыном, изо всех сил терпением и добротой стараясь хотя бы немного исправить его жестокую натуру. Как-то раз проходила мимо замка колдунья. Она пожалела короля с королевой. Характер принца исправить колдунья была не в силах. Но в надежде, что следом за внешностью исправится и внутренний мир, сделала его прекрасным, как цветок. И подарила ему волшебную розу, пообещав, что он останется красавцем до тех пор, пока с неё не упадёт последний лепесток. А если до этого с ним останется хоть кто-нибудь — то и характер исправится тоже. Стара была та колдунья. Забыла добавить — добровольно… Став красавцем, ужасный принц запер родителей в подземелье, чтобы они не посмели вслед за остальными покинуть замок. А их короны расплавил и окунул в это золото волшебную розу. Застывший металл больше не позволял лепесткам падать. Родителей вскоре не стало — они зачахли без солнечного света и свежего воздуха. И с тех пор в замке всегда есть пленник, что остаётся с принцем.

*****

Иногда Белль прячется в башне. В самой высокой, с крутой осыпающейся лестницей. Лезешь по ней, а под ногами то и дело крошатся ступеньки, скользят мелкие камешки, ломают равновесие, заставляя сердце сбоить. Взбираться туда опасно, но иногда оставаться с ним — ещё опаснее, и Белль отчаянно ищет убежище хоть где-нибудь. В мансарде под крышей пыльно, но нет ни пауков, ни крыс, будто и они сбежали из замка, предпочтя опасный лес за оградой его обществу. Белль прячется среди старых пыльных портретов, частично разодранных в лоскуты. Среди сотни карандашных набросков. Иногда она перебирает их, натыкаясь на новые. Это пугает её больше осыпающихся ступенек: там её лицо, но всегда нереальное, искажённое рукой недоброго художника. Морщины, как у старухи, спутанные пряди нечёсаных волос, или пририсованы то клыки, то рога, то радужку рассекает вертикальный зрачок, процарапанный слишком острым грифелем. Это … завораживает. В разы слабее, чем он, но всё же… может, в этих кривых, искажённых собственных портретах она сможет найти ответ, разгадку к его душе? Но чаще всего Белль замирает перед розой, на хрупком столике перед окном. Время словно минует это место — годы проходят мимо, не касаясь ни замка, ни принца. Сама по себе на кухне готовится еда, одежда чистится в шкафах, пыль и грязь исчезают по волшебству. И облитые золотом листья волшебной розы ни чуточки не изменились со временем. Лепестки прекрасного цветка кажутся алыми на закате. Сухой стебель давно был должен рассыпается в прах, но он стоит, грозя шипами. А иногда, когда полная Луна сквозь паутинную занавесь окон освещает столик, Белль кажется, что на кончиках шипов блестят капли. Она не сомневается, что это яд. Белль боится к ней прикоснуться даже кончиком пальца. Лишь заворожённо смотрит, мечтая, как однажды возьмёт тяжёлый старый дубовый стул со сломанной ножкой и опустит его на хрупкий столик, стерев розу в пыль. Белль никогда не удаётся задержаться здесь надолго. Зверь словно чует, где она, о чём мечтает. Его рык сотрясает фундамент замка. Ей хочется зажать уши. Её имя мягко шелестело в устах отца, чью свободу она выкупила за свою, и что сейчас в одиночестве прозябает в деревне. Звенело влюблённо на губах Гастона, её самозваного жениха… И разносится грозным рыком, когда он призывает её к себе. «Б» стреляет пушечным грохотом, «е» ревущим эхом вклинивается меж старых камней замка, «лл» острым ножом проникает в мельчайшие щели, безмолвное «ь» ставит безоговорочную точку — не ослушаться, ни сбежать. Словно в старой башне правда скрыта загадка, что поможет ей расколдовать его … или убить. Белль дрожит, спотыкается на старых ступеньках. Запыхавшись, является пред его прекрасные очи как можно быстрее, и всё равно знает, что как бы не торопилась, наказание неотвратимо настигнет. И замирает всё равно невольно — как всегда, как в первый раз, и кажется, как будет и в последний, потому что когда-нибудь этот зверь не сдержится в своих играх, и всё же её убьёт. Но не может оторвать взгляд — от широких плеч, за которыми, кажется, можно спрятаться от любых бед. Узкой талии, к которой так и хочется приложить руки — неужели правда такая тонкая? Невольно скользит взглядом по длинным ногам — он любит шагать широко, и к его шагам Белль никогда не удаётся приноровиться. И лицо… Выточенное ангелами из облачной пыли и закатного золота. Последняя фантазия давно почившей колдуньи, своей смертью запечатавшей во времени этот замок. Безупречный шедевр, от которого невозможно оторвать глаз. Джин прекрасен, как золотая роза в пыльной башне, и смертоносен, ничуть не пытаясь скрыть яд своих шипов. Он платье с неё не снимает — рвёт. Дёргает вниз тонкую ткань, наслаждается тем, как трещит кружево под грубыми пальцами. Отрывает пуговицы, бантики, шнурки… Что ему? Волшебство замка к утру сделает его как новеньким, жёлто-сияющим. Солнечная ткань разлетается клочками, угасающей канителью ложится на пол. Он нетерпелив — кожа Белль окрашивается парой алых царапин, на жёлтом оседает мелкая россыпь бурых пятен. Девушка нелепо машет руками в попытке избежать боли, а он раздирает на ней одежду. Требует, цедя сквозь зубы, чтобы она не смела от него закрываться. И продолжает грубо срывать ткань, безжалостно проезжаясь ногтями по нежной коже. Царапины не проходят. На месте заживших появляются новые. Он любуется тонкой сеткой старых и свежих шрамов на плечах, словно ещё одним кружевом. Вязью синяков на руках и талии — круглые синие пятнышки от его крепкой хватки кольцуют их змейками. Плетением полукруглых линий на груди — следы от его укусов. И на шее… Первый поцелуй — схватить за горло, жёстко впиться пальцами, добавляя новых синяков. До хрипа, беспомощного писка. Притянуть к себе, но не в губы, нет — Белль, деревенская девчонка, недостойна целовать принца. Запустить ладонь в изящную причёску, повернуть ей голову до хруста шейных позвонков, когда ещё чуть — и свернёт. И впиться губами в нежную кожу за ухом, поочерёдно то за одним, то за другим, отчего у Белль в голове появляется настойчивый гул. Он отупляет, лишая возможности не просто сопротивляться — хотя бы уменьшить боль. Делает пластично-послушной, а жар его губ… …заставляет течь. Развернуть. Толкнуть к кровати — либо тащить к ней, глядя как Белль в кружевных чулках и туфлях спотыкается рядом от его быстрого шага. Ощупать злыми, рваными движениями, прищемить соски до вскрика, ощутить, как она бьётся в кольце рук, глотая подступившие к горлу слёзы и пытаясь вырваться. Снова схватить за шею, вдавить ладонь ей в живот и согнуть над кроватью, как послушную куклу. До невозможности мягко похлопать по треугольнику между ног, скрытому под прозрачной тканью белья — жутким заботливым движением потрепать, как треплют гриву послушной лошади перед прогулкой. Сорванное бельё летит к остальной одежде, а жадные пальцы шарят, проверяя, насколько она готова. Белль ненавидит себя за это, но она готова с того момента, как её имя прогремело по замку. Он огромен, а она нет. Ей больно поначалу всегда, а от того, что она знает о боли, невольно сжимается, отчего становится ещё больнее. Он неумолим, напирает медленно, неостановимо, заставляя Белль нелепо царапать руками простыни. Они никогда не занимаются любовью лицом к лицу. Они вообще не занимаются любовью. Бель как-то слышала в деревне другое слово. Они … ебутся. Точнее, он её ебёт. Она же цепляется за простыни, дышит широко открытым ртом, пока её наполняет, распирает его плоть. Пытается сдержать проступившие слёзы, молит о том, чтобы жар скорее расползся по телу, потому что тогда станет легче, тело смирится, расслабится, пока он двигается и ворочается в ней, неравномерно толкаясь и устраиваясь поудобней. Первый удар ладонью прилетает по мягкому месту, и первая волна жара проходится по нутру, бросает сквозь незримую грань на другую сторону реальности. — Какая же ты тугая. Второй. Бёдра живут своей жизнью, сами раздвигаются шире. Поясницу гнёт, подаваясь ему навстречу, и по ней проходятся его ладони — почти нежно мнут, тискают. Жмут на спину, впечатывая в кровать грудь, а потом, когда он входит до конца и продолжает напирать, скользят выше, давят голову в подушку. — Какая же ты тупая. Сквозь пух и перья как сквозь воду, но Белль всё равно слышит. Он отодвигается, почти выходит — мгновение пустоты, когда она, распластанная на подушках, распалённая, остаётся одна. Мгновение тянется слишком долго, до первой плоской волны ужаса, что её так и бросили, такую открытую и доступную, жалкую и жаждущую, до разом вспотевшей спины — и тогда он входит снова. Жёстко, грубо, до конца, с очередным смачным шлепком, и смачным смешком, многообещающим колким бисером осыпающимся ей на спину. И от них лёд и лава на коже Белль танцуют бешеный рваный марш, вгоняя в крупную, наверняка видимую дрожь. Ладонь по волосам проходит первый раз мягко, почти нежно, от чего Белль скулит, предчувствуя как… …он властно хватает за волосы, тянет назад до сдавленного стона. Перед глазами мелькает стена над кроватью с его портретом. Тем самым, что он в свои восемнадцать приказал нарисовать заезжему художнику, чтобы без прикрас, взамен пообещав наградить за правду. Художника наградили виселицей. Тот был так искусен, что не соврал ни одним мазком кисти. Лицо, заросшее жёсткими колючими волосами так, что торчит только широкий приплюснутый нос. Уродливые огромные длинные руки с жуткими искривлёнными пальцами. Бугристая нездоровая кожа. Спина колесом, будто горб, и тонкие короткие худые ножки… Слишком яркий контраст с тем, кто находится за её спиной. Вот только, пожалуй, глаза. Глаза, холодные, безжалостные, несмотря на тёплый карий цвет, так и остались прежними. Белль не выдерживает, оборачивается на следующем толчке. Джин великолепен в моменте. Он так искренен в своём наслаждении: приоткрытые пухлые розовые губы, блестящие глаза, жадный взгляд, что обшаривает роскошное тело, невесть как доставшееся простой деревенской девчонке. Безупречная кожа, которой Белль не имеет права касаться. Смоляные волосы крупными мокрыми кольцами обрамляют прекрасное лицо, ложатся на крепкую шею. Золотая патина заката сквозь витражные стёкла делает его похожим на скульптуру ожившего древнего божества, безжалостного и неумолимого. Жёсткие пальцы, грубые сильные руки… Всегда ледяной взгляд. Он любит быть обнажённым, любуясь собой во всех зеркалах замка. И ебёт её либо перед ними, либо… Перед этим жутким портретом уродливого прошлого себя. Он дёргает рукой, заставляя снова смотреть вперёд, на портрет. — Какая же ты жалкая… Белль закрывает глаза. Её ненавидела вся деревня. За любовь к книгам, за нелепого смешного отца-изобретателя, за то, что отказывала намертво влюблённому в неё Гастону. За то, что не такая. Она жила в этой ненависти, пила её, ела, засыпала и просыпалась с ней, а теперь… Теперь её ненавидит один лишь Джин, и его ненависти ей достаточно. Так достаточно, что Белль прогибается до хруста, не чуя больше грубых рук на теле: она горит от его толчков, кричит, и этот жар не остужает даже влага на щеках. Она падает в огонь, позволяя себе забыться, махнуть рукой — пусть делает дальше, что хочет. И он делает: щиплет, кусает, сжимает до синяков и ебёт, ебёт, ебёт … до финального громового рыка, когда он сжимает её так крепко, что новая вязь синяков расцветает под его пальцами. Чтобы потом упасть в подушки, отвернуться от неё, размочаленной коитальной негой до бессознательного состояния. Спрятать мокрое от слёз лицо себе же в плечо — лишь бы не увидела она. Он не понимает, почему она от него не уходит. Не то, чтобы он держал её силой. Ему хочется, чтобы она ушла. Совсем. Или… очнулась (вот прямо сейчас, пожалуйста!), обняла и сказала, что любит.

*****

Она ненавидит его. Она ненавидит себя… за то, что ненавидит его недостаточно. Но каждый раз, когда ненависть на пике ядом разъедает терпение, и она подходит к воротам замка, чтобы выбежать наконец наружу, Белль натыкается на почти высохший череп с пучком чёрных тонких длинных волос, которые держатся не иначе как злым чудом. Голова Гастона напоминает тёмными провалами глазниц, что если она уйдёт — монстр заберёт себе из деревни кого-то другого.

конец