Он выдохнет

После той сцены в мастерской Кавех заперся в своей комнате. Не в мастерской — в спальне. Аль-Хайтам слышал, как иногда открывалась дверь, звучали шаги по коридору — в ванную, на кухню за водой. И снова тишина. Он не выходил к завтраку. Не выходил к ужину. Кофе, который аль-Хайтам оставлял у двери, оставался нетронутым. Аль-Хайтам забирал его вечером, выливал в раковину, мыл чашку. На следующий день всё повторялось. Аль-Хайтам пробовал говорить с ним через дверь. — Кавех. Ты как? Молчание. — Кавех. Я волнуюсь. Пауза. Потом — глухо, сквозь дерево: — Не надо. — Что — не надо? — Волноваться. Не надо. Аль-Хайтам замолкал. Не знал, что сказать дальше. Слова застревали в горле. Он отходил от двери, садился на диван, брал книгу. Не читал. Смотрел в одну точку на стене и думал. «Он умирает. Прямо у меня на глазах. А я ничего не могу сделать». Он вспоминал, каким Кавех был раньше — громким, вспыльчивым, вечно спорящим. Как он размахивал руками, когда чертил. Как кричал «ты ничего не чувствуешь!» и бросал в стену подушку. Как смеялся — громко, заразительно, запрокинув голову. Сейчас от всего этого не осталось и следа. «Где ты? — мысленно спрашивал аль-Хайтам. — Куда ты ушёл?» Ответа не было. Аль-Хайтам почти не спал. Сидел в гостиной по ночам, смотрел на лунный свет, пробивающийся сквозь шторы, и прокручивал в голове одни и те же мысли. «Я должен что-то сделать. Я не умею говорить — но я могу сделать». Он вспомнил тот пьяный вечер. Кавех, сидящий в кресле, разбитый, с красными глазами. Как он бормотал про какой-то проект и какого-то Адила. «Культурный центр. Аль-Фараби. Адил». Аль-Хайтам встал. Оделся. Вышел из дома. Ночной Сумеру встретил его влажным воздухом и тишиной. Редкие фонари мерцали между ветвями гигантских деревьев. Где-то вдалеке слышались шаги ночного патруля. Пахло землёй и цветами — теми самыми, что росли в кадках у дверей. Аль-Хайтам шёл быстро, не глядя по сторонам. Он уже всё узнал. Адрес Адила, его привычки, места, где он бывает. Это было нетрудно. Он нашёл Адила в небольшой таверне недалеко от порта. Таверна называлась «Зелёная лампа» — дешёвое место с липкими столами и подозрительной публикой. Адил сидел за столиком в углу, сытый, довольный, с кружкой пива в руке. Рядом с ним лежала кожаная сумка — та самая, в которой он носил договоры. Аль-Хайтам подошёл. Сел напротив, не спрашивая разрешения. — Ты — Адил? — спросил он. Адил поднял голову. Нахмурился. У него было круглое, заплывшее лицо человека, который слишком много ест и слишком мало двигается. — А ты кто? — Тот, кто пришёл за долгом. — Каким долгом? — Адил усмехнулся, но в глазах уже появилась тревога. Он отодвинул кружку. — Я никому не должен. — Кавеху. Проект культурного центра. Ты обещал оплату, но не заплатил. Адил побледнел. Совсем чуть-чуть — но аль-Хайтам заметил. Его пальцы, лежавшие на столе, дрогнули. — Я не знаю никакого Кавеха, — сказал Адил. — Вы обознались. — Не обознался, — аль-Хайтам смотрел на него спокойно, не отводя взгляда. — Я знаю про твои махинации. Про других архитекторов, которых ты развёл. У меня есть доказательства. Договоры, свидетельские показания, записи. Адил сжал кружку так, что побелели костяшки. — Ты… ты не посмеешь. — Посмею, — сказал аль-Хайтам. Голос его был тихим, но в нём чувствовалась сталь. — У тебя есть два дня. Верни деньги. Все до последней монеты. И исчезни из Сумеру. — А если нет? — Если нет — завтра утром все доказательства будут в Академии. Ты сядешь. Или хуже. Я позабочусь об этом. Адил смотрел на него. В его глазах рос ужас. — Кто ты? — прошептал он. — Тот, кто заставит тебя заплатить, — сказал аль-Хайтам. Он встал. Посмотрел на Адила сверху вниз. — Два дня. Он вышел, не оборачиваясь. Два дня тянулись медленно. Аль-Хайтам не сказал Кавеху ни слова. Не пообещал. Не намекнул. Он просто ждал. Кавех всё так же не выходил из комнаты. Кофе у двери остывал. Еда оставалась нетронутой. Аль-Хайтам забирал тарелки вечером, выливал остывший суп, выбрасывал зачерствевший хлеб. На второй день он услышал из-за двери тихий звук. Не плач. Что-то другое. Будто Кавех говорил сам с собой. Аль-Хайтам приложил ухо к двери. — …ты выдохнешь, — донеслось до него. — Я знаю. Ты выдохнешь. Голос был ровным, безжизненным. Кавех не плакал. Он просто констатировал факт. — …я был шумом. Должником. Ты выдохнешь. — …а я не могу без тебя… не могу… но лучше уйти самому… Аль-Хайтам замер. Сердце колотилось где-то в горле. «Что он говорит? — подумал аль-Хайтам. — Какой ещё «выдохнешь»? О чём он? Куда он собирается уйти?» Он хотел постучать. Хотел войти. Но не мог. Слова застряли в горле. Он отошёл от двери. Сел на диван. И просидел так до утра. Утром третьего дня раздался стук. Аль-Хайтам открыл дверь. На пороге стоял Адил. Избитый. С фингалом под глазом, разбитой губой, ссадиной на скуле. Одежда была грязной, будто он спал в ней несколько дней. От него пахло потом и страхом. — Вот, — сказал Адил. Протянул мешок с морой. Дрожащими руками. — Все деньги. До последней монеты. Аль-Хайтам взял мешок. Не пересчитывал. — Пожалуйста, — Адил смотрел на него с ужасом. — Я уеду. Я уже собрал вещи. Я уеду сегодня. — Кто тебя избил? — спросил аль-Хайтам. Адил отвёл взгляд. — Я… сам упал. Аль-Хайтам понял. Адил сам нашёл тех, кто должен ему. Или те, кого он развёл, узнали, что деньги вернулись, и захотели получить своё. Неважно. Важно, что деньги были здесь. — Если ты уедешь — я забуду о тебе, — сказал аль-Хайтам. Адил кивнул. Развернулся и почти побежал прочь. Аль-Хайтам закрыл дверь. Посмотрел на мешок в руке. «Вот и всё, — подумал он. — Деньги вернулись. Кавех может расплатиться с долгами. Он свободен». Он положил мешок на стол в гостиной. И пошёл к комнате Кавеха. — Кавех, — сказал аль-Хайтам, постучав в дверь. — Выходи. Тишина. — Кавех. Выходи. Пауза. Шаги. Дверь открылась. Кавех стоял на пороге — бледный, с красными глазами, в той же рубашке, что и несколько дней назад. Он выглядел так, будто не спал всё это время. Волосы спутаны, под глазами — фиолетовые круги, ещё глубже, чем раньше. — Что? — спросил он. Голос был сорванным, безжизненным. — Пройди в гостиную. — Зачем? — Пройди. Кавех пожал плечами и пошёл. Аль-Хайтам за ним. В гостиной на столе лежал мешок с морой. — Это что? — спросил Кавех. — Твои деньги. За проект. Кавех посмотрел на мешок. Потом на аль-Хайтама. — Как? — Адил вернул. — Адил? — Кавех усмехнулся. Криво, горько. — Этот козёл? Он же исчез. Сказал, что у него нет денег. — У него они нашлись, — сказал аль-Хайтам. Кавех смотрел на него. Долго. В глазах мелькнуло что-то — удивление? Неверие? Что-то живое, что аль-Хайтам не видел уже очень давно. — Это ты, — сказал он. — Ты сделал это. Аль-Хайтам молчал. — Ты пошёл к нему. Ты заставил его вернуть деньги. — Я просто поговорил с ним, — сказал аль-Хайтам. — Он сам решил вернуть долг. Кавех смотрел на него. А потом — вдруг — улыбнулся. Впервые за долгое время. Не горько, не криво — по-настоящему. Уголки губ дрогнули, глаза стали чуть живее, в них мелькнул свет — слабый, хрупкий, но живой. — Ты… — начал Кавех и замолчал. Он подошёл к столу. Взял мешок. Сжал его в руках. — Спасибо, — сказал он. Тихо. — Спасибо тебе. Аль-Хайтам кивнул. — Можешь расплатиться с долгами, — сказал он. — Теперь ты свободен. Кавех посмотрел на него. В глазах мелькнуло что-то странное — боль? Страх? Что-то, что аль-Хайтам не мог прочитать. — Свободен, — повторил он. Горько, с усмешкой. Он повернулся и ушёл в свою комнату. Аль-Хайтам остался стоять в гостиной. Что-то было не так. Он не понимал что. На следующий день Кавех расплатился с долгами. Аль-Хайтам видел, как он ушёл утром, вернулся через несколько часов. Мешок с морой опустел. Кавех положил его на стол и ушёл в мастерскую. Аль-Хайтам думал, что теперь всё наладится. Кавех больше не должник. Он свободен. Он может жить как хочет. Может уйти. Может остаться. Но ничего не изменилось. Кавех всё так же не выходил к завтраку. Всё так же запирался в мастерской. Всё так же не разговаривал. Аль-Хайтам пробовал поговорить с ним. Стучал в дверь. — Кавех. Выходи. Тишина. — Деньги вернулись. Ты расплатился. Ты больше не должен. Пауза. Потом — глухо, сквозь дерево: — Я знаю. — Тогда почему? Почему ты не выходишь? Молчание. — Кавех? — Оставь меня, — голос был ровным, безжизненным. Аль-Хайтам отошёл от двери. На следующий день аль-Хайтам ушёл в Академию. Лекции, заседания, бумаги — обычная рутина, которая раньше никогда не казалась ему тяжёлой. Но сейчас он сидел за столом и не мог сосредоточиться. Он думал о Кавехе. «Что с ним происходит? — спрашивал он себя. — Почему деньги не помогли? Почему он всё так же закрывается?» Он не находил ответа. А в это время Кавех оставался дома один. Кавех сидел в мастерской. Чертежи культурного центра лежали перед ним. Идеальный проект. Тот самый, который должен был сделать его свободным. Деньги вернулись — спасибо аль-Хайтаму, который, оказывается, не такой бесчувственный, как казалось. Долги закрыты. Он больше не должник. Он мог уйти. Мог остаться. Мог делать что угодно. Но внутри было пусто. Он смотрел на чертежи и не понимал, зачем они. Зачем он их рисовал? Зачем вкладывал душу? Зачем надеялся, что этот проект станет началом новой жизни? «Новой жизни, — подумал Кавех. — Жизни без него». Он вдруг осознал это чётко, как удар под дых. Он хотел уйти. Он настроил себя на уход. Он мысленно попрощался с аль-Хайтамом, с этим домом, с их дурацкими спорами по утрам. Он уже решил, что после проекта — уйдёт. Навсегда. И не будет мучиться. А теперь… теперь уходить не нужно. Деньги вернулись. Долгов нет. Он свободен. Но он не знал, как остаться. «Как остаться, когда ты уже попрощался? — думал он. — Как смотреть ему в глаза, когда ты уже решил, что больше никогда их не увидишь? Как жить дальше, когда ты уже похоронил всё, что было?» Он сжал голову руками. «Я построил клетку, — понял он. — Из страха. Из гордости. Из любви, которую боялся показать. Я сам запер себя в ней. И теперь не знаю, как выйти». Слёзы потекли по щекам. Сначала медленно, потом всё быстрее. Он не вытирал их. Не было сил. Он встал. Взял чертежи. Вышел в гостиную. Сел на пол. Обхватил колени руками. Чертежи лежали рядом. Идеальный проект. Билет в никуда. Он смотрел на них и плакал. Без звука. Без всхлипов. Просто слёзы текли по щекам, капали на бумагу, размазывали тушь. «Я не могу остаться, — думал он. — Я уже ушёл. Мысленно. А вернуться обратно… я не знаю как». Он не заметил, как стемнело. Не заметил, как часы пробили полночь. Он сидел на полу в темноте и плакал. Аль-Хайтам вернулся домой поздно. Он устал, хотел спать и вообще не ждал ничего необычного. Но когда он подошёл к дому, заметил — в окнах темно. Совсем темно. Даже света в коридоре не было. Аль-Хайтам нахмурился. Кавех всегда оставлял свет — с тех самых пор, как аль-Хайтам однажды споткнулся в темноте и ушиб ногу. Кавех тогда посмеялся, но свет оставлять начал. Сейчас было темно. Аль-Хайтам ускорил шаг. Открыл дверь. В доме было тихо. Слишком тихо. Не слышалось даже привычного тиканья часов — они стояли, и стрелка замерла на половине одиннадцатого. — Кавех? — позвал он. Никто не ответил. Аль-Хайтам прошёл в гостиную. Включил свет. Кавех сидел на полу. Обхватив колени руками. Рядом лежали чертежи — те самые, культурный центр. Идеальный проект. Билет на свободу. Кавех смотрел на них пустыми глазами. И плакал. Без звука. Без всхлипов. Просто слёзы текли по щекам, и он даже не вытирал их — будто не замечал или уже не видел смысла. Аль-Хайтам замер в дверях. «Нет, — подумал он. — Только не это». Он медленно подошёл. Сел рядом на пол. Не зная, что делать, просто положил руку ему на плечо. Кавех вздрогнул. Но не отстранился. — Кавех, — тихо сказал аль-Хайтам. — Что с тобой? Молчание. — Скажи мне. Кавех молчал. Слёзы всё текли. Аль-Хайтам не знал, что делать. Он не умел утешать. Не умел говорить нужные слова. Но он мог сидеть рядом. Мог не уходить. Он убрал руку с плеча. И вместо этого — взял Кавеха за руку. Пальцы Кавеха были холодными. Аль-Хайтам сжал их крепче. Кавех не отдёрнул руку. Они сидели в тишине. Двое, которые очень боялись.