Выходные

Гриша стоял перед входом в музей в назначенное время. Вернее, даже позже назначенного, но Вильгельм так и не появился. Как и никто из тех, кто появиться мог бы. В Петербург поехать на несколько дней было общим решением, продиктованным погодой и желанием встретиться где-нибудь кроме Москвы и их городов. Не в характере Калининграда опаздывать, и Гриша начинал понемногу волноваться, ведь даже написать спросить он не мог. —Что-то случилось, Григорий Федорович? —Раздался сзади участливый голос Екатеринбурга. Как проницательно с его стороны. —Ничего страшного, кроме того, что Вильгельм опаздывает. —Они с Сашей уже где-то рядом. Если он опаздывает, значит его раньше перехватил Петербург, —видимо это происходит не впервые, Константин не выказывает возмущения или нервозности из-за времени ожидания друзей, —и заставил опоздать, вон они идут. Гриша знал, что сегодня Твангсте собирается встретиться с друзьями и пойти на выставку, в подробности он не вдавался, но на всякий случай запомнил время, чтобы подогнать свое расписание. Этот "всякий случай" как раз наступил, но не в ожидаемом проявлении. —Неведомым образом Саша умудряется переопоздать даже время назначенное специально ему на полчаса раньше. —Куда-то в пространство, не безразлично, а скорее смиренно, заметил Екатеринбург. Привык уже за столько лет, что как бы они не старались, Александр считывает их микроволны и опаздывает в любом раскладе. —Ты зачем здесь? —Из всех его появлению удивился только виновник его появления, забавно. Волгоград поздоровался с Александром Петровичем и перешёл сразу к делу, чтобы никого не задерживать. И самому не находиться в слишком высокоинтеллектуальном —самом гуманитарном— обществе. —Ключи. Ты снова забыл ключи. Я хотел позвонить, но ты забыл и телефон. —Калининград раздосадовано посмеялся, забрав свои вещи, поблагодарил. —Не факт, что я приду раньше тебя. —Может с нами пойдете? Если, конечно, планам не помешает. —От Петербурга это предложение оказалось совсем неожиданным, если оно вообще было хоть немного ожидаемым. Человек со стороны вряд ли поймет, что делает это он не из благих намерений или даже вежливости, а из любопытства, ведь его дорогой друг практически ничего не рассказывает ему о своем общении с другим городом. Хочешь много знать, умей и повод придумать. Волжский покачал головой. Выставки он предпочитал научно-технические, в них он хотя бы разбирался. А вот по галереям ходил не вполне осмысленно. Да, красиво, может интересно, но сказать кроме особо нечего. С Вильгельмом ему было все равно куда ходить и на что смотреть, он был вместо целого экскурсовода. Оно и понятно, когда сам некоторым художникам жал руки и знал то, что не всякий буклетик расскажет, никакие посредники не нужны. Но с незнакомой компанией это предложение как-то... наводило смятение больше, чем угнетало. Наедине только с одним Вильгельмом Гриша чувствовал себя если не дураком, то как минимум заметно отстающим. Неловко было то, что разговор на интересующую Калининград тему, он поддержать не мог первые лет десять нормального общения (далее просто переопылился и вспоминал то, что ему рассказывал друг). Затем у них просто выработался шаблон общения, который не требовал обязательного ответа, но требовал присутствия и интереса. Банальным методом —разговора словами через рот— они выяснили, что этот интерес к любой выбранной собеседником теме априори присутствует и достаточно выслушать и внять, если тот, конечно, не просил ответа. Иногда одно озвучивание мысли могло стать половиной решения и стоило всего лишь позволить выговориться. —Не помешает, пойдем с нами, я всё равно стану пересказывать содержание. —Вильгельм полуулыбался в своей обычной манере. Несмотря и на предложение от него, и на небольшое подстрекательство, это все еще оставляет пространство для отрицательного ответа. Гриша это знает. Но отчего-то начинает сомневаться в своем изначальном плане — бесцельно побродить по городу. Часто стал ловить себя на том, что хочется узнавать интересы Калининграда, если не сложную философию, то хотя бы выставки. Волгоград в секундном обдумывании сжимает губы и соглашается. Где-то в глубине глаз, Твангсте выглядит едва различимо довольнее. Выставка оказывается про книги, вполне общая тема и настолько же интересная и обширная, чтобы было что обсудить всем присутствующим. Грише казалось, что города ходят в музеи за каплей ностальгии, теперь он уверен что еще и похвастаться. То ли знаниями, то ли коллекцией, но препирательства Петербурга и Калининграда выглядели забавно. Екатеринбург в этом не участвовал, только парой слов, если спрашивали. В процессе хождения и изучения экспонатов можно непреднамеренно узнать и про культурную жизнь воплощений. Оказывается у Александра все еще имелись не только редкие старинные издания в дорогих переплетах, чудом пережившие прошлый век у Екатеринбурга, но и сохранившийся личный экслибрис, которым он маркировал свою библиотеку и по сей день. Волжский совсем не удивился такой привязанности к вещам. Хотел бы он тоже сохранить кусочек своей прошлой жизни. Первый зал, посвященный переплету, помимо информации из комментариев сопровождался случайными фактами об увесистых инкрустированных томах, хранившихся при дворе. С коллекцией Вильгельма дела обстояли всяко лучше, хоть та и хранилась зарубежом. Вернее, потому, что хранилась зарубежом. Гриша простой рабочий город, не имевший каких-то влиятельных знакомых, о золотом тиснении, инкрустации и вычурных обложках в то время знал понаслышке. Он нашел забавным то, что выставка представляла книгу как строение, сравнимое с домом, но это все равно больше про книгопечатание, его историю и произведенные объекты. Такая неожиданная компания стала практически фоном для разглядывания залов, на него периодами посматривал Твангсте и интересовался мнением. Он не сомневался в увлеченности Волгограда выставкой, не переживал о его нахождении здесь, им обоим это не нужно, Вильгельм хотел знать его мнение — он узнавал. Ходил большую часть времени рядом и говорил что-то как будто только ему, Гриша принимал такой вид внимания. Возможно он улавливал не все смыслы таких действий, на периферии взгляда встречались переглядки Константина с Александром. Между третьим и четвертым залами Екатеринбург заговорил с ним не об орнаментах и переплетах, а о Вильгельме. —Знаете, —насколько это возможно тихо начал Константин, —иногда взгляды и жесты говорят больше слов. Мне кажется вы друг на друга хорошо влияете. —Почему вы так думаете? —Не замедляя шаг, спросил немного переработав мысль в своей голове. Гриша мельком посмотрел на собеседника, но вернул взгляд вперёд в спины Петербурга и Вильгельма. Последний, стоя в пол оборота, глазами заинтересованно пробегал по фигуре Волжского, не прерывая своего разговора. От этого спирало дыхание. —В нашу последнюю неформальную встречу вы выглядели… как-то потерянно, отрешенно что-ли. —Это было-то лет двадцать назад. Но в целом вы правы, в нулевых присутствовала пугающая неопределенность. —И Вильгельм с того времени стал более, хм, спокойным наверное. Саша говорит, что стал, но я не понимаю куда ему еще спокойнее. —После девяностых прошло много времени, многие успокоились. Вам ли не знать. Костя довольно хмыкнул на замечание, но говорил он совершенно о другом. Когда у человека появляется человек, он становится незримо увереннее и спокойнее. И дело не в обыкновенной уверенности в себе, а в общей. Что за тобой есть поддержка, тебе есть куда и к кому вернуться — все отражается в микродвижениях, мимике и взгляде. Екатеринбург озвучил это свое немного художественное понимание, а Гриша, неопределенно мотнув головой, согласился. Во всяком случае Константин не выглядел как тот, кто будет осуждать и раз он понял все сам, то и отпираться причин не было. Сейчас, то есть не во времена союза, воплощениям из разных округов пересечься особо негде, если нет общих знакомых. С неожиданным собеседником оказывается довольно легко говорить и время в последнем зале быстро проходит. Вопреки рассказам Ростова —что Константин прямо дьявол во плоти— он вполне обычный, воспитанный и чуткий человек. Но Леше вовсе не обязательно знать, что Волгоград будет не против снова случайно встретиться с Екатеринбургом. Это будет знать Вильгельм, после их прощания принявшийся за расспросы, ведь в зале они обменивались больше взглядами, чем впечатлениями. К Гришиному удивлению изменившиеся планы не принесли неудобств и оказались приятным завершением дня. Вечерние улицы собирали все больше людей, садились сумерки, но было довольно светло. К квартире они шли не по центральным, а через дворы, слишком близко друг к другу, касаясь плечами и кончиками пальцев. Общие выходные далеко от дома нужны чтобы в поле зрения не мельтешили бытовые дела и прочие отвлекающие факторы. Посвящать себя прогулкам можно и в родных городах, но дома скорее хочется валяться на диване и совершенно друг от друга не отлипать. Твангсте рассказывал, моментами прерываясь на негодование, о том, что Александр хотел бы снова встретиться с ним и Костей, пока совпали выходные. Вильгельм еле как открестился от такого предложения, сославшись на несуществующие планы. Их поездка несла спонтанный характер и желание гулять и смотреть на красивые места поздней весной, а не наслаждаться давкой в туристических очередях. К тому же, что они не видели здесь за свои года. Конечно поездка оправдывала себя тактильностью. Вильгельм любил положить голову на плечо Грише, пока они стояли, рассматривали исторический центр в очередной раз и немного подслушивали чужую экскурсию. Любил потянуть его куда-нибудь, резко что-то вспомнив, не за рукав кофты, а эмоционально схватив ладонь. В ответ Волжскому нравилось придерживать Вильгельма за спину или плечи в метро, якобы чтобы не упал. В полупустом вагоне они стоят очень уж близко. Нравилось оставлять быстрые поцелуи на светлом виске или макушке, когда это совсем не в тему, да и когда в тему, тоже нравилось. Но даже сильнее, чем вечерами гулять, держась за руки, им обоим нравилось включить фильм, купить выпивку и валяться на диване, с некоторой периодичностью закидывая друг на друга разные части тела. Да, это самое обыденное домашнее занятие, но в какой-то момент каждая встреча стала сопровождаться этой маленькой традицией.