Семейные узы

Мори Огай посмотрел на Дазая поверх сложенных рук. Тот сидел напротив, в кресле для гостей, болтал ногой и выглядел так, будто его привели на казнь. — Тебе двадцать, — сказал Мори. — Ты умён, опасен и совершенно не умеешь находиться в обществе. — Я умею, — лениво отозвался Дазай. — Я просто не хочу. — Ты будешь моим наследником. А наследник должен уметь… вращаться. Улыбаться и создавать союзы. — Вы хотите, чтобы я стал вашей куклой на балах? Мори усмехнулся — холодно, по-змеиному. — Я хочу, чтобы ты научился не кусать тех, кто протягивает руку. Поэтому я приставил к тебе… сопровождающего. Дазай вскинул бровь. — Чуя Накахара, — назвал Мори имя. — Самый честный человек в моём окружении, что весьма иронично. Он проведёт тебя по светским мероприятиям. Познакомит с нужными людьми. Будет… присматривать. — Честный? — переспросил Дазай. — В портовой мафии? — Чуя не врёт и не интригует. Он просто делает свою работу и иногда — мои поручения. Мори замолчал, а потом добавил тише: — И да, Дазай-кун. Чуя старше. Намного. Относись к нему с должным уважением. — Сколько ему? — Тридцать три. Дазай присвистнул. — Папочка, — протянул он с лёгкой усмешкой. — Вы подсунули мне няньку-папочку. Мори не поправил. Только улыбнулся — той улыбкой, которая ничего не обещала.

***

Их первая встреча случилась через три дня. Чуя ждал его у входа в ресторан — в чёрном костюме, с идеальной осанкой и лицом человека, который согласился на это задание только потому, что Мори очень хорошо платит. — Ты Дазай? — спросил он без приветствия. — А вы Чуя-сан? — Дазай намеренно добавил вежливое обращение, но вложил в него столько яда, что хватило бы на взвод. — Мори-сама так тепло о вас отзывался. Чуя скользнул по нему взглядом — оценивающе, холодно. — Идём. Сегодня ужин с семейством Танэды. Не позорь меня. — Я никогда никого не позорю, — улыбнулся Дазай. — Я только делаю всё интереснее.

***

Первые недели были пыткой для Чуи. Дазай был… непредсказуем. То он молчал весь вечер, глядя в одну точку, так что партнёры по переговорам начинали нервничать. То вдруг оживлялся и задавал такие вопросы, от которых кровь стыла в жилах. Один раз при всех спросил главу конкурирующей группировки, правда ли, что его сын торгует информацией на чёрном рынке. Чуя тогда чуть не застрелил его на месте. — Ты что творишь? — прошипел он в машине после ужина. — Правду выясняю, — пожал плечами Дазай. — И кстати, я был прав. Его сын действительно сливает данные. Так что я оказал всем услугу. Чуя сжал руль так, что побелели костяшки. — Мори просил ввести тебя в круг. Познакомить. А не сжигать все мосты. — А я думал, я змея в этом клубке, — Дазай повернулся к нему, и в глазах его плясали чёртики. — Или вы забыли? Чуя замолчал, потому что Мори говорил то же самое: «Он не дурак. Он опасен. Просто присматривай». И Чуя присматривал, слишком хорошо. Он замечал, как Дазай наклоняет голову, когда слушает. Как его пальцы выстукивают ритм по бокалу. Как он смотрит — исподлобья, насмешливо, и в этом взгляде столько вызова, что Чуе хочется то ли ударить его, то ли… Он отгонял эти мысли. Он был старше. Он был его опекуном, по сути. Нельзя. Но Дазай видел. Всё прекрасно видел.

***

Однажды, после очередного мероприятия, Чуя сказал ему — почти спокойно, почти отечески: — Тебе стоит общаться с ровесниками. С молодыми людьми. Не всё время торчать со стариками. — Вы считаете себя стариком, Чуя-сан? — усмехнулся Дазай. — Я считаю, что тебе будет проще найти общий язык с теми, кто в твоём возрасте. — Как скажете. Дазай послушался и на следующем приёме он подошёл к группе молодых мафиози и деловых наследников. Среди них был Ацуши — с пепельными волосами парень с испуганными глазами и слишком правильными манерами. Сын какого-то торговца оружием. Милый и очень безобидный. Дазай обнял его за плечи и засмеялся чему-то. Шепнул что-то на ухо — и парень покраснел. Чуя смотрел на это из-за своего бокала и чувствовал, как что-то рвётся внутри. Я же сам сказал. Сам. Но почему тогда хочется выбить дверь и пристрелить этого щенка?

***

Вечеринка, где всё пошло к чертям, была у Мори. Дазай пришёл демонстративно с Ацуши. Взял его под руку, поправил ему воротник, коснулся щеки. А сам краем глаза следил за Чуей. Чуя был не один. Рядом с ним стояла женщина — высокая, красивая, с идеальной укладкой. Дочь поставщика, кажется. Она смеялась и касалась его плеча. Дазай почувствовал, как что-то горячее разливается под рёбрами. Ты ревнуешь? Серьёзно? Но он не стал разбираться в своих чувствах. Он предпочёл вместо того, чтобы думать начать действовать. — Ацуши-кун, — позвал он громко, так, чтобы Чуя услышал даже с самого далекого конца зала. — Ты не хочешь посмотреть сад? Говорят, там потрясающие розы. — О-о, да, — смущённо замялся Ацуши. Дазай взял его за руку и переплёл пальцы. Он повёл Ацуши к выходу через террасу — прямо мимо Чуи. Когда они поравнялись, Дазай посмотрел Чуе в глаза. Улыбнулся — медленно, сладко, с вызовом и провёл свободной рукой по шее Ацуши. Ласково. Собственнически. А потом наклонился и поцеловал парня в уголок губ. Нежно. Демонстративно. На глазах у Чуи. Ацуши пискнул. Чуя замер. Женщина рядом с ним что-то спросила, но он уже не слышал. В его глазах потемнело. Дазай потянул опешившего Ацуши дальше, в сад. Сердце колотилось где-то в горле. Он знал, что сейчас будет и жаждал этого всем своим нутром. Ровно через три минуты Чуя нашёл их в беседке. Ацуши сидел на скамейке, красный как рак, а Дазай стоял перед ним и поправлял ему галстук — медленно, с неприличной нежностью. — Уйди, — сказал Чуя Ацуши. Его голос был спокойным. Таким спокойным, что парень подскочил и вылетел из беседки, даже не попрощавшись. Дазай остался один и дико улыбался. — Чуя-сан, вы меня потеряли? Чуя схватил его сильно за запястье. Поволок через сад, через коридоры особняка — туда, где были гостевые спальни. — Вы делаете мне больно, — лениво заметил Дазай, но не вырывался. — Я сделаю тебе больно, — пообещал Чуя, распахивая дверь. — Очень больно. Прямо сейчас. Дверь захлопнулась и тогда Чуя прижал Дазая к стене. — Не дёргайся, — голос Чуи звучит приказом, от которого у Осаму всё внутри сжимается в тугой узел. — Просто расслабься. Дазай замирает, чувствуя ладонь на своём животе — обжигающе горячую даже через тонкую ткань рубашки. Он должен оттолкнуть его. Должен усмехнуться и сказать что-то язвительное, чтобы разрушить этот хрупкий, опасный момент. Но вместо этого ловит себя на том, что не хочет двигаться. Потому что Чуя рядом. Потому что от его близости, запаха табака и красного вина, от того, как его пальцы впиваются в бёдра, кружит голову. Потому что, чёрт возьми, по-другому его кровь давно не закипала. — Тебя там ждут, — выдыхает Дазай, пытаясь вернуть себе контроль. — Твоя новая игрушка. Милая девочка, кстати. Смотрит на тебя такими глазами… — Подождут. Чуя даже не колеблется. А затем его ладонь скользит выше — и накрывает грудь Дазая. Сжимает резко, почти грубо. Осаму перехватывает дыхание. — Я тоже нужен кое-кому, — выдавливает он сипло. В голосе нет и следа той самоуверенности, которую он так старательно изображал. — Мори-сама будет меня искать. Ему нужен мой отчёт. — Пусть ищет. Чуя опускает голову — и Дазай чувствует его губы на своей шее. Это было очень жарко и собственнически. Следом — укус. Достаточно сильный, чтобы завтра остался фиолетовый след. — Только я могу прикасаться к тебе, — рычит мафиози прямо в кожу. Дазай смеётся — прерывисто, почти истерично. Он знает, что провоцирует зверя. Знает, что сейчас Чуя зол. Потому что видел, как Дазай целовал Ацуши. Потому что услышал чужое имя из его уст. — Чуя-сан ревнует? — выдыхает он, запрокидывая голову, подставляясь под следующий поцелуй. — Как мило, но я не принадлежу тебе. — Ещё как принадлежишь. Дазай знает, что играет с огнём. Но словно забыл, как это — гореть, тем более с таким горячим человеком как Чуя. Дазай хотел почувствовать, как его собственническая злость превращается в жар, который невозможно погасить. И он не хочет его гасить. — Ацуши будет меня искать, — лжёт Дазай, называя имя того, кого Чуя видел у него на плече весь вечер. Тишина. А затем — тихий, почти звериный рык. Хватка на груди становится невыносимо крепкой. Чуя разворачивает его к себе, вжимая в стену. Их лица почти соприкасаются — и в глазах портового мафиози плещется такое, что у Дазая подкашиваются колени. — Повтори, — шепчет Чуя. — Ещё раз назови чужое имя, и я прикую тебя к этой комнате. — Обещаешь? — улыбается Дазай, хотя сердце колотится где-то в горле. И он не уверен — шутит ли или тоже хочет, чтобы этот пожар сжёг их обоих до тла. — Ты самоубийца, — выдыхает Чуя, прежде чем поцеловать его — жёстко, требовательно, не оставляя шанса на побег. Дазай отвечает и в этом поцелуе — всё: их война, их зависимость, бесконечная игра, в которой они оба давно проиграли. Бесится, что видит с другим? Но я ему не принадлежу. Ложь. Потому что каждая клетка тела Осаму кричит иначе. — Запри дверь, — шепчет он в губы, когда они отрываются друг от друга на секунду. Чуя усмехается — хищно, довольно. — Умная мысль. Наконец-то. Чуя не спрашивает дважды. Один шаг — и он уже у двери, щёлкает замком. Коротко, жёстко. Возвращается так же быстро — хищник, почуявший добычу, которая больше не хочет убегать. — Ацуши, значит? — голос низкий, почти мурлыкающий, но опасный. — Этот напуганный щенок? Ты специально выбрал его, чтобы разозлить меня? Дазай отступает на шаг, но спина упирается в стену. Дальше идти некуда. — А что, — усмехается он, хотя голос садится. — Он милый, очень послушный. Гладить по головке его можно. — Гладить, — Чуя оказывается вплотную. Ладонь ложится на горло — не давит, просто держит, контролирует. — А я тебя могу вот так взять и ты таешь подо мной. Трясёшься. Дазай хочет съязвить. Вместо этого выдыхает — прерывисто, когда Чуя вжимается бёдрами в него. Уже твердо. Уже горячо даже через ткань. — Сними, — Чуя дёргает ворот его рубашки. Пуговицы летят в стороны, звякают о паркет. — Надоело. — Просто зверь, — шепчет Дазай, но помогает — стягивает лохмотья с плеч, остаётся в одной расстёгнутой сорочке. Чуя смотрит на него жадно и неотрывно. Ведёт носом по шее — туда, где оставил след. Целует то же место, но на этот раз мягче. Провокация. — Ты мой, — бормочет в кожу. — Скажи. — Нет. Чуя смеётся — и прикусывает. Сильнее. До металлического привкуса. Дазай вскрикивает — и сам ненавидит себя за этот звук. За то, как подаётся вперёд. Как пальцы сами вцепляются в волосы Чуи, прижимая ближе. — Говорил мне Мори: не связывайся с портовыми, — выдыхает он. — У них нет тормозов. — У тебя их тоже нет, — Чуя отрывается от шеи, смотрит в глаза. Тёмные, расширенные зрачки. — Иначе не стоял бы здесь, мокрый, от одного моего голоса. Он толкает Дазая к кровати. Тот падает спиной на покрывало, Чуя нависает сверху. Коленями раздвигает бёдра, вжимается всем телом. — Хочу, чтобы ты кричал, — шепчет, расстёгивая ширинку Дазая. — Не сдерживайся. Стены толстые. — А если я не захочу кричать? Чуя сжимает его через бельё — резко, почти до боли. Дазай выгибается, губы сами раскрываются в беззвучном ах. — Тогда сделаю так, что забудешь все имена, кроме моего. Он стягивает с него брюки вместе с боксерами — одним рывком. Дазай теперь полностью обнажён под ним, и это почти унизительно — как быстро Чуя снял с него доспехи. Иронию, сарказм, привычную улыбку. Остаётся только тело. Трепещущее и горячее. — Смазка, — командует Чуя, кивнув на тумбочку. — А если нет? — Тогда будет больно, но тебе же нравится. Дазай смеётся — нервно, надрывно. Тянется к ящику, достаёт флакон. Чуя выхватывает его из рук, выдавливает много, не глядя и первым делом смазывает пальцы — не для себя. — Повернись, — голос не терпит возражений. — Нет. Хочу видеть твоё лицо. Чуя замирает на секунду. А потом улыбается — по-настоящему, опасно, довольно. — Смелая смерть. Он входит пальцем — медленно, глядя Дазаю в глаза. Тот закусывает губу, брови сходятся. Чуя ждёт, пока он привыкнет, после добавляет второй. Растягивает — методично, почти клинически, но между ними ничего клинического нет. Дазай царапает спину Чуи. Тот шипит, но не прекращает. — Ещё. — Ещё? — Чуя наклоняется, целует уголок его рта. — Попроси меня вежливо. — Пошёл ты. Чуя убирает пальцы. Дазай успевает выдохнуть — и сразу же ловит его бедром, когда Чуя наконец расстёгивает свои брюки и освобождает член. Твёрдый, напряжённый. Дазай нервно сглатывает. — Боишься? — Ненавижу тебя. — Взаимно. Чуя входит одним толчком. Резко и до конца. Дазай вскрикивает — громко, срывая голос. Вцепляется в плечи Чуи, ноги сами обхватывают его талию. — Вот так, — выдыхает Чуя, замирая на секунду, давая привыкнуть. — Вот так ты мой... Слышишь? — Заткнись и двигайся, — выплёвывает Дазай, но глаза влажные, и Чуя это видит. И начинает двигаться. Жёстко и глубоко. Каждый толчок — как удар, как заявление права собственности. Дазай срывается на стоны — против воли, против всего, что он думал о контроле. Чуя берёт его за подбородок, заставляя смотреть. — Кто я? — Чуя-сан... — Кто? — Чуя, блядь. Ты... — голос срывается на громкий всхлип. Чуя ускоряется и вбивается в него так, что кровать стонет вместе с Дазаем. Один из ударов приходится особенно глубоко — Дазай выгибается дугой, кончая почти без предупреждения, с хриплым, полузадушенным криком. Чуя сжимает зубы, делает ещё несколько толчков — и кончает внутрь, уткнувшись лицом в шею Дазая. Тяжело дышит и мелко дрожит. Тишина. Только дыхание и запах секса. Чуя не двигается какое-то время. Только дыхание — горячее, прерывистое — обжигает влажную от пота кожу. Дазай тоже молчит. Только пальцы медленно разжимаются на чужих лопатках, оставляя алые полумесяцы следов. Чуя приподнимается на локтях, смотрит на Дазая — растрёпанного, с красными следами на шее, с размазанной тушью (когда он успел?). Он смотрит туда, где их тела всё ещё соединены. Где он сам только что оставил часть себя — глубоко, внутри и теперь, когда Чуя медленно выходит, его семя начинает медленно и тягуче вытекать. Белым цветом по покрасневшей, влажной коже внутренней стороны бёдер Дазая. Чуя не может отвести взгляд от данной картины. — Чёрт, — выдыхает Чуя, его голос севший, низкий. В нём нет сожаления. Только голод. Дазай прикрывает глаза — не от стыда, нет. От того, как Чуя смотрит. Жадно и собственнически. Будто хочет запомнить каждую каплю, каждый след, каждый миллиметр того, что принадлежит ему. — Не убирай, — хрипит Чуя. — Пусть остаётся. Дазай открывает глаза. Смотрит на него — разбитый, мокрый, с размазанной тушью, с прикушенными до крови губами. — Нравится смотреть, папочка? — шепчет он. — Как твоя сперма стекает по мне? Чуя не отвечает. Просто проводит пальцем по чужому бедру — собирает каплю, медленно втирает обратно в кожу. — Ты ненормальный зверь, — шепчет Дазай, наблюдая за его рукой. — Зверь? — Чуя поднимает взгляд, в его глазах — что-то первобытное и очень тёмное. — Звери метят свою пару. Чтобы другие чуяли запах. Чтобы знали — занято. — Я тебе не пара, — Дазай пробует усмехнуться, но голос срывается на выдох, когда палец Чуи касается входа — там всё ещё горячо, влажно, чувствительно. — Ты не пара, — соглашается Чуя, наклоняясь и целуя его в живот. Мокро, грязно, почти животно. — Ты — моя территория. И я хочу, чтобы каждый ублюдок, который посмотрит на тебя, знал это. Дазай смотрит в потолок. Сердце колотится где-то в горле. — Ты говоришь жуткие вещи, — говорит он тихо. — А ты кончаешь от них, — парирует Чуя, не поднимая головы и снова проводит пальцем по бедру — собирая и втирая. Дазай не спорит. Потому что это правда. — Ещё раз назовёшь чужое имя, — шепчет Чуя без тени улыбки, — я не остановлюсь. Дазай смотрит в потолок, выдыхает. А потом усмехается — разбито, но с вызовом: — Ацуши. Чуя прикрывает глаза. А затем тихо, страшно смеётся. — Ты реально хочешь умереть. И наклоняется снова.

***

Дазай просыпается от того, что не может пошевелиться. Руки? Руки где-то выше головы. Он пробует их опустить — и слышит тихий металлический звон. Наручники. Его запястья пристёгнуты к изголовью кровати. — ...Чуя, — выдыхает он сипло, его горло саднит — то ли от криков, то ли от того, что всю ночь было не до воды. Ответа нет. Но он чувствует тепло за спиной — кто-то лежит рядом, уткнувшись носом между лопаток. — Ты меня приковал, — констатирует Дазай, пытаясь придать голосу привычную лёгкость. Получается плохо — слишком разбито, слишком... довольно. — Чтобы ты не сбежал, — сонно бормочет Чуя. Его голос низкий, хриплый со сна. — Ты вечно сбегаешь. — У меня дела. Мори-сама будет меня искать. Отчёт там... стратегические планы... — Мори уже звонил и я ответил. Дазай замирает. — ...И что ты сказал? — Что ты сильно болеешь. Заразился чем-то очень заразным и следующие несколько дней тебя нельзя беспокоить. — И он поверил? — Я сказал, что у тебя температура под сорок, и ты бредишь, называешь меня разными именами. Он испугался. Дазай поворачивает голову, смотрит на Чую. Тот абсолютно серьёзен. — ...Какими именами? — осторожно спрашивает Дазай. — Неважно. Главное — он сказал не вставать с постели и пить больше жидкости. — Чуя усмехается. — Я сказал, что прослежу. Дазай хочет возмутиться, но в горле пересыхает от другой мысли. — Чуя, — голос становится тише. — А если он узнает? Что мы… Что ты… — Что я трахнул его протеже так, что ты неделю сидеть не сможешь? — заканчивает за него Чуя спокойно. Дазай дёргается в наручниках. — Ты не понимаешь. Он… Чуя засмеялся от того, что вспомнил ответ Огайя. Но Чую забавляла ещё реакция Дазая. — Знаешь Мори в тот разговор засмеялся прямо в трубку и сказал мне: «Надеюсь, ты помнишь о контрацепции». После чего положил трубку. Дазаю становится душно. Чуя смотрит на него спокойно, даже лениво. Одна его рука ложится на обнажённое бедро Дазая — тяжело, уверенно. — Мори всегда знает, змеёныш. — Чуя садится, нависает над ним, ленивый и опасный. Волосы падают на глаза, на плечах — следы его ногтей. — Он потому и послал тебя ко мне. Не «социализироваться», не «ввести в круг». Он знал, что между нами будет и ему это вполне выгодно. Дазай смотрит на него расширенными глазами. — Выгодно? — голос срывается на фальцет. Чуя не отвечает сразу. Вместо этого он подхватывает Дазая под бёдра — и одним движением сажает к себе на колени. Дазай вскрикивает от неожиданности: Чуя ниже, но сильнее — и держит его так легко, будто тот ничего не весит. Одна рука на пояснице, другая — на затылке, пальцы вжимаются в волосы. — Ты привязан ко мне. Я привязан к тебе. Никто из нас не уйдёт. Никто не предаст. Семейные узы, — Чуя пожимает плечом. — Мори любит такие схемы. Два сильных человека в сцепленном состоянии — это рычаг. Надёжный и предсказуемый. — Предсказуемый? — Дазай смеётся — нервно, надрывно. — Он просчитал, что я лягу под тебя? — Он просчитал, что ты захочешь и я захочу. А всё остальное — детали. — Чуя наклоняется, целует его в висок — почти нежно, почти насмешливо. — Ты думал, ты змея в этом клубке? Главная змея здесь — Мори. Мы просто двое, которых он столкнул лбами. Дазай закрывает глаза. В его голове шумит. Его просчитали. С самого начала. Каждый его шаг, каждое язвительное замечание, каждый взгляд на Ацуши — всё это было частью чужой партии. — ...Ты знал? — тихо спрашивает он. — С самого начала? — Догадался, — Чуя садится на край кровати, расстёгивает один наручник, а потом второй. Не спешит убирать руки с его запястий — трёт покрасневшую кожу. — Когда ты впервые назвал меня папочкой. Мори улыбнулся, не в тот же момент. Потом. Я увидел его реакцию. — И ты всё равно согласился на это? — Я согласился, потому что хотел тебя. — Чуя смотрит прямо без какого-либо стеснения. — А не потому, что Мори приказал. Это важно, Дазай. Я не его марионетка. Я сам выбрал тебя. Чуя молчит секунду. Потом усмехается — криво, почти нежно. — Я знал, что ты сведешь меня с ума. Знал, что буду смотреть на тебя на этих дурацких приёмах и хотеть так, что зубы сводит. Знал, что старше и что не имею на тебя права. — Он прижимает Дазая ближе, их лбы почти соприкасаются. — Но что ты сам приползёшь — не знал. Думал, придётся ловить. — Я не приполз, — шепчет Дазай. — Ты меня притащил. — Ты шёл сам ко мне. Каждый шаг. Каждая улыбка в сторону Ацуши. Каждое "папочка Чуя" на людях. — Чуя перехватывает его затылок, заставляя смотреть в глаза. — Ты хотел, чтобы я сломался. Я сломался. Доволен? Дазай смотрит на него — на рыжие волосы, спутанные после сна, на следы своих ногтей на его груди. Чувствует, как внутри что-то переворачивается — страх, восторг, желание и то, что похоже на свободу. Дазай молчит. Смотрит на свои освобождённые руки, на красные полосы от металла. Потом переводит взгляд на Чую. — Если Мори узнает подробности... — начинает он. — Узнает, — Чуя прерывает его, достаёт телефон, показывает экран. Там сообщение от Мори: «Не выпускай его из постели до пятницы. У нас переговоры в понедельник. Пусть отдохнёт». Дазай читает, перечитывает, а потом закрывает лицо ладонью. — ...Это же жестоко даже по моим меркам. Чуя убирает телефон, тянет его за запястье — вниз, на себя. Дазай падает на него, утыкается носом в ключицу. Чуя обнимает — крепко, собственнически. — Ты хотел быть змеей, — шепчет Чуя ему в макушку. — Будь, но моей и не смей больше целовать щенков у меня на глазах. — А ты — не смей водить в особняк своих походных дев, — бормочет Дазай в его кожу. Горячо, с неким надрывом. — Договорились. Чуя наклоняет его голову, заставляя смотреть в глаза. Смотрит долго — так, что у Дазая мурашки бегут по позвоночнику. — А теперь, — голос Чуи становится ниже, почти мурлыкающим, — раз уж Мори велел тебе отдыхать… Он проводит ладонью по бедру Дазая — медленно, дразняще. — …у нас есть несколько дней и я не планирую тратить их на разговоры. Дазай выдыхает — и улыбается. Уже не разбито. По-настоящему и с вызовом. Он медленно и нарочито облизывает губы. И кладёт ладони на плечи Чуи — не отталкивая, а наоборот, притягивая ближе. — Папочка, — шепчет он, обвивая руками шею Чуи. — Ты меня убьёшь. — Ты сам этого хотел, — Чуя опрокидывает его на подушки. — Самоубийца. И снова — жарко, собственнически, до хрипа, до крика, до того, что за стеной кто-то вежливо кашляет и уходит. За окном серое зимнее утро. Где-то внизу, на первом этаже, уже разбирают декорации после вчерашней вечеринки. Ищут пропавшего гостя. Мори улыбался в свой кофе и думал о том, как легко управлять миром, когда твои пешки трахают друг друга в страстную ночь.

***

В комнате пахло сексом, усталостью и чем-то сладким — то ли вишнёвый табак, то ли помада, которую Дазай так и не стёр с губ. Шторы не задернуты, и в щель между ними пробивается холодный лунный свет, разрезая темноту на полосы. Чуя спал. По-настоящему — тяжело, беззащитно, с рукой, приковавшей Дазая к себе поперёк груди. Его дыхание было глубоким, ровным. Рыжие волосы рассыпались по подушке, и в этом свете он казался почти молодым. Почти неопасным. Дазай не спал. Он лежал, смотрел в потолок и чувствовал, как внутри, под рёбрами, шевелится что-то тёмное и довольное. Не любовь. Не нежность. Что-то другое — властное, холодное, голодное. Чуя думает, что победил. Что приковал. Наказал. Доказал. Что теперь я — его. Как бы не так. Дазай ждал. Считал удары чужого сердца — ровные, спокойные. Ждал, пока дыхание Чуи станет совсем глубоким, пока тот провалится в ту стадию сна, откуда не вынырнуть от лёгкого шороха. — Милый, — прошептал Дазай одними губами, не шевелясь. — Ты забыл, с кем связался. Он подождал ещё минуту. Дыхание Чуи выровнялось окончательно — глубокое, ровное. Спящий зверь. Двенадцать минут, — отсчитал про себя. — Достаточно. Осторожно, почти беззвучно, Дазай выскользнул из кольца чужих рук. Одно запястье всё ещё было в наручнике — Чуя пристегнул его к изголовью, но сама кровать была широкой, а цепочка длинной. Дазай просто переместился на край, насколько хватало. Этого хватило, чтобы дотянуться до тумбочки. Он нащупал на ней телефон Чуи — тот самый, с которого тот отвечал Мори. Телефон Чуи лежал там — чёрный, тяжёлый, в простом чехле. Дазай взял его двумя пальцами, как опасную улику. Экран загорелся. Четыре цифры. — Четыре цифры, — прошептал Дазай, прикрывая экран ладонью, чтобы свет не разбудил Чую. — Что бы ты выбрал, папочка? Дату рождения? Нет, слишком банально. Номер дома? Тоже нет. Он попробовал дату их первой встречи. Сработало. — Сентиментальный дурак, — беззвучно рассмеялся Дазай. — Ты слишком предсказуем, когда влюблён. Контакты. Мори. Новое сообщение. Дазай замер на секунду. Пальцы зависли над клавиатурой. Сердце билось ровно — ни капли волнения. Только холодное, чистое удовольствие. Пальцы забегали по клавиатуре быстро, привычно.

«Папа, Чуя спит. Я воспользовался его телефоном. Ты был прав — мы отлично сработались. Но кое-что ты не учёл.

Теперь он мой не меньше, чем твой.

А я, как ты знаешь, не делюсь.

Спокойной ночи. Люблю тебя, папочка. 💋»

Отправить. Удалить из отправленных. Заблокировать экран. Положить телефон на место — точь-в-точь как лежал. Дазай забрался обратно под бок к Чуе. Тот что-то пробормотал во сне, притянул ближе, уткнулся носом в макушку. Змеёныш улыбнулся в темноту. — Спи, папочка, — прошептал он в чужую грудь. — Завтра будет новый день и новый ход. Он закрыл глаза и позволил себе наконец расслабиться. Только на секунду. Только чтобы представить лицо Мори за завтрашним кофе.

***

Утром Мори пил кофе. Прочитал сообщение и поперхнулся утренним напитком. А потом долго, очень долго смеялся. — Ну змеёныш, — выдохнул он, вытирая глаза. — Ну молодец. Чуя думает, что поймал змею. А змея уже обвилась вокруг его шеи — и вокруг моей тоже. И ей это нравится. Мори допил кофе. Сообщение удалять не стал. Оставил — как напоминание. О том, что даже самые надёжные пешки иногда играют в свои игры. И что Дазай Осаму — не пешка. Даже когда лежит в наручниках. Чуя так и не узнал, что его телефоном пользовались ночью. А Дазай сделал закладку. На будущее.

***

P.S. Через неделю Мори прислал Дазаю отдельное сообщение:

Следующий ход за тобой, змеёныш.

Не разочаруй меня.

Дазай прочитал, усмехнулся и удалил. — Не разочарую, папочка, — прошептал он в пустоту.