Держать равнение, даже целуясь

Женя делит с ним пьедестал так же, как делит постель. Когда в голове Пети в первый раз всплывает этот вывод, его накрывает чем-то похлеще победного шампанского и адреналиновой эйфории; он с блаженным лицом улыбается в камеру, наставленную на героев этого вечера, чувствуя, как по коже бегут мурашки-иголочки наслаждения.  Женя тяжело дышит рядом — уже не в затылок, все закончилось, впереди только разбор полетов, новые тренировки и мучительное ожидание следующего чемпионата. Он всегда так дышит, когда все кончается. После соревнований или в ночной тишине — не так важно.  Важно, что Петя хорошо знает звук этого дыхания; Петя слышал его — на ухо, в акустике однушки с дебильным эхо, на льду шумящего «Юбилейного», в раздевалке, полной лишних звуков, среди которых так легко было выцепить тот самый. Петя смачивает сохнущие губы, в горле ком — наверняка на коротком интервью он хрипел и сипел так, что слушать невозможно, только читать расшифровку. И это все — это все из-за соревнований, из-за долгого, растянутого не на минуты, а на года проката, из-за тяжести ожиданий и чувства, что не подвел. Не из-за Жени — сипит из-за Жени он редко. Да почти никогда.  А Женя рядом шмыгает — накопившиеся сопли просто реакция на оттаивание организма после холода льда, — грозно топает коньками в серой защите по покрытию коридоров так, будто каждый шаг — вбитый в лед аксель, и тяжело дышит. Из-за проката, из-за ФГП, из-за... Из-за Пети. Петя знает, потому что видел, как Женя смотрел. Петя знает, потому что смотрел в ответ.  Это — взгляд, дыхание, шаги тяжелее, чем приземления прыжков — патокой на сердце и самым приятным бонусом. Какие там призовые, почет, баллы, цветы? У него Женя, идущий рядом, бок о бок, но чуть позади, в раздевалку, и ощущающийся зудом, жжением и нарастающим напряжением во всем теле. Все же кончилось, Женечка. Все кончилось — так зачем прожигать лопатки таким взглядом, будто прямо сейчас будешь брать реванш? Как в анекдоте — вызовешь на дуэль и против петиной шпаги выставишь пистолет. Ягс бы гордился, а?  Женя в раздевалке его не зажимает — даже в качестве ностальгии. А ведь когда-то только так Петей и обтирались эти стены. Женя всегда был тоньше в плечах — Петя шире, но только за счет роста, — но подыграть можно было всегда. Продолжить спектакль, даже уехав со льда — вот оно, шоу, только теперь для одного зрителя.  Они научились играть тоньше — подтянули актерку, все-таки. Выпутываются из наэлектризованных костюмов, вместе идут в душ — всем плевать, никто тут никого не ждет, все всех видели; но они — не сговариваясь, не оговорено, но привычно — идут вместе.  Петя чужое тело видел тысячи раз — может, больше, если считать все мимолетом брошенные взгляды и все пересмотры фотографий — которые даже не в заблокированной папке телефона, а далеко на флэшке, которую ни для учебы, ни для фильмов, ни для игр не использует. Женя — тот еще секрет. Изученный на двести процентов, как облупленный, открытая книга, код для вывода «Hello, world!», четырнадцатый шрифт, полуторный интервал, Times New Roman. Поэтому — да, конечно, они оба голые, в душе, под соседними лейками. Когда-то Петей — да и Женей, ладно — и эта плитка обтиралась. Сейчас? Петя скользит взглядом, мельком думая «Руки подкачал», «Синяки с голеней опять долго не сойдут», «А дома суп на плите стынет». Вода — пока еще теплая, не все потратили — быстро скатывается по чужой коже — и ладно, и Бог с ней; сотни раз видено.  У них такси заказано заранее — сейчас с арены не выберешься быстро, и совершенно нормально уезжать вместе. Зачем лишнюю машину ждать? Лишнее время. А ведь его всегда не хватает. Петя лишний раз смотрит на часы, не запоминая, что показывает циферблат, спроси его — ни одной цифры не вспомнит; зато в голове усталое «Слишком мало». До будильника — или для Жени?  В такси ужасно пахнет дешевой вонючкой, и душно, душно, как черти где. Женя рядом даже не думает расслабляться — дышит все так же тяжело, но под визг шин, выдыхает через рот, через такие же пересушенные губы, отворачивает отстраненно-отрешенные глаза, смотря куда-то в ночной город — и наверняка его не видя. Грудь уже не вздымается так тяжело, будто сердце хочет покинуть создателя и свалить на ретрит в Махачкалу — ни у Жени, ни у Пети, но адреналин наверняка еще не сошел на нет. У Жени, вон, пальцы живут своей жизнью, теребят ниточки на художественных дырках джинс.  Петя разваливается и дает шумной крови циркулировать по организму, щекоча конечности. Напряжение в теле скорее приятно, чем не. Он всегда умел получать от него больше удовольствия, чем Женя — тому напряжение надо было скинуть. Пете? Возможно, подсластить, возможно, умножить. Это был здоровый стресс. Полезный.  Приезжают в петин съем — он просто ближе. И это тоже привычка — Петя не спрашивает, куда брать такси, Женя не спрашивает, взял ли он его. Вопросы портят спектакль — заставляют все выглядеть так, будто это не случайность, не секс на возбуждении от соревнования, не агрессия победителя и проигравшего, не ненависть. Не сиюминутное желание. Им обязательно надо сыграть так, будто это не многолетняя история. Как по нотам — Петя привык к партитурам, он умеет четко их читать. Петя привык к Жене, поэтому знает, что если открыть перед ним дверь и галантно пропустить первым, он не рассердится, но раздражится. Это маленький заигрывающий укус, который дразнит от того сильнее, что Женя знает, зачем и почему. И что Петя знает, что он знает.  Они пересекаются взглядами на долю секунды — пока Женя входит в подъезд; а потом Петя видит только его спину, растрепанную макушку и руку в перчатке, жмущую кнопку вызова лифта. Они не начинают целоваться сразу, как закрываются двери — лифта и входной в квартиру. Первое — они бросают вещи, второе — Женя бросает злое «Ненавижу тебя», третье — Петя бросает насмешливое «Не верю». Четвертое — они начинают целоваться.  Петя совершенно искренне говорит, что не верит: спустя столько лет Женя даже не старается. В его голосе раздражение, усталость, азарт, недовольство — но не ненависть. Женя ее перерос. Ее в нем теперь надо взращивать намеренно.  — Ты плакал, когда сказали, что на Олимпиаду претендую я, а не ты?  Женя впечатывает кулак в стену рядом с его телом и рычит. Петя ухмыляется, чувствуя вновь повышающийся кортизол. — Ты плакал, когда я выиграл золото на чемпионате России в двадцать втором? — Женя звучит издевательски и остро, а в Пете пузырьками смех — что припомнил-то. — Нет, Жень, — как маленькому ребенку, пытающемуся в издевательства впервые в жизни, объясняет, — у нас были равные баллы, у меня — серебро с золотым отливом, или как там его. Чхать вообще было на медаль. Прокат хороший, всем горжусь. Да и ты молодец. Тогда, сейчас. Всегда.  И это Женю тоже злит — значит, стоит напоминать почаще. У них путь до кровати проходит быстрее, чем пролетается флип — Петя на спине, хотя только что обтирал ею стены в ажурную полосочку. Женя стаскивает с него штаны быстрее, чем футболку, а с себя снимает сначала кофту, получается комично, и Петя обязательно пошутит на эту тему, если решит Женю еще позлить.  Смазка в прикроватной тумбочке — хорошо, что Петя уже живет один, и не обязательно прятать ее далеко; можно оставить на привычном месте, под рукой, но и не на виду. Тем более — за тумбочкой батарея, и откинутый подальше к стене лубрикант всегда теплый — Женя вот над температурой вообще не парится. Возможно, если бы рядом стояла не тумбочка, а мини-холодильник, и смазка хранилась бы в морозилке, Женя с особым удовольствием лил бы ее в Петю. А так — теплая, приятная. У Жени руки тоже — вечно же в перчатках ходит. Не моет — так что и Пете чхать. Занесут заразу — будет смешно и иронично и потом вместе покраснеют перед медиками. Тоже своего рода прелюдия — Женю стыд злит, Женя стыд ненавидит.  А так — Женя тут мистер врач. Будет лечить их обоих. С ненавистью к анальным практикам.  — Наслаждаешься?  — Конечно. — Может, тебя еще и медалькой твоей придушить?  — Нет, спасибо. Меня мое золото не душит. А вот тебя серебро… Женя как-то особенно без любезностей вгоняет в него два пальца, и это умиляет — он даже не пытается сделать больно, просто пугает элементом драйвовости, элементом «на грани», будто сальтуху на льду крутит — мол, смотрите, шею могу свернуть. Смотри, могу разорвать тебя. Петя внемлет с особым прилежанием — конечно, можешь. Возможно, однажды даже разорвешь. Со зла или нет, намеренно или случайно — шансы равные, Петя знает, Петя прикидывал вероятность — и все равно соглашался поставить этот элемент в программы их жизней.  Женя не целуется — но Петя видит, как он хочет. Возможно, ждет еще каких грязных разговорчиков. По-своему, конечно, грязных. В другое время и другой обстановке их назвали бы неспортивным поведением. А Петя считает, что это — самое что ни на есть спортивное. Они подстегивают друг друга, мотивируют. Вдохновляют. Медали в вакууме — просто железо.  Женя с особым рвением вставляет в него третий палец и все-таки целует — не сдается, но берет паузу на подумать. Петя прогибается в спине, прижимаясь ближе к нависающему Жене, и чувствовать вновь вспотевшей спиной прохладу воздуха — отрезвляет и подгоняет, чувствовать животом и грудью Женю — распаляет.  — Трахни меня уже, а. — Эти слова точно были в библии, Гуменник?  Петя смеется. Женя открывает тумбочку ради презерватива, но одной рукой неудобно, тем более на весу; он шипит, а Петя не помогает — пересчитывает пальцами ребра, давит на мышцы живота, все еще размятые и горячие после льда, дразняще не касается чужого члена. В итоге Женя, конечно же, плюет и забивает. Верхний отсек тумбочки захлопывается, благо смазка все еще стоит наверху, и смазать себя перед тем, как войти, Женя соблаговоляет. Женя всегда трахается так же, как катает против него — с заученной точностью, с чувством и желанием победить, будто в конце, когда они еще не успеют ни сперму вытереть, ни отдышаться, им объявят результаты — «Сегодня лучшим трахарем объявляется Евгений Семененко!» — почему-то в голове это звучит голосом Ягса, и, ну, припоминать Ягса в постели это, наверно, клиника.  Женя сипло выдыхает, будто это четверной под конец программы, а не первая дорожка шагов, и Петя толкается ближе сам — чтоб не тормозил. Слишком медленно, не попадаешь в ритм произведения, Семененко. Старайся лучше.  Движения, хоть и быстрые, четкие, ритмичные, вводят в транс — Петя, было бы желание, сказал бы Жене, что сейчас уснет. Но Женя не купится — давно уже не. Он эксперт в том, как трахать Петра Гуменника. Правда, такую строчку не впишешь в резюме или на Википедию. Но, как бы то ни было, Женя прекрасно знает это состояние Пети — и оно означает только то, что Пете запредельно хорошо.  Могло бы быть еще лучше, но не в Жениных принципах стараться ради него. Это все еще секс из ненависти. Наверно. Пете только и остается — прижиматься ближе, мазать губами по чужим губам, когда Женя наклоняется ниже, гладить холодную, мокрую шею и влажные волосы; закрыть глаза, откинуть голову, улыбаться, как блаженный, улыбаться, как улыбался в церкви на Пасху, или дома матери, когда у той День Рождения, или братьям, выигравшим конкурс, или результатам соревнований, где у Влада высокие баллы — потому что он бро, и за него Петя всегда рад — и где у Жени баллы ниже, чем у него самого.  Это же приятно, но не так, как бьющий по простате член — скорее, как обещание этого члена.  В Пете эйфория тем же клубком, что и на пьедестале — когда уже плевать на физическую усталость, но не плевать на результаты трудов. Когда хорошо так постарался с тасканием саночек, а теперь вот — катаешься. Катишься. Вниз, или вдаль, или вверх — и сердце замирает, чтобы снова начать биться после выезда.  Петя хоть убей не помнит, кто из них раньше кончает, да и как — тоже не помнит. Плечо зудит — возможно, в мелкие ранки заливается соленый пот, возможно, об кожу подточил свои зубы Женя. Пофигу, плевать, честное слово. Даже на следы — Петя уверен, что никто ничего лишнего не скажет. Да и вообще — кто его увидит-то.  Женя шумно дышит ему в висок — да, ровно так же, как на льду. Приятно — усиливает негу в теле. Можно обнять его за талию и притянуть ближе, можно поцеловать — не в губы, нет, язык сейчас не ворочается, но челюсть, щеки, шею. В Пете ласковости сейчас — на двоих хватит. А Женя еще не очухался.  А можно — перевернуть их, подмяв Женю под себя, провести носом по щеке — черт, где-то даже колется, Женя за столько лет не научился тщательно бриться, и смешно, и мило, и возбуждает, — прижаться открытым ртом к кадыку, поцеловать-укусить — до жалящей боли. Чтоб он застонал — скорее болезненно и устало, чем от возбуждения.  Но ненависть — это игра в обе стороны.  Петя хихикает, прижимаясь к нему — он не так благороден, как Женя, и стоять в планочке не собирается, полностью опускаясь на него. Он тяжелый — не совсем, для своего роста немного, но у него есть мышцы, а они тяжелые. Женя пыхтит, мог бы — брыкался бы.  — Еще раунд выдержишь? — Петя это произносит с теми долями ласки и насмешки, которые заставят Женю вдохновиться на подвиги. — Ты либо крестик сними, либо трусы надень. Петя даже не усмехается — это слишком старая насмешка, сказанная больше в молоко, чем прицельно в Петю. Женя давно уяснил, что Пете нательный крестик трахаться никак не мешает. Вот и сейчас — скользит по жениной груди, там, где сердце, по легким, по ребрам, по диафрагме, зависает у косых мышц, но спускается к пупку.  Боже, храни рефрактерный период. Можно издеваться над Женей с особым смаком.  Петя дышит на кожу жениного живота, целует, кусает, втягивает кожу. Такой кровоподтек даже на синяк не спишешь — разве что «решил сделать харакири из-за серебра, но перепутал стороны ножа и ударил себя ручкой, а не лезвием.» Женя мог бы. Петя похихикал бы.  В комнате запах тяжелый — духота, влажность, теплота, концентрация сладости секса и соли пота, а еще — какой-то резкий душок то ли от их носков, то ли от спортивных сумок, да и Петя давно не проветривал. Черт с ним, с запахом квартиры, главное — что можно вдохнуть воздух так близко к жениному паху, что он дернется, дав бедром по уху, и опустит руку на петину макушку — волосы растрепались, стоит перевязать гульку. Руки у него все еще слабые, даже за пряди не цепляются.  Когда Петя берет его не до конца возбужденный член в рот, он все же находит силы сжать их. Ну и пусть — Петю тоже отрезвляет, подкидывает в кровь хрен-уже-знает какую порцию и каких гормонов, Петя в жизни не вспомнит. В голове коктейль тот еще, все перемешалось — после этого раунда Петя, наверно, отрубится, но даже во сне продолжит нервно вздрагивать. Женю, наверно, кощунственно будет выпроваживать в ночь — Петя еще подумает, что с ним делать. Хорошо, что над вопросом «Как его ебать» задумываться не приходится; Петя тоже эксперт по классическим, низшим наслаждениям Евгения Семененко. Когда он становится слишком возбужденным — например, когда начинает наглеть и толкаться в его рот самостоятельно, — можно открыть смазку вновь — как бутылька только хватает, а, — и медленно, никуда не торопясь, ввести в Женю один палец.  Это Женя может торопиться из ненависти. Петя из ненависти медлит. Будь у Жени в руках револьвер, он пристрелил бы уже сначала Петю, потом себя — от неудовлетворения. Пока приходится довольствоваться малым — недостаточной, хоть и обильной стимуляцией.  Женя где-то наверху всхлипывает и пинает его пяткой — Женя вообще любит пинаться, видимо, оставлять друг на друге следы исключительно ртом нынче не в моде.  — Боже, почему я вообще с тобой трахаюсь. — Лучше просто Петя, но если у тебя на это пунктик, могу стащить у отца рясу… От чужого члена приходится оторваться — зато так можно смотреть, как в податливое тело входят уже два пальца.  — Блять, можешь не пялить, а?  — Чего я там не видел? Что естественно, то не безобразно. А еще — Женя не любит стыд, потому что злится, Петя уже упоминал? Поэтому, конечно же, Петя не двигается — телом и головой, а вот пальцами делает «ножницы», раздвигает стеночки, будто так можно что-то увидеть — мягкое нутро? Красную слизистую? Что? — но вот Женю потряхивает. Возможно, от злости он даже плачет. Петя проверит. Обязательно. Но сначала — презерватив, потому что Женю обязательно разозлит еще сильнее, может быть, он даже захочет Пете врезать; но у Пети есть выдержка и способность сесть на пятки, дотягиваясь до тумбочки, достать квадратик, распаковать его — медленно, но без лишней возни.  Да Женя прекрасно знает, как. Будто в первый раз. Петя подтягивает безвольного, напряженного Женю ближе — тащит за талию, наслаждаясь видом своих рук на чужой коже — и, эй, есть какие-то ассоциации с парниками, может быть, если бы они с Женей катали вместе, они бы хорошо смотрелись вместе? Правда, прокаты бы у них отличались особой степенью любви-ненависти; они хорошо смотрелись бы под что-то вроде «Скованных одной цепью» — у Пети даже цепь со «Спартака» должна была остаться. Можно было бы душить Женю — или быть придушенным Женей — на глазах у сотен, тысяч, миллионов зрителей.  Петя входит, медленно, плавно, но без пауз — это четкая дорожка шагов, это чистый выезд на акселе, возможно, в каскаде, потому что эйфория промежуточная — и дальше тоже лучше без пауз.  Женя тоже мог бы сказать, что засыпает под ним, и Петя посочувствовал бы и пообещал бы дотрахать на одной ноте, чтобы Женя уже уснул, наконец. Это тоже своего рода клиника — но концепт усталости и заеба понятен и близок им обоим.  Женя реально быстро вырубается — хорошо, что после оргазма. И его, и Петиного — не пришлось додрачивать на светлый лик. Петя на остаточной инерции вытирает их теплым, смоченным полотенцем, выкидывает презерватив и упаковку, убирает смазку в ящик — завтра вполне спокойно может завалиться Влад, а его хихи-хаха страшнее любого стыда перед родителями, — и, наконец, убирает остывший суп в холодильник. Зря, чтоль, днем варил. Заваливается к Жене под бок. Накрывает их пододеяльником. Проверяет будильник.  Жить будут. Не завтра, но вообще — должны. И отрубается блаженным сном — дергаться во сне все равно будет, не повезло Женьке, увы.  Женя делит с ним пьедестал почти так же, как постель. Занимает он явно не треть, а все три четвертых пространства, но, ладно, Петя потерпит.