Икар

Последняя неделя сентября пришла с дождями. Не осенними, красивыми, с листьями и запахом мокрой земли — а теми, серыми, без перерыва, с утра до темноты, когда небо просто забывает, что умеет быть другим. Университетские коридоры пахли мокрой одеждой и горячим кофе из автомата, который никто не любил, но все пили. Оззи занял их обычное место у окна раньше Ди — уже сидел с ноутбуком и наушниками на шее, когда тот вошёл, стряхивая воду с куртки. — Опять автобус? — спросил Оззи, не поднимая головы. — Опять. — Купи зонт. — Есть зонт. Забыл дома. Оззи хмыкнул и сдвинул свои вещи, освобождая место. Ди достал ноутбук, открыл папку с проектом. Потом немного поколебался — секунду, не больше — и открыл другой файл. Вытащил наушник из уха Оззи и вставил в разъём своего ноутбука. — Послушай. Оззи без лишних слов надел наушник. Ди нажал воспроизведение. Запись была короткой — меньше двух минут. Гитарный рифф, живой, с лёгким шумом комнаты на заднем плане, с той «грязью», которую они с Оззи уже обсуждали однажды. Не студийный звук — домашний, но сделанный с пониманием того, как должно звучать. Оззи слушал молча. Лицо у него было такое, когда он слушал и одновременно уже разбирал — не на части, а на слои. — Хорошо, — сказал он, когда запись кончилась. — Микрофон динамический? — Да. — Слышно. Но правильно поставлен. — Он снял наушник. — Сам пишешь или кто помогает? Ди почувствовал знакомое — то лёгкое сжатие, которое случалось каждый раз, когда разговор подходил к этой границе. Не страх. Скорее внимательность — как перед шагом, который можно сделать, а можно не делать, и оба варианта существуют. — Помогли, — сказал он ровно. — Кто-то из старшекурсников? — Нет. Человек, который разбирается в звуке. Не ложь. Просто не всё. Оззи посмотрел на него — коротко, без давления. Принял к сведению то, что было сказано, и то, что сказано не было. — Хорошая запись, — повторил он и вернулся к своему экрану. Ди подумал — не впервые — что Оззи умеет останавливаться ровно там, где нужно. Не лезть дальше. Это было редкое качество, и он ценил его, хотя вслух никогда бы не сказал. Они работали молча — каждый над своим, только иногда один показывал другому что-то на экране, и второй смотрел, кивал или качал головой. За три недели они выработали этот язык без слов, экономный и точный, как хорошо сведённый трек. В какой-то момент Ди остановился посреди правки и уставился в волновую форму — не видя её. Просто смотрел. Оззи заметил, но не сразу сказал. — Ты сегодня где-то не здесь, — произнёс он наконец. Спокойно, без вопроса. — Здесь, — сказал Ди. — Угу. Пауза. Дождь по стеклу. — Дома что-то? — спросил Оззи. Так же ровно, без нажима — как спрашивают, когда ответ необязателен, просто открывают дверь. Ди не ответил сразу. Потом сказал, не глядя на него: — Не дома. Скорее между. Оззи не стал уточнять. Он слышал это «между» — в том, как Ди иногда замолкал посреди фразы, будто внутри заканчивалось что-то нужное для продолжения. В том, как он писал сообщения на телефоне быстро, почти сразу убирал его, и лицо при этом было не радостным, нет, но другим. Плотнее, что ли. Как будто внутри что-то держалось крепче, чем обычно. Не тревога. Скорее — усилие. Постоянное, фоновое. Как шум, который не замечаешь, пока он не прекращается. — Тот человек, который помог с записью, — сказал Оззи через несколько минут. — Это он — то самое «между»? Не насмешка. Просто точность. Ди подумал — удивительно, как Оззи умеет попасть в точку, не имея почти никакой информации. Как будто слышит что-то, чего Ди не говорил вслух. — Не только он, — сказал Ди. Оззи кивнул и вернулся к своему треку. Больше не спрашивал. Высокая частота с резкими атаками, думал он, глядя в волновую форму на своём экране. Но под ней — что-то долгое, тянущееся. Как педаль, которую держат дольше, чем написано в нотах.

***

Давление Глэм не включал намеренно. Он сам себе объяснял именно так — и почти верил. Он просто замечал. Просто был внимательным отцом. Просто хотел знать, что с сыном всё в порядке, разве это не естественно? Он заметил, что Ди возвращается позже. Что телефон лежит экраном вниз, когда сын сидит за столом. Что разговоры стали короче — не грубее, нет, именно короче, как будто Ди отмерял слова и не тратил лишних. Глэм умел читать людей. Это было одновременно его силой и его проблемой — потому что прочитанное нельзя развидеть. Он не спрашивал напрямую. Не потому что боялся — потому что понимал: прямой вопрос получит прямую ложь, и тогда между ними встанет ещё и это. Лучше спрашивать косвенно. Мягко. С заботой, которая настоящая — он не притворялся, забота была настоящей, — просто она выстраивала стены там, где хотела их убрать. Он думал о Ди часто. Думал о том, каким тот был в восемь лет — замкнутым, острым, уже тогда смотревшим на него с тем прищуром, который означал: я вижу тебя насквозь и не доверяю тому, что вижу. Это было больно тогда. Сейчас — иначе. Потому что теперь Глэм понимал, что часть этого прищура была заслуженной. Он не был плохим отцом. Он был уверен в этом — или почти уверен, что, возможно, одно и то же. Он делал то, что считал правильным. Учёба, структура, ориентиры. Ди должен был подняться, построить что-то настоящее, не потратить годы на человека, у которого за плечами — больница и пустые бутылки и вся та история, которую Глэм знал лучше, чем кто-либо. Но иногда — в такие вот вечера, когда дождь шёл без перерыва и в доме было тихо, и Ди сидел за столом с телефоном экраном вниз — Глэм ловил себя на другой мысли. Что, может быть, он просто не умеет иначе. Что контроль — это единственный известный ему способ любить. И что Ди это давно понял. Раньше него самого. Эта мысль была неудобной. Он убирал её туда, откуда она приходила, и старался занять руки и мысли любым подвернувшимся делом. За ужином в среду он сказал, глядя в тарелку: — Расписание на следующую неделю у тебя плотное? Ди поднял взгляд. — Нормальное. — Просто спрашиваю. Ты в последнее время поздно возвращаешься. — Учёба. — Конечно, — Глэм кивнул. Улыбнулся — мягко, без акцента. — Я рад, что ты стараешься. Просто хочу, чтобы ты не забывал про дом. Ди промолчал. Это молчание Глэм тоже умел читать.

***

В пятницу он сам подъехал к университету. Он сказал себе, что был неподалёку. Что просто предложит подвезти — это же удобно, не нужно тащиться на автобусе в дождь. Это забота. Нормальная, отцовская. Он увидел Ди на выходе из главного корпуса — тот шёл быстро, куртка застёгнута до верха, наушники в ушах. Выглядел сосредоточенным, почти довольным — тем особым довольством человека, у которого есть куда идти. Глэм опустил стекло. — Садись. Я мимо проезжал, подвезу. Ди остановился. Пауза была секундная, почти незаметная, но Глэм её поймал. — Мне ещё в деканат, — сказал Ди. — Документы. — Я подожду. Вот это была ошибка — и Глэм знал это в ту же секунду, как произнёс. Потому что «я подожду» не звучало как предложение. Ди посмотрел на него — ровно, без злости. — Не надо. Я на автобусе. — Дождь, Ди. — Я в курсе. И пошёл. Глэм смотрел ему вслед, пока фигура не скрылась за поворотом. Потом поднял стекло. Сидел ещё минуту, глядя на серый университетский двор. Он уходит от меня, подумал Глэм. Не сейчас — давно. Я просто каждый раз вижу это заново.

***

Пикап Чес поставил у магазина — тот уже был закрыт, окна тёмные. Ди залез внутрь насквозь мокрый — куртка потемнела на плечах, волосы прилипли ко лбу. До остановки было пять минут, но пять сентябрьских минут под таким дождём вполне достаточно. Чес посмотрел на него. Молча потянулся на заднее сиденье, достал тёмно-синий свитер, лежавший там, судя по виду, не первый день, и бросил ему на колени. — Куртку сними. Насквозь же. Ди взял свитер. Поднёс к лицу — машинально, не думая — и почувствовал запах. Знакомый. Сандал, немного табака, и ещё что-то тихое и своё, чему он так и не придумал названия. Он снял куртку и натянул свитер поверх футболки. Тот был велик в плечах — широкий, тёплый, сразу. — Как носки, — сказал Ди. Чес покосился на него. — Что — носки? — Ну. Тогда, в октябре прошлого года. Я пришёл промокший, ты дал носки. — Ди чуть дёрнул уголком губ. — У тебя целая система. — Система называется — ты постоянно мокрый. — А ты постоянно припасаешь. Чес хмыкнул и завёл двигатель. Тронул машину, не торопясь. Из магнитолы тихо пришёл голос — Ди не сразу узнал, потом узнал: Скоро рассвет, выхода нет. Ключ поверни и полетели… Он посидел секунду с этим. — Уместно, — сказал он. — М? — Сплин. — Ди смотрел в лобовое стекло на дождь. — Выхода нет. В смысле, у нас особо и нет его, да. Выхода. Сказал это без драмы. С той кривой усмешкой, которая у него означала — я это вижу, я с этим живу, и пока не знаю, смешно это или нет. Чес не ответил сразу. Ехал молча, слушал, как дворники размазывают дождь по стеклу. — Выход или нет — это потом разберём, — сказал он наконец. — Философски. — Практически. Ди не стал развивать. Смотрел на дождь. — Он приехал к универу, — сказал он через минуту. — Типа мимо проезжал. Чес не ответил. — Понятно, что не мимо. — Ди откинулся на спинку. — Ждал. — Предложил подвезти? — Угу. Я отказался. Пауза. Дождь не прекращался. Сплин пел про выход, которого нет, и Ди думал о том, что иногда музыка попадает в момент так точно, что это почти неприятно. — Слушай, — сказал он, и в голосе появилось что-то, что не было злостью, но было рядом с ней, — мы же говорили, что не будем прятаться. Ты говорил. Я говорил. А по факту — я до сих пор выхожу за квартал. Ты паркуешься за углом. — Он дёрнул плечом. — И теперь ещё это. Ощущение, что мы что-то нарушили, хотя ничего не нарушали. Чес смотрел прямо перед собой. Он слышал в этом не жалобу — нет, Ди не жаловался, это было вообще не его слово. Он формулировал. Называл вещи своими именами, как всегда делал, когда накапливалось достаточно. И был прав. Они до сих пор жили в полутени — не потому что кто-то требует, просто само так выходит, шаг за шагом, по одному разумному поводу. Ещё не время. Ещё не сейчас. И «не сейчас» постепенно становится нормой, а норма — клеткой, только удобной, с мягкими стенами. И ещё он думал — не впервые — что Глэм приехал к университету не потому что хочет контролировать. А потому что боится. Боится именно этого — того, что сидит сейчас в его пикапе в чужом свитере и говорит вещи, которые Глэм боится услышать. Что его сын выбрал. Осознанно. И что переубедить его уже нельзя. — Мы не нарушили, — сказал Чес наконец. — Мы просто ещё не нашли форму. Ди покосился на него. — Это звучит как отмазка. — Может быть. — Чес повернул голову, посмотрел на него прямо. — Но это правда. Есть разница — прятаться и не торопить. Ты сам это знаешь. — Знаю, — сказал Ди. — Только иногда они ощущаются одинаково. Чес помолчал. — Угу. Он не стал спорить. Потому что Ди был прав и в этом тоже. Выхода нет, выхода нет... — Ты бы выключил, — сказал Ди. — Нравится. — Ещё бы. Чес чуть убрал звук. Не выключил — просто сделал тише, чтобы песня стала фоном, а не комментарием. — Он смотрел мне вслед, — сказал Ди тихо. — Я не оборачивался, но знал. Чес смотрел на мокрый асфальт впереди. — Он всегда смотрит вслед, — сказал он. Без осуждения. Просто — знает. Ди не ответил. Сидел, завернувшись в чужой свитер, смотрел в окно на то, как фонари отражаются в лужах — оранжевые пятна, размытые дождём. — Мне надоело, что он смотрит, — произнёс он наконец, тихо и совсем без злости, что было почему-то тяжелее, чем если бы со злостью. — Просто надоело. Чес помолчал секунду. Потом медленно — без спешки, как делал всё — переложил руку с руля и накрыл ладонью его колено. Тяжёлая, тёплая. Ди не отстранился. Они ехали так ещё несколько кварталов. Дождь не прекращался. Сплин в магнитоле давно перешёл в следующий трек, но Ди не слышал — просто чувствовал тепло чужой ладони сквозь ткань джинсов и смотрел на оранжевые отражения в лужах, которые дождь всё время разбивал и которые всё время собирались снова.