Сыграем, Нарочинская?

Она не должна была там оказаться. Двадцатичасовая смена, тяжёлый перелом бедра, пациентка в реанимации, которую она едва откачала, и адреналин всё ещё гулял по венам, не давая уснуть. Марина Нарочинская зашла в бильярдную на Ленинском только потому, что бар при гостинице был единственным местом, где подавали нормальный виски после полуночи. Она хотела выпить, забыться и чтобы никто не лез к ней с разговорами. Олег Брагин играл в бильярд в одиночку. Чёрная футболка, джинсы, сигарета в зубах. Он делал удар за ударом с ленивой грацией хищника, которому некуда спешить. Увидел её — и усмехнулся. Эту усмешку она ненавидела больше всего в нём: самодовольную, всезнающую, будто он читает её мысли. — Нарочинская, — протянул он, не прерывая игры. — Ты потеряла отделение? Оно на три квартала севернее. — А ты потерял чувство меры? Оно где-то между твоими анекдотами в ординаторской, — ответила она, садясь за стойку и заказывая виски. Он не обиделся. Он вообще никогда не обижался. Вместо этого он закончил партию, забросив последний шар в лузу с таким щелчком, будто закрыл дверь, и подошёл к ней. Взял со стойки второй стакан, плеснул себе виски из её бутылки — без спроса, как всегда, — и сел рядом. — Скучаешь? — спросил он, глядя на неё в упор. — По чему? — она не отвела взгляд. — По мне. Она рассмеялась — тем холодным смехом, который обычно заставляла мужчин съёживаться. — Брагин, твоя самооценка требует хирургического вмешательства. — А твоя маска — гипсокартонной стены, — парировал он. — Трещит по швам. Он попал в точку. Марина допила виски, поставила стакан на стойку и встала. Он тоже встал. — Одна партия, — сказал он, протягивая ей кий. — Если выиграю — останешься. — А если выиграю я? — Тогда я заплачу за твой виски. И ты всё равно останешься. — С чего такая уверенность? Он наклонился к её уху, так близко, что она почувствовала запах виски и табака. — Потому что ты не ушла, когда увидела меня. Потому что ты здесь не за виски. Ты здесь за тем, чтобы кто-то наконец пробил твою броню. Она взяла кий. Не потому, что согласилась. Потому что если бы она сейчас ушла, это было бы бегством. А Марина Нарочинская не бегает. Они играли молча. Только шары, только сухой стук, только скрип подошв по полу. Но напряжение росло с каждым ударом. Каждый раз, когда она наклонялась к столу, он смотрел на её ноги в лодочках, на изгиб спины, на то, как юбка натягивается на бёдрах. Каждый раз, когда он обходил стол, она замечала, как перекатываются мышцы под тканью футболки, и сжимала кий сильнее, чтобы не выдать дрожь в пальцах. Счёт был равным. Последний шар — её. Марина прицелилась, но Олег вдруг подошёл сзади, накрыл её руку своей, поправляя удар. Его грудь прижалась к её спине, бедро коснулось её ягодиц. Он дышал ей в затылок. — Ты неправильно держишь кий, — сказал он тихо. — Я играю лучше тебя, — ответила она, но голос дрогнул. — Не в этом дело. — Он не убирал руку. — Ты слишком напряжена. Расслабься. — Я расслабляюсь только в двух случаях. И ты не подходишь ни для одного. Он усмехнулся — ей в волосы. — Проверим. Она ударила. Шар пошёл по идеальной траектории, но в последний момент вильнул и остановился в сантиметре от лузы. — Невезение, — сказал он, отходя. — Случайность, — бросила она. Но он уже целился. Забил свой шар, потом ещё один. Марина стояла, скрестив руки на груди, и наблюдала, как он двигается — плавно, точно, будто танцует. Он закончил партию, положил кий на стол и повернулся к ней. — Восемь — шесть. Я выиграл. — Ты жульничал. — Докажи. Она шагнула к нему, чтобы сказать что-то едкое, но он перехватил её за запястье и притянул к себе. Их лица оказались в нескольких сантиметрах. Его зрачки были расширены — она заметила это, врач, — и её собственный пульс отозвался глухим ударом в горле. — Отпусти, — сказала она. — Нет, — ответил он. И поцеловал. Не нежно. Не спрашивая. Он взял её рот так, как берут то, что давно принадлежит тебе по праву. Грубо, глубоко, с языком, с напором, без единого шанса на отступление. Марина вцепилась ему в плечи — не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержаться, потому что земля ушла из-под ног. Он прижал её спиной к краю бильярдного стола. Деревянный борт врезался в поясницу, но она не почувствовала боли — только жар его тела, только вкус виски и табака на его губах, только его руки, скользящие по её спине вниз, к ягодицам. — Брагин, — выдохнула она в его рот, когда он оторвался на секунду. — Олег, — поправил он. — Сейчас ты будешь кричать «Олег». — С ума сошёл? Он не ответил. Он развернул её, толкнув грудью на стол. Она упала животом на зелёное сукно, шары разлетелись в стороны с грохотом, покатившись по полу. Он навис сверху, прижимая её бёдра к своему паху, и она почувствовала его возбуждение даже через ткань джинсов. — Ты… — начала она, но он наклонился к её уху и прошептал: — Заткнись. Или уйди. Выбирай. Она не ушла. Он резко поднял её юбку, оголяя кружево трусов, и провёл ладонью по ягодицам. Марина вцепилась пальцами в сукно, выгибаясь ему навстречу, хотя ненавидела себя за это. Он расстегнул её блузку — пуговицы одна за другой поддались его уверенным пальцам, — и стянул ткань с плеч, обнажая спину. Поцеловал позвонок за позвонком, спускаясь к пояснице, и она застонала — коротко, сдавленно, вжимаясь лицом в стол. Он перевернул её на спину. Теперь она лежала перед ним — растрёпанная, с разметавшимися по сукну волосами, с полуоткрытым ртом. Он смотрел на неё сверху вниз, и в его взгляде было что-то, отчего у неё пересохло в горле. Не просто похоть. Власть. Он знал, что она никуда не денется. — Раздень меня, — сказал он. Не попросил. Сказал. Марина села, дрожащими руками взялась за край его футболки и потянула вверх. Он помог — стянул через голову, отбросил в сторону. Теперь его торс — широкие плечи, твёрдые мышцы, тёмная дорожка волос, уходящая за пояс джинсов — был перед ней. Она провела ладонями по его груди, чувствуя, как бьётся сердце. Часто. Сильно. Не так спокойно, как он хотел показать. Он расстегнул джинсы, и она опустила глаза. Увидела. Вдохнула глубже. И вдруг — сама не зная, зачем, — она опустилась на колени. Прямо на грязный пол бильярдной. Прямо перед ним. Олег замер. Он не просил. Он даже не думал просить — они только начали, он планировал взять её на столе, жёстко, быстро, чтобы вытравить из неё эту королевскую спесь. Но она опустилась сама. И когда её пальцы коснулись его кожи, стягивая джинсы вместе с бельём, у него перехватило дыхание. Она не смотрела ему в глаза. Она смотрела на него — на то, как он напряжён, как тяжело дышит, как мышцы живота сокращаются в ожидании. И тогда она наклонилась. Первый раз её губы коснулись его — и он выдохнул сквозь зубы. Марина Нарочинская, заведующая отделением, железная леди, которая ни перед кем не вставала на колени, сейчас держала его в руках и медленно, неумело, но с такой жадной сосредоточенностью, от которой у него темнело в глазах, брала в рот. — Чёрт… — выдохнул он, откидывая голову назад. — Чёрт, Марина… Она не умела делать это идеально — она была врачом, а не порнозвездой, — но её желание, её неожиданная покорность, то, как она втягивала его глубже, не обращая внимания на слюни и сбившееся дыхание, сводили его с ума. Он запустил пальцы в её волосы, сжал в кулак — не больно, но жёстко, — и направил её голову, задавая темп. Она подчинилась. Без слов. Без спора. Это было невероятно — видеть Марину Нарочинскую, которая всегда командовала, всегда была сверху, сейчас стоящей на коленях перед ним, с мокрыми от слёз и слюны глазами, с размазанной тушью, с его членом во рту. — Смотри на меня, — приказал он. Она подняла глаза. В её взгляде не было унижения. Только вызов, только страсть, только злое «смотри, что я с тобой делаю». И он понял: она не подчинилась. Она взяла его в плен. Она держит его за яйца в самом прямом смысле. Он выскользнул из её рта, притянул её за плечи вверх и опрокинул на стол. Теперь он нависал над ней, раздвигая её бёдра коленями. — Ты хотела этого, — сказал он, глядя в глаза. — Хотела с первого дня, как мы начали ссориться. — Я хотела тебя придушить, — ответила она, тяжело дыша. — Это одно и то же. Он вошёл в неё резко, одним толчком. Она вскрикнула — не от боли, от неожиданности, от того, как полно он заполнил её. Он не стал ждать. Он начал двигаться — жестко, глубоко, с такой силой, что бильярдный стол заскрипел и сдвинулся на пару сантиметров. Она обхватила его ногами за пояс, вцепилась ногтями в плечи. Её стоны срывались с губ, и она не пыталась их сдерживать. Он наклонялся и целовал её — грязно, кусая губы, всасывая язык. — Кричи, — прошептал он ей в рот. — Хочу, чтобы весь зал слышал, кто делает тебе хорошо. — Никто… не делает… — она пыталась огрызаться между толчками. — Я делаю. Сейчас. И ты знаешь это. Он ускорился. Она закричала — громко, отчаянно, и этот звук разбился о стены бильярдной, смешался с запахом мела и пота. Его пальцы сжимали её бёдра так сильно, что останутся синяки. Её ногти оставляли алые полосы на его спине. Он чувствовал, как она сжимается вокруг него — сначала мелкими судорогами, потом сильными, ритмичными волнами. Она кончала, запрокинув голову, с открытым ртом, беззвучно, потому что воздух кончился. Он смотрел на неё — на то, как ломается её королевская маска, как её лицо становится беззащитным, почти детским, и это зрелище добило его. Он вышел из неё в последний момент — не спросив, просто инстинктивно, — и кончил ей на живот, на грудь, на шею. Тёплые капли падали на её кожу, и она смотрела на них, тяжело дыша, а потом перевела взгляд на него. — Ты… — прошептала она. — Что? — он улыбался той самой наглой улыбкой. — Ты мог бы предупредить. — Зачем? — он наклонился, провёл пальцем по её груди, собирая свою сперму, и поднёс к её губам. — Ты же врач. Привыкла к биологическим жидкостям. Она лизнула его палец. Не потому, что хотела. А потому, что не хотела показывать, что ей противно. Но на самом деле ей не было противно. Ей было… горячо. Он помог ей сесть. Протёр её живот своей футболкой — той самой, что валялась на полу. Молча, без нежности, но аккуратно. Потом натянул джинсы, помог ей застегнуть блузку. Она сидела на краю бильярдного стола, свесив ноги, и смотрела на разбросанные по полу шары. — Это была ошибка, — сказала она. — Нет, — ответил он, зажигая сигарету. — Это была случайность. Ошибка — это когда повторяют дважды. Она подняла на него глаза. — А если повторим? Он выпустил дым в потолок и усмехнулся. — Тогда это уже закономерность, Нарочинская. А я люблю закономерности. Она спрыгнула со стола, поправила юбку. Подошла к нему, взяла из его пальцев сигарету, затянулась — глубоко, как наркоманка, — и вернула обратно. — Завтра в операционной, — сказала она, — ты снова будешь моим подчинённым. — А сегодня? — он приподнял бровь. Она не ответила. Вместо этого она взяла его за ремень, притянула к себе и поцеловала — коротко, жёстко, оставляя на его губах привкус табака и себя. Потом развернулась и ушла, не попрощавшись. Олег остался в пустом бильярдном зале. Докурил сигарету. Посмотрел на зелёное сукно с тёмными пятнами влаги, на разбросанные шары, на свой кий, прислонённый к стене. — Закономерность, — повторил он тихо и усмехнулся. Завтра в операционной будет ад. Но ему почему-то было плевать.