Миллиметры близости.

      За окном моросило. Сеул накрыло низкими облаками, и капли стекали по стеклу примерочной так лениво, будто им некуда было торопиться. В воздухе пахло озоном, тканью и чужими духами — сладковатыми, с нотками сухих роз. Минджон стояла с иголками в зубах и портновским мелом в руках, сосредоточенно вглядываясь в изгиб талии, скрытой тонким шёлком. Она была стилистом, который ненавидел слово «просто». Её мир состоял из миллиметров — на полсантиметра ниже, и драпировка поплывёт. — Не дыши, — попросила Минджон почти беззвучно. Джимин, напротив, дышала. И от этого все швы норовили съехать. Модель с лицом, которое журналы называли «высокой скулой эпохи», сейчас выглядела непривычно живой — без макияжа, в простой белой майке и своих собственных джинсах, протёртых на коленях. Она сидела на низком пуфе так, как не сидят на подиуме: подобрав одну ногу под себя, вторую вытянув, а её босые ступни с бледно-розовым педикюром казались неуместно интимными на фоне строгого металла вешалок. — Если не дышать, я умру, — Джимин улыбнулась уголком губ, и эта улыбка не предназначалась объективу. Только Минджон. — Тогда умри красиво, — ответила та, но иголки уже закусила мягче. Она присела на корточки, поправляя подол будущего платья — цвета вчерашнего заката, переходящего в утреннюю дымку. Пальцы Минджон скользнули по щиколотке Джимин, задерживаясь дольше, чем требовалось для примерки. Просто чтобы проверить, не жмёт ли шов. Просто чтобы почувствовать, как под кожей бьётся чужой пульс. Джимин не отодвинулась. Наоборот — её пальцы на руке, лежащей на колене, чуть сжались, будто она удерживала себя на месте. — Минджон-и, — тихо сказала она, и в её голосе не было привычной капризной нотки модели, которую все боготворят. Была усталость. И что-то ещё, похожее на мольбу. — М? — Ты вчера не ответила на сообщение. Минджон замерла. В комнате висели десятки костюмов на плечиках, они покачивались от сквозняка, создавая ощущение, что помещение дышит. Она подняла взгляд. Без каблуков она была чуть ниже Джимин, и это положение снизу вверх делало модель почти недосягаемой. Почти. — У меня руки были заняты, — кивнула Минджон на иголки в зубах. Потом вынула одну, вколола в подушечку на запястье — странная привычка, которую Джимин уже не замечала. — Твои руки всегда заняты. Мной, — сказала Джимин без тени кокетства. Констатация факта. За окном хлынул дождь — резко, стеной. Стекло запотело, и капли, соединяясь, рисовали карту, которой никто не учил. Минджон поднялась. Сделала шаг, сокращая расстояние до опасного минимума. Пахло от неё кофе, хлопком и чем-то горьковатым — типографской краской, потому что она всю ночь выкраивала лекала. — Ты хочешь, чтобы я сказала, что это не просто работа? — спросила Минджон, и в её голосе вдруг прорезалась хрипотца. Она сняла очки для примерок — те самые, в смешной синей оправе, — и Джимин увидела её глаза. Уставшие, с тенями под ними, но совершенно честные. — Нет. Я хочу, чтобы ты ничего не говорила. — Джимин коснулась её запястья — там, где под тонкой кожей бился второй пульс, — и провела большим пальцем по костяшкам, медленно изучая каждую шероховатость. — Потому что твоё молчание я люблю больше, чем чужие признания. Минджон выронила мел. Он стукнулся о паркет, покатился под вешалку, и никто не пошевелился, чтобы его поднять. Дождь за окном вдруг стал слишком громким. Она положила ладонь на затылок Джимин — туда, где волосы были особенно мягкими, детскими, — и притянула к себе. Не поцеловать. Просто коснуться лбом лба. Закрыть глаза и выдохнуть. — Тогда не двигайся, — прошептала Минджон. — Ещё минуту. У меня примерка. — У тебя всегда примерка, — ответила Джимин в её губы, не касаясь. Почти. Иголки давно выпали. Платье цвета заката безвинно висело в стороне под шум дождя, который не собирался заканчиваться. Минджон сделала вдох — глубокий, будто в последний раз. И позволила себе упасть. Не в пропасть — в Джимин. Она опустилась на колени перед пуфом, положила голову на её колени, и это движение было таким естественным, будто её тело всегда знало, как оказаться здесь. Волосы — непослушные, выбившиеся из пучка — рассыпались по бёдрам Джимин. Тонкие пряди касались ткани джинсов, оставляя на ней невидимые следы. Джимин замерла. Её рука зависла в воздухе — не решаясь, боясь. Сердце колотилось где-то в горле, и она чувствовала, как пульсирует венка на шее — отчётливо, слишком громко в тишине комнаты. — Минджон, — выдохнула она, и это имя прозвучало как просьба. Как молитва. Минджон подняла голову, и в её глазах было что-то первобытное — нежность, граничащая с болью. — Я здесь. Я никуда не ухожу. Она взяла руку Джимин — ту, что замерла в воздухе, — и прижала к своей щеке. Кожа была тёплой, чуть шершавой от недавнего умывания. Джимин чувствовала, как под пальцами бьётся чужой пульс — ровный, спокойный, такой живой. — Ты дрожишь, — сказала Джимин. — Это от тебя, — ответила Минджон, прикрывая глаза. — Ты всегда заставляешь меня дрожать. Даже когда просто стоишь в метре. Она повернула голову и поцеловала ладонь Джимин — в центр, туда, где линия жизни пересекалась с линией сердца. Губы были сухими, тёплыми, и этот поцелуй оказался тяжелее любого обещания. Джимин выдохнула — так, будто до этого не дышала целую минуту. Её пальцы скользнули в волосы Минджон, запутались в них, и она почувствовала, как под её рукой рассыпается пучок — резинка лопнула, и тёмные пряди упали на плечи, закрывая половину лица. — Ты красивая, — сказала Джимин, и её голос сел, сломался на середине слова. — Ты даже не представляешь, как красива. — Не смотри на меня так, — попросила Минджон, не открывая глаз. — Как? — Как будто я — единственное, что у тебя есть. — Ты и есть единственное, — ответила Джимин, и в этих словах не было пафоса. Только правда. Такая же простая, как дождь за окном. Как стук их сердец, который они слышали друг у друга, потому что тишина между ними кончилась. Минджон поднялась. Медленно, будто боялась спугнуть момент. Её руки нашли плечи Джимин, скользнули вниз по рукам, переплелись с её пальцами. — Идём, — сказала она, и это было не приглашением. Это было констатацией того, что уже случилось. Они переместились на старый диван в углу — тот, на котором Минджон иногда спала, когда задерживалась до утра. Обивка была потёртой, мягкой, пахла пылью и ванилью — от ароматизатора, который Минджон купила на блошином рынке и забыла выбросить. Джимин села первой, прислонившись спиной к подушкам. Минджон устроилась у неё на коленях, лицом к лицу, и это было так близко, что они видели расширенные зрачки друг друга, крошечные морщинки у глаз, блики дождя на ресницах. — Я боюсь, — прошептала Джимин. — Чего? — Что это сон. Что я проснусь, а тебя нет. Что всё это — просто моя фантазия, потому что я слишком долго думала о тебе. — Перестань себя накручивать, — ответила Минджон, и в её голосе не было игривости. Была решимость. Такая же глубокая, как океан за окном их воображения. Она наклонилась и поцеловала Джимин в уголок губ — невесомо, будто пробуя на вкус. Потом в другой уголок. Потом в ямочку над верхней губой. Потом — в губы. Полностью. Поцелуй был медленным — таким медленным, что Джимин чувствовала каждый миллиметр: как губы Минджон раскрываются под её губами, как язык касается языка, как дыхание смешивается с дыханием, становясь одним. Она ощущала влажность — не слюны, а той самой близости, когда перестаёшь понимать, где заканчиваешься ты и начинается другая. Она слышала, как бьётся сердце Минджон — не ушами, а всем телом, каждой клеткой, прижатой к ней. Рука Джимин легла на талию Минджон — под тонкую ткань майки, на голую кожу. Пальцы нащупали позвоночник — каждый позвонок, каждую косточку, — и провели по ним сверху вниз, заставляя Минджон выгнуться навстречу. Кожа под её пальцами была прохладной — от кондиционера, от долгого дня в помещении, — но там, где пальцы задерживались, она нагревалась, покрывалась мурашками, и Джимин видела, как эти мурашки бегут по спине Минджон, как волны по воде. — Твои руки, — прошептала Минджон, отрываясь от её губ. — Твои руки сводят меня с ума. — Они ещё не начали, — пообещала Джимин, и в её голосе появилась та нотка, от которой у Минджон подкашивались колени. Она помогла Минджон снять майку — через голову, медленно, сантиметр за сантиметром. Ткань зашуршала, электризуя волосы, и Джимин видела, как каждый новый открытый участок кожи реагирует на воздух: соски твердеют, дыхание становится глубже, рёбра поднимаются и опускаются чаще. Открывшаяся кожа была бледной, с россыпью родинок на плечах — карта созвездий, которую Джимин хотела изучить губами. При дневном свете, пробивающемся сквозь дождь, родинки казались коричневыми точками на фоне молочной кожи — одни крупнее, другие мельче, третьи едва заметные, как следы от карандаша. Она и изучила. Джимин целовала каждую родинку: на ключице, где кожа была особенно тонкой и под ней чувствовался пульс; на шее — там, где венка билась в такт сердцу, и Джимин чувствовала этот ритм губами, считала удары: один, два, три; на груди — сначала рядом с соском, потом на самом соске, заставляя Минджон втянуть воздух сквозь зубы. — Чувствительно? — спросила Джимин, поднимая голову. — Очень, — призналась Минджон. — Только ты так на меня действуешь. Никто больше. Джимин улыбнулась — той улыбкой, которая была только для Минджон: не для камер, не для журналов, а для этой комнаты, этого дождя, этого момента. Она провела языком по соску — медленно, по спирали, от края к центру — и почувствовала, как тело Минджон отвечает: бёдра сжимаются, пальцы вцепляются в её плечи, дыхание становится прерывистым, с тихим, почти неслышным постаныванием на выдохе. — Твои стоны, — прошептала Джимин, переходя ко второму соску. — Они самые красивые звуки в мире. — Ты слышишь их только потому, что я не могу их сдерживать, — ответила Минджон, запрокидывая голову. — С тобой я не могу притворяться. Её руки скользнули под майку Джимин, нащупали поясницу — голую, потому что майка задралась. Пальцы Минджон были прохладными — намного прохладнее кожи Джимин, — и этот контраст заставил ту вздрогнуть, выгнуться навстречу, прижаться теснее. — Твои пальцы, — выдохнула Джимин. — Они ледяные. — Я согрею их о тебя, — пообещала Минджон, проводя ладонями вверх по спине, перебирая позвонки, считая их так же, как Джимин только что считала родинки. — Разрешишь? — Всё, что хочешь, — ответила Джимин, и в этом разрешении не было границ. Минджон помогла ей снять майку — через голову, так же медленно, как Джимин делала это с ней. Ткань задержалась на секунду, закрывая лицо, и в этой секунде темноты Минджон почувствовала, как её сердце пропустило удар. Потом майка упала на пол, и Джимин осталась в одних джинсах — расстёгнутых, спущенных до бёдер, с торчащей пуговицей и выбившейся из шлевки резинкой трусов. — Ты красивая, — сказала Минджон, глядя на неё. — Ты даже не представляешь, как красивая. Твоя грудь. Твои ключицы. Твои рёбра — я вижу, как они двигаются, когда ты дышишь. — Дыши со мной, — попросила Джимин, беря её руки и прижимая к своей груди. — Чувствуй, как моё сердце бьётся для тебя. Минджон почувствовала. Сердце Джимин билось часто — не панически, а радостно, будто оно ждало этого момента всю жизнь. Каждый удар отдавался в ладони Минджон, и ей казалось, что она держит в руках живую птицу — тёплую, трепещущую, готовую взлететь. — Оно бьётся так быстро, — прошептала Минджон. — Это от тебя, — ответила Джимин. — Только от тебя. Минджон наклонилась и поцеловала её грудь — не сосок, а район солнечного сплетения, место прямо над сердцем, туда, где пульс был сильнее всего. Губы задержались на этом месте, впитывая тепло, и Джимин почувствовала, как влажность дыхания Минджон проникает сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь рёбра — прямо к сердцу. — Я чувствую тебя, — сказала Джимин. — Внутри. Ты — внутри меня. — Ты всегда была внутри меня, — ответила Минджон, поднимая голову. — С первого дня. С первой секунды. Ты — под моей кожей, в моей крови, в каждом вдохе. Она стянула с Джимин джинсы — медленно, стаскивая их вместе с тонким кружевом на тазобедренной кости, не разделяя, потому что хотела, чтобы это было одно движение. Ткань зашуршала по ногам — сначала по бёдрам, потом по коленям, потом по икрам — и упала на пол, оставив Джимин полностью обнажённой. Джимин не прикрывалась. Она сидела перед Минджон — обнажённая, уязвимая, настоящая — и смотрела на неё без страха. Только в её глазах стояли слёзы — не от стыда, а от того, что это было слишком. — Не плачь, — попросила Минджон, вытирая большим пальцем слезу, скатившуюся по щеке Джимин. — Я здесь. Я не уйду. — Я знаю, — всхлипнула Джимин. — Я просто... я так долго ждала. Так долго боялась. А теперь — не боюсь. И это пугает. — Пугает? — Тем, что я могу привыкнуть. Что без тебя больше не смогу. — А ты и не будешь без меня, — Минджон взяла её лицо в ладони, прижалась лбом к её лбу. — Потому что я никуда не ухожу. Даже если ты прогонишь — я останусь. — Я не прогоню. — Знаю. Они поцеловались — снова, но теперь поцелуй был другим. Не пробующим, не спрашивающим. Отвечающим. — Ты боишься? — спросила Джимин, и её голос стал таким низким, почти шёпотом, что Минджон почувствовала вибрацию где-то глубоко в груди. — Да, — призналась Минджон. Её дыхание сделалось поверхностным, грудь поднималась и опускалась чаще, чем нужно. — Но не тебя. Не этого. А того, что после. Что я не смогу притворяться, будто ты просто клиент. Что твоя улыбка не значит ничего. — Я никогда не притворялась, — Джимин коснулась её между ног — пальцем, невесомо, едва ощутимо, просто чтобы проверить, готова ли. Это прикосновение оказалось как электрический разряд — Минджон вздрогнула, и её бёдра непроизвольно раздвинулись шире, приглашая, умоляя. Джимин почувствовала, как подушечка пальца скользит по влажной, горячей плоти: Минджон была мокрой, пульсирующей, её тело говорило громче любых слов, говорило «да, да, да» с каждым ударом сердца, которое отдавалось в клиторе. — Я просто ждала. Когда ты будешь готова. — Я готова, — выдохнула Минджон. Слова вырывались вместе с воздухом, прерывисто, почти с мольбой. — Я была готова с первого дня, как увидела тебя. Я просто боялась. Джимин провела пальцем медленно — от входа до клитора, собирая влагу, чувствуя, как каждый миллиметр этого пути отзывается дрожью в теле Минджон. Складки были мягкими, горячими, и когда палец коснулся клитора — набухшего, твёрдого, чувствительного до боли, — Минджон закусила губу так сильно, что выступила кровь. Сладкий, металлический привкус смешался с предвкушением. — Смотри на меня, — прошептала Джимин, и Минджон открыла глаза — затуманенные, с расширенными зрачками, с влажными ресницами. Джимин удерживала этот взгляд, не позволяя отвести его, и медленно, очень медленно погрузила палец внутрь. Минджон вскрикнула — негромко, скорее выдохнула, чем закричала. Её голова откинулась назад, обнажая шею — длинную, красивую, с тонкой кожей, под которой бился пульс. Джимин видела, как бьётся эта венка — быстро, неровно, бешено, — и чувствовала, как внутри Минджон мышцы сжимаются вокруг её пальца: горячие, бархатистые, живые. — Всё хорошо? — спросила Джимин, замирая. Она не двигалась — просто держала палец внутри, ощущая, как стенки пульсируют вокруг него, как дышат в такт сердцу Минджон. — Лучше, чем хорошо, — ответила Минджон. Голос её сел, стал хриплым, низким. — Не останавливайся. Пожалуйста. Не останавливайся. Джимин осторожно начала двигаться — совсем аккуратно, совсем нежно, совсем трепетно, будто боялась, что одно лишнее движение может навредить. Она чувствовала, как стенки сжимаются вокруг фаланги — не сильно, а ласково, словно тело Минджон обнимало её палец изнутри. Каждый микросантиметр входа и выхода отдавался в теле Минджон дрожью — Джимин видела, как её живот подрагивает, как соски становятся твёрже, как дыхание становится всё чаще. — Ты такая узкая, — прошептала Джимин, и в её голосе слышались удивление и восхищение. — Такая горячая. Ты чувствуешь, как я внутри тебя? — Да, — выдохнула Минджон, вцепляясь в подушку так, что побелели костяшки. — Я чувствую каждый миллиметр. Каждое твоё движение. Джимин добавила второй палец не сразу. Она ждала, пока тело Минджон само попросит — пока бёдра не приподнимутся навстречу, пока внутри не станет так влажно, что палец скользит без малейшего сопротивления. Только тогда, медленно, сантиметр за сантиметром, она ввела второй палец. Минджон застонала — громче, чем раньше. Этот стон был низким, протяжным, идущим из самой глубины. Её тело выгнулось дугой, пальцы вцепились в плечи Джимин, ногти оставили красные полумесяцы на коже. — Больно? — спросила Джимин, замирая. — Нет, — прошептала Минджон. — Нет. Не больно. Хорошо. Так хорошо. Не останавливайся. Джимин почувствовала, как мышцы Минджон сжимаются вокруг двух пальцев — сильнее, чем вокруг одного, плотнее, горячее. Она чувствовала, как пульсируют стенки — ритмично, в такт сердцу, которое колотилось где-то в груди Минджон, отдаваясь в каждом сантиметре её тела. — Ты чувствуешь? — прошептала Джимин, начиная двигаться — медленно, глубоко, входя и выходя в ритме, который подсказывало тело Минджон. — Как ты сжимаешься. Как ты принимаешь меня внутрь. Как твоё тело говорит «да» за тебя. — Моё тело всегда говорит «да», когда дело касается тебя, — ответила Минджон, и это было так откровенно, так интимно, что Джимин на секунду замерла, просто чтобы впитать этот момент, запомнить его навсегда. Она продолжала двигаться. Каждый толчок заставлял Минджон выгибаться навстречу, каждый выход — сжиматься от потери, будто тело боялось отпускать Джимин даже на долю секунды. Глубина проникновения становилась всё больше, ритм — всё увереннее, но Джимин не ускорялась. Она хотела растянуть этот момент, сделать его бесконечным. — Смотри на меня, — попросила Джимин. — Я хочу видеть твои глаза. Я хочу видеть, как ты таешь. Минджон открыла глаза — в них было всё: боль от трёх лет ожидания, счастье от исполнения, страх перед будущим. И любовь. Столько любви, что Джимин почувствовала, как у неё щиплет в носу, как слёзы подступают к горлу. — Я люблю тебя, — сказала Джимин. Голос её дрожал, срывался, но слова были твёрдыми, как клятва. — Я люблю тебя с первой секунды, как увидела тебя в этой комнате, с иголками в зубах и злым взглядом. Ты была такой красивой — злой, сосредоточенной, с этой родинкой над губой. И я подумала: «Эта женщина разрушит меня». И ты разрушила. В самом хорошем смысле. — Я тоже, — ответила Минджон, и по её щеке скатилась слеза — горячая, солёная, настоящая. — Я люблю тебя. Я люблю тебя так, что это не помещается в груди. И я устала это скрывать. Я устала притворяться, что ты для меня — просто модель. Просто работа. Просто ещё одно лицо. Она притянула Джимин к себе, поцеловала — влажно, глубоко, проглатывая её стоны, смешивая свои слёзы с её слюной. Их языки встретились, сплелись, и в этом поцелуе было столько голода, сколько может накопиться за три года запретного желания. Их тела двигались в унисон — медленно, слаженно, будто они делали это тысячи раз. Словно всегда знали, как быть вместе. Точно их тела помнили друг друга из прошлой жизни. Джимин чувствовала, как оргазм нарастает внутри Минджон — не сразу, а постепенно, как волна, которая поднимается всё выше и выше. Она ощущала, как напрягаются мышцы вокруг её пальцев — сначала чуть-чуть, потом сильнее, потом так сильно, что каждый микросантиметр движения давался с трудом. Она чувствовала, как дыхание Минджон сбивается — становится прерывистым, поверхностным, с тихими, почти неслышными стонами на каждом выдохе. Она видела, как пульсирует венка на шее Минджон — быстро, неровно, бешено, в такт сердцу, которое колотилось где-то в горле. Кожа на шее покраснела, покрылась мурашками, и Джимин хотелось поцеловать это место, почувствовать этот пульс губами, но она не могла оторвать взгляда от глаз Минджон — затуманенных, влажных, умоляющих. — Потерпи немного, хорошо? — прошептала Джимин, и её голос стал низким, хриплым, почти неузнаваемым. — Я хочу насладиться моментом. Я хочу чувствовать тебя каждую секунду. Я хочу запомнить, как ты дрожишь подо мной. Как твоё тело зовёт меня. Как ты сжимаешься вокруг моих пальцев, будто боишься, что я исчезну. Она постепенно меняла темп — иногда замедляясь почти до полной остановки, чтобы почувствовать, как Минджон стонет от потери, как её бёдра непроизвольно двигаются навстречу, умоляя о продолжении. Иногда ускорялась — входила глубже, быстрее, слыша, как тихие вздохи превращаются в громкие стоны, которые сводили с ума, которые проникали под кожу и оставались там навсегда. — Джимин-а... — выдавила Минджон, проглатывая последний слог в стон. Её голос сломался, рассыпался на тысячу осколков, и в этом единственном слове было всё: мольба, благодарность, любовь, боль, счастье. Минджон кончила с тихим, протяжным стоном — не криком, а выдохом, в котором вместилось всё. Её тело выгнулось дугой, пальцы вцепились в плечи Джимин, ногти впились в кожу. Она чувствовала, как оргазм проходит через неё волнами — от клитора к животу, от живота к груди, от груди к горлу, вырываясь наружу стоном, который она не могла и не хотела сдерживать. Внутри неё мышцы сжались вокруг пальцев Джимин — сильно, пульсирующе, ритмично. Джимин чувствовала каждый спазм, каждое сокращение, каждый удар сердца, который отдавался в этом горячем, влажном, живом теле. — Да, — прошептала Джимин, не останавливаясь. Она продолжала двигаться — медленно, плавно, продлевая оргазм, продлевая каждую секунду этого блаженства. — Да, моя хорошая. Кончай для меня. Я чувствую тебя. Всю. Каждый миллиметр. Она чувствовала, как тело Минджон постепенно расслабляется — сначала мышцы таза, потом бёдра, потом живот, потом грудь. Дыхание становилось глубже, ровнее, стоны — тише, и только слёзы продолжали течь по щекам — тихие, солёные, счастливые. Джимин медленно вынула пальцы — осторожно, чтобы не причинить боли, — и поднесла их к губам. Минджон смотрела на неё затуманенными глазами, и когда Джимин облизала пальцы — медленно, смакуя вкус, не отводя взгляда, — Минджон почувствовала, как внутри снова загорается огонь. — Моя хорошая, — прошептала Джимин, наклоняясь, целуя её в лоб, в щёки, в губы. Поцелуи были невесомыми, как крылья бабочки, как первый снег, как обещание. — Моя самая хорошая. — Твоя, — выдохнула Минджон, прижимаясь к ней, утыкаясь носом в её шею, вдыхая запах — кофе, хлопок, типографская краска и что-то ещё, что было только у Джимин, что называлось «дом». — Всегда твоя. Навсегда. Они лежали на узком диване, обнявшись, и смотрели, как дождь за окном превращается в морось. Тела их сплелись — ноги переплетены, руки лежали на талиях, грудь прижата к груди. Они дышали в унисон — вдох-выдох, вдох-выдох — и их сердца бились в одном ритме. — Ты чувствуешь? — прошептала Минджон в её плечо. — Что? — Как наши сердца бьются вместе. Как они стучат в унисон. Будто всегда были одним целым. — Они и были, — ответила Джимин, гладя её по волосам. — Просто мы не знали. — Я люблю тебя, — сказала Джимин в тишину. — Я знаю, — ответила Минджон, не открывая глаз. — Я чувствую. Твоя любовь — под моей кожей. Я носила её три года, даже не зная. — А теперь знаешь? — Теперь знаю, — Минджон открыла глаза и посмотрела на Джимин — на её растрёпанные волосы, на счастливые глаза, на припухшие от поцелуев губы. — Теперь я знаю, что такое быть любимой по-настоящему. Джимин улыбнулась — той улыбкой, которая была только для Минджон. И поцеловала её — нежно, медленно, без спешки. За окном кончился дождь. Начиналось утро. А они — начинались. В первый раз. По-настоящему.