«Я запомнила твои журналы»

Дождь обрушился на Вистерию-Лейн внезапно, как истерика Габриэль Солис после того, как Карлос в очередной раз «случайно» выбросил её старые журналы мод. Серые струи хлестали по асфальту, заливали газоны и превращали идеальные подстриженные живые изгороди в мокрых взъерошенных ежей. Габриэль, зажатая в своём красном кабриолете, который отказался заводиться ровно в тот момент, когда небеса разверзлись, позволила себе три минуты чистой, незамутнённой ярости. Она ударила ладонями по рулю, выругалась на двух языках (испанский придавал особую сочность) и вылетела наружу, даже не попытавшись накинуть капюшон. Бессмысленно. Её укладка, над которой парикмахер колдовал два часа, умерла героической смертью за первые десять секунд. Туфли от Manolo Blahnik  цвета увядшей розы, жалобно хлюпнули, когда она ступила в лужу. – Ненавижу, – прошипела Габриэль небу. – Ненавижу этот город, ненавижу эту погоду, ненавижу… Она подняла голову и увидела вывеску. Скромная, без вычурностей, на тёмном дереве золотыми буквами: «Антикварная лавка Б. Ван де Камп». Габриэль скривилась так, словно съела лимон. Только Бри не хватало. Безупречная Бри, которая никогда не потеет, не опаздывает и чьи волосы, кажется, заключили договор с Богом о вечном неподвилаживании. Но дождь не щадил никого, а телефон разрядился до нуля, и до дома пешком было полчаса по разбухшей земле. Она толкнула дверь. Колокольчик звякнул жалобно, как щенок, которому наступили на хвост. Внутри было царство порядка, от которого у Габриэль немедленно зачесались пальцы переставить хоть что-нибудь на пару сантиметров вбок. Книги на полках стояли по цветам радуги, от бордового до бледно-жёлтого. Фарфоровые чашки выстроились идеальным строем, как солдаты перед парадом. Воздух пах лимонным полиролем, старыми страницами и чем-то неуловимо-домашним. Корицей? Ванилью? – Ради всего святого, – раздался голос, ледяной и сладкий одновременно, как чай со льдом, в который добавили слишком много сахара. – Только не говори, что это ты, Габриэль, топаешь по моему паркету своими… чем ты там топаешь? Бри Ван де Камп вышла из-за стеллажа, держа в руке фарфоровую статуэтку пастушки. На ней был безупречный твидовый костюм цвета слоновой кости, жемчужное колье, и ни единой капли дождя. Словно она родилась уже внутри этого сухого, тёплого, стерильного мира. Габриэль посмотрела на свои туфли. Те оставляли на тёмном блестящем полу мокрые следы. И ещё какие-то маленькие листья прилипли к подошве. – Привет, Бри, – сказала она с вызовом, встряхнув мокрыми волосами, и несколько капель полетели на стопку старинных кружев. – Я забежала на пять минут. Машина сдохла. Бри медленно опустила статуэтку на место, её ноздри едва заметно раздулись. – Мои кружева, – произнесла она с придыханием. – Они из Бельгии. 1890 год. – Они переживут, –отмахнулась Габриэль, стягивая с плеч мокрую норковую шубку, Карлос подарил на годовщину, и сейчас мех жалко повис мокрыми сосульками. – У тебя тут сухо, и это главное. Я посижу вон в том кресле, пока дождь не кончится, хорошо? Она уже направилась к обитому бархатом креслу в углу, но Бри перегородила дорогу. Не грубо, Бри никогда не делала ничего грубо. Просто встала так, что Габриэль пришлось остановиться. – Сначала сними туфли, – сказала Бри тоном, не терпящим возражений. – Паркет из красного дерева. И ты мокрая с головы до ног. Ты хочешь простудиться и заодно испортить мне антикварную мебель? Габриэль открыла рот, чтобы огрызнуться, но внезапно чихнула. Три раза подряд. Чихала она некрасиво, громко и отчаянно, и когда закончила, почувствовала, что нос заложило. Бри тяжело вздохнула, как человек, которому приходится чинить чужую глупость. – Садись, – велела она, указывая на стул у камина с живым огнём. – Я принесу полотенце и чай. И, умоляю, – она бросила взгляд на брошенную на пол шубку, – не разбрасывай вещи. Тут тебе не дом Солисов. Габриэль опустилась в кресло, чувствуя, как холод постепенно отпускает пальцы ног. Огонь приятно грел лицо. Она наблюдала, как Бри двигается по лавке: подобрала шубку, аккуратно повесила на вешалку, взяла из комода идеально сложенное махровое полотенце, налила из серебряного чайника горячую воду в заварочный чайник. Каждое движение было выверенным, плавным, почти сценичным. «Робот, – подумала Габриэль, но без прежней злости. – Красивый робот». Бри подошла к ней с полотенцем. – Наклони голову, – сказала она. Габриэль подчинилась. Тёплые пальцы Бри, с коротко остриженными ногтями, без лака, коснулись её мокрых волос, и Габриэль невольно замерла. Никто так не прикасался к ней. Карлос хватал грубо и быстро, служанки делали это механически. А Бри… Бри вытирала её волосы так, словно мыла хрустальный бокал. Сосредоточенно, нежно, немного отстранённо. – У тебя волосы красивые, – неожиданно сказала Бри. – Даже когда мокрые. Такой цвет… как тёмный мёд. Габриэль подняла голову. Их лица оказались слишком близко. Она увидела, что глаза у Бри не просто карие, в них есть золотистые крапинки, как в янтаре. И что у Бри есть едва заметная морщинка между бровей от постоянного напряжения. – А у тебя веснушки, – выпалила Габриэль, сама не зная зачем. – На переносице. Я раньше не замечала. Бри резко выпрямилась, словно её ударили током. Полотенце она скомкала и прижала к груди. – Эти веснушки, – повторила она ледяным тоном. – Солнечные. Появляются, когда я забываю шляпу. Чай будет через три минуты. Не вздумай вставать. Она развернулась и почти убежала к чайному столику. Габриэль улыбнулась. Впервые за сегодняшний кошмарный день искренне. – Бри, – позвала она. – Что? – ответ та, не оборачиваясь. – Спасибо. Повисла тишина, нарушаемая только потрескиванием дров. Потом Бри сказала негромко: – Пожалуйста. Чай оказался лимонным, с имбирём и мёдом. Габриэль сделала глоток и почувствовала, как тепло разливается по животу. Она никогда не понимала, как Бри умудряется даже самый простой напиток превратить в нечто, достойное ресторана с мишленовскими звёздами. – Ты всегда такая… идеальная? – спросила Габриэль, когда Бри села напротив в такое же кресло, держа свою чашку с блюдцем, она ни за что не пила из кружки, только из фарфора. – Это комплимент? – Бри подняла бровь. – Это вопрос. – Я просто… поддерживаю порядок, – Бри сделала маленький глоток, промокнула губы салфеткой. – В отличие от некоторых, у кого дома хаос и вечный бардак. – У меня не бардак, – обиделась Габриэль. – У меня творческий беспорядок. – Твои туфли валяются в прихожей, на кухне три дня стоит грязная посуда, а в гостиной разложили журналы так, что невозможно пройти, – перечислила Бри. – Я была у тебя два месяца назад на благотворительном обеде. Запомнила. Габриэль замерла. – Ты запомнила, как у меня в гостиной разложены журналы? Бри покраснела. Это было заметно даже при свете камина, розовые пятна проступили на её безупречных скулах. – У меня хорошая зрительная память, – отрезала она. – Допивай чай. Через десять минут дождь стихнет, и я вызову тебе такси. – А если я не хочу такси? – спросила Габриэль, вдруг почувствовав азарт. Ей нравилось видеть Бри сбитой с толку. Нравилось, что она покраснела. Нравилось, что её пальцы, когда они касались волос, дрожали совсем чуть-чуть. Бри не ответила. Она смотрела в огонь, и профиль её был прекрасен, античная медаль, вырезанная из слоновой кости. – Ты когда-нибудь делала что-то спонтанное? – спросила Габриэль. – Ну, знаешь, бросала всё и… танцевала под дождём? Ела торт руками? Целовала девушку? Последние слова повисли в воздухе. Бри медленно повернула голову. В её глазах был ужас. Не панический, а глубокий, выученный, тот, который прячут много лет. – Габриэль, – сказала она очень тихо. – Я не знаю, что ты себе вообразила, но… – Что? – перебила Габриэль, чувствуя, как сердце бьётся быстрее. – Что я вообразила? То, что ты покраснела, когда назвала мои волосы красивыми? То, что ты дрожишь, когда я смотрю на тебя? Или то, что ты запомнила, в каком порядке лежат мои журналы? Бри поднялась. Чашка в её руке чуть качнулась, крошечная капля чая упала на блюдце. – Тебе пора, – сказала она. – Нет, – Габриэль тоже встала. Она была ниже Бри на пару сантиметров, но сейчас чувствовала себя великаншей. – Не пора. Скажи мне, Бри. Когда ты в последний раз делала что-то не для галочки? Не потому, что так правильно? А потому, что хотела? – Я всегда делаю только то, что… – Правильно, – закончила Габриэль. – Знаю. Идеальная Бри Ван де Камп. Безупречная вдова. Хранительница порядка и приличий. – Она сделала шаг вперёд. – А кто живёт внутри? Бри замерла. Её пальцы побелели, сжимая чашку. – Ты не имеешь права, – прошептала она. – Имею, – Габриэль осторожно взяла чашку из её рук и поставила на столик. – Потому что я вижу. Ты не робот, Бри. У тебя веснушки. И у тебя… – она взяла её руку, перевернула ладонью вверх, – вот это. Откуда? На тыльной стороне запястья, чуть выше косточки, было маленькое розовое пятно, старый ожог. Бри попыталась выдернуть руку, но Габриэль не отпустила. – Вчера готовила суфле, – сказала Бри сдавленно. – Не рассчитала температуру. – Ты обожглась, потому что отвлеклась, – Габриэль провела большим пальцем по ожогу. – На что? – Это не важно. – На чём, Бри? Бри подняла глаза. В них влажный блеск. – На вас, – выдохнула она. – Думала о тебе. О том, как ты смеялась на том обеде. У тебя красивая улыбка. И я… я ненавижу себя за это. Габриэль почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она ожидала всего: отрицания, злости, холодной вежливости. Но не этого. Не признания. – Бри… – Не надо, – Бри вырвала руку, отошла к окну, встала спиной. – Просто уезжай, Габриэль. Прошу. Я не могу… я не такая, как ты. Я не умею быть спонтанной. Я боюсь. – Чего? – спросила Габриэль, подходя ближе. Бри молчала. Потом сказала, едва слышно: – Что ты разобьёшь мне сердце. А у меня осталось только одно. Габриэль замерла. В устах Бри Ван де Камп – женщины, которая никогда ни на что не жаловалась, никогда не показывала слабость, никогда не признавалась в страхе, эти слова прозвучали громче любого крика. – Одно сердце, – повторила Габриэль медленно. – Ты думаешь, у меня их много? Я замужем за Карлосом, Бри. Ты знаешь, как он ко мне относится. Как к красивой игрушке. Покажи, поиграй и убери в шкаф. – Вы сами выбрали эту жизнь, – Бри не оборачивалась, но её плечи дрожали. – Вы вышли за него замуж. Вы носите его бриллианты. Вы… – Я ошибалась, – перебила Габриэль. – Я была молодой и глупой, а ещё очень бедной. И когда появился мужчина с деньгами, который сказал, что я красивая, я подумала: «Это мой шанс». – Она помолчала. – Но знаешь, что я поняла за эти годы? Деньги не согревают. Бриллианты не обнимают тебя ночью. А Карлос… он даже не знает, какой у меня любимый цвет. – Какой? – спросила Бри едва слышно. – Фиолетовый. Не лиловый, не сиреневый, а глубокий, как ночное небо. Как виноград в августе. Бри наконец повернулась. На её щеках блестели дорожки от слёз, но она не вытирала их, словно впервые позволила себе быть неидеальной. – Я не знала, – сказала она. – Откуда бы ты знала? Мы никогда не разговаривали по-настоящему. Только сплетни на собраниях, обсуждения проблем, но не интересов. Ты смотрела сквозь меня. Все смотрят сквозь меня. – Я не смотрела сквозь, – Бри шагнула вперёд, и это был первый шаг, который она сделала по своей воле, не по правилам. – Я смотрела на вас. Слишком пристально. И боялась, что кто-нибудь заметит. Габриэль почувствовала, как в груди что-то сжалось. Не больно, а сладко, как будто сердце решило взлететь. – Заметит что? – спросила она, хотя уже знала ответ. Бри подошла почти вплотную. От неё пахло лимоном, старыми книгами и ещё чем-то неуловимым, может быть, лавандой. Её пальцы, те самые, что вытирали волосы Габриэль, дрожали, когда она подняла руку и коснулась щеки Солис. – Что я хочу поцеловать тебя, – прошептала Бри. – Уже несколько месяцев. С того самого обеда. Габриэль не помнила никакого особенного обеда. Но сейчас это было не важно. Важно было только то, что Бри Ван де Камп, ледяная, безупречная, правильная Бри, смотрела на неё так, будто Габриэль была единственным источником тепла в этом мире. – Тогда почему ты ждала? – спросила Габриэль, и её голос сел. – Потому что я трусиха, – Бри криво улыбнулась. – Потому что я всю жизнь строила идеальную картину, а ты - хаос. Ты можешь ворваться в мою лавку, накапать на паркет, бросить норковую шубу на пол, и мне… мне это нравится. Мне нравится, когда ты разрушаешь мой порядок. И это пугает меня больше всего. – Бри, – Габриэль осторожно накрыла её ладонь своей, прижала к своей щеке. – Я не собираюсь разрушать твой порядок. Я просто хочу быть рядом. Если ты позволишь. – А Карлос? А соседи? А что скажут люди? – Бри перечисляла привычные страхи, но в её голосе уже не было прежней стали. Это был голос женщины, которая ищет повод сказать «да», а не «нет». – Карлос узнает, когда я сама решу, – Габриэль пожала плечами. – Соседи пусть катятся к чёрту. А люди… люди всегда что-то говорят, Бри. Но они не живут нашу жизнь. Им не спать с нами по ночам. Им не просыпаться рядом и не видеть, как ты улыбаешься во сне. – Я не улыбаюсь во сне, – машинально возразила Бри. – Откуда знаешь? Ты никогда не видела себя со стороны. Бри рассмеялась. Тихо, сдавленно, но это был настоящий смех, не вежливая улыбка для гостей, а живой, испуганный, удивлённый смех женщины, которая только что поняла, что падает. – Габриэль, ты невозможна. – Это комплимент? – Это факт. Они стояли так близко, что дыхание смешивалось. Габриэль видела каждую веснушку на переносице Бри, каждую морщинку у глаз, каждый блик на жемчуге. И ей вдруг отчаянно захотелось снять с Бри этот жемчуг. Не потому, что он был некрасивым, наоборот, он подчёркивал её шею, её ключицы. А потому, что под ним скрывалась настоящая Бри. Та, которую никто не видел. – Поцелуй меня, – сказала Габриэль. Не попросила, не потребовала. Просто сказала, как факт. Бри вздрогнула. – Я не умею, – призналась она. – Целовать женщину. Я никогда… – А я умею, – перебила Габриэль. – Но сейчас не я буду целовать. Ты. Потому что ты должна сделать первый шаг сама. Не для меня, для себя. В комнате было тихо. Дождь за окном стих, превратившись в мелкую морось. Камин потрескивал, бросая тени на стены. Где-то за стеной размеренно, успокаивающе тикали старинные часы. Бри сделала вдох. Потом ещё один. Её рука скользнула с щеки Габриэль на затылок, пальцы запутались в ещё влажных волосах. Она смотрела в глаза Габриэль, искала там насмешку, жалость, что угодно, что позволило бы ей отступить. Но находила только ожидание. И нежность. Она поцеловала её. Коротко, неумело, просто прижалась губами к губам, и замерла, будто испугавшись собственной смелости. Губы у Габриэль были мягкими, пахли чаем и мёдом. И они ответили не напором, а тихим, едва заметным движением, которое говорило: «Я здесь. Я никуда не ухожу». Бри отстранилась. Глаза её блестели. – Я… – начала она и замолчала. – Тише, – Габриэль прижала палец к её губам. – Не надо слов. Всё, что нужно, я уже поняла. Она взяла Бри за руку, не как подругу, не как соседку, а как женщину, которую только что поцеловала. Пальцы Бри были холодными, но постепенно согревались. – Твоя лавка, – сказала Габриэль, оглядываясь. – Ты когда закрываешься? – Обычно в шесть, – ответила Бри, и в её голосе появилась привычная деловитость, но смягчённая, тёплая. – Сейчас половина шестого. – Значит, через полчаса. – Габриэль посмотрела на неё с вызовом. – Я хочу, чтобы после закрытия ты поехала ко мне. – К тебе? – Бри округлила глаза. – Но Карлос… – Карлос в командировке до понедельника. Дом пустой. Я приготовлю ужин. – Ты не умеешь готовить, – возразила Бри. – Закажу доставку из итальянского ресторана, – поправилась Габриэль. – Но десерт сделаю сама. Тирамису. Обещаю, что не отравлю. – Ты никогда не готовила тирамису. – Первый раз всегда волнительно, – Габриэль улыбнулась. – Как наш первый поцелуй. Бри снова покраснела. Но на этот раз она не отвернулась, не поправила причёску, не сделала ни одного из своих защитных движений. Она просто стояла и смотрела на Габриэль, и в её взгляде было что-то новое. Что-то очень похожее на надежду. – Хорошо, – сказала она. – Я приеду. Но только если ты наденешь что-нибудь приличное. Не эти свои… – она кивнула на мокрые туфли, – …туфли, которые жалко до слёз. – Это Manolo Blahnik, между прочим, – фыркнула Габриэль. – Я знаю. И мне их тоже жаль. Габриэль громко рассмеялась, заразительно, запрокинув голову. Бри смотрела на неё и не могла наглядеться. Дождь закончился совсем. Сквозь тучи пробился бледный вечерний свет, и лавка наполнилась золотыми тенями. – Мне пора вызывать такси? – спросила Габриэль, не отпуская руки Бри. – Уже вызвала, – ответила Бри. – Десять минут назад. Должно подъехать с минуты на минуту. Габриэль удивлённо подняла бровь. – Ты вызывала такси, когда мы… когда я просила тебя меня поцеловать? – Я вызывала такси, когда поняла, что не отпущу тебя, – поправила Бри. – Такси отвезёт тебя домой. А я приеду через час. Сначала закрою лавку, переоденусь… и возьму с собой бутылку вина. У тебя есть штопор? – Где-то был, – неуверенно сказала Габриэль. – Я принесу свой, – вздохнула Бри. – И тирамису я сделаю сама. А ты просто будешь сидеть на кухне и рассказывать мне про любимый фиолетовый цвет, про любимый фильм, про любимые цветы, про всё самое любимое. – Звучит как свидание, – заметила Габриэль. – Это свидание, – подтвердила Бри. – Моё первое. Настоящее. За окном засигналило такси. Габриэль наклонилась и быстро, почти по-воровски, поцеловала Бри в уголок губ, туда, где пряталась морщинка от напряжения. – Через час, – сказала она. – Через час, – эхом отозвалась Бри. Габриэль подхватила свою уже почти сухую шубку, накинула на плечи и, не оглядываясь, вышла. Бри закрыла дверь медленно, прислонилась спиной к дереву и выдохнула. В груди билось что-то огромное, пугающее и прекрасное. Она посмотрела на своё отражение в стекле витрины, женщина в твидовом костюме, с растрёпанными волосами, со следами слёз на щеках. «Кто бы мог подумать», – прошептала она.