Возможно

      Вниз по лестнице, вперемешку с испанским матом и выстрелами, послышался беглый топот — кто-то поднимался. Хавьер метался из стороны в сторону, предчувствуя, что его время уже на исходе, но в спешке так и не смог найти выход из тупикового барака. В следующее же мгновение дверь распахнулась, едва не ударив о стену. Сразу за ней выскочил Марстон и с порога направил чёрное дуло своего револьвера прямо на голову Эскуэллы.       — Ну привет, старый друг, — с сухим сарказмом процедил американец и переместил указательный палец на спусковой крючок, — Давно не виделись.       Хавьер попятился назад и в конечном итоге упёрся поясницей в позади стоящую деревянную стойку. Он медленно, но настороженно поднял руки вверх в знак подчинения и принялся забалтывать Джона:       — Здравствуй, братец, — нервный смешок в его голосе, смешавшись с этим певучим мексиканским акцентом, на мгновение окунул Марстона в пучину воспоминаний: во времена, когда голос Эскуэллы казался ему чем-то куда более родным и любимым, чем что или кто-либо другой на всём белом свете, — Я слышал, что ты приедешь. Похоже, ты не сильно торопился, да? Ну да ладно тебе, ты же не застрелишь своего брата, а? Мы ведь с тобой были совсем как семья.       — Да, мы были, — вслух, как оказалось, признавать это было куда тяжелее, чем десятки раз прокручивать у себя в голове в бессонные ночи, — Но затем вы с Датчем сошли с ума, и семья уже больше ничего для вас не значила.       Однако в ответ словам Джона последовал лишь подлый, крысиный хохот. Такой же мягкий и бархатистый, как раньше, но теперь уже до невозможности изуродованный всеми "прелестями" отшельнической жизни. В этот момент в глубине души Марстона что-то заелось, и он вдруг поймал себя на мысли, что уже не узнаёт своего старого доброго Хави в лице этого неотёсанного мерзавца — это было то же самое чувство, которое он впервые испытал, когда Датч, окончательно съехав с катушек, стал во всей красе проявлять свою истинную натуру.       — Так значит теперь ты работаешь на правительство? — Хавьер перевёл тему резко, но метко, с явным умыслом попасть на самые чувствительные точки Джона.       — А ты что делаешь? Ты просто работаешь на другое правительство, — сдержанность Марстона пошатнулась, а Хавьер, глядя на его хмурящуюся гримасу, лишь только сильнее расхохотался.       — Ну ладно, всё. Я полагаю, сейчас нам лучше разойтись с миром и каждому пойти своей дорогой, а?       Но Джона больше не подкупали эти сладкие речи. Он продолжал настаивать на своём, пускай и зачем-то, сам того не осознавая, опустил оружие.       — То, что сделали вы с Датчем было неправильно. И то, как ты бросил меня, было неправильно. Не мне судить, конечно, но сейчас либо ты, либо я. И я считаю, что это должен быть именно ты.       — Мы думали, что ты умер, братец. Я клянусь, это чистейшая правда, — бестолковые оправдания Эскуэллы теперь потеряли в глазах Джона всякую логику. Обманчиво-невинно шагая ему навстречу, он продолжал говорить всё то, что в теории, казалось, могло разжалобить или хотя бы на минуту отвлечь внимание Марстона, — Да и к тому же, я могу сдать тебе Билла. И Датча... Датч сейчас в Колумбии, а я могу направить тебя прямо к нему.       — Ты бросил меня умирать, чтобы спасти свою шкуру, а сейчас... — он вновь наставил револьвер на Хавьера, отчего тот вздёрнул руки и что-то беспокойно забормотал на испанском, — Ты ждёшь, чтобы я пошёл тебе навстречу?       — Ты всё не так понял, братец. Я всегда любил тебя — поспешно стал защищаться мексиканец, старательно выдавливая из себя наиболее слащавую интонацию и говоря с каким-то особым придыханием. На мгновение Джону даже показалось, что что-то в его сердце сжалось и, чёрт побери, как же давно он не слышал этих слов и даже не осознавал как сильно в них всё это время нуждался. Мужчина со скрежетом стиснул зубы и уже было приготовился пойти на уступки, как вдруг... — И до сих пор люблю тебя! — воскликнул Хавьер и в один миг сбросил большой деревянный ящик прямо на плечи приятеля, а сразу после пустился наутёк.       "Возвращайся обратно на своё ранчо, Джон!"       Марстон замешкался всего лишь на несколько секунд, но и их хватило, чтобы подлец успел выскользнуть через окно и затеряться в суматохе кровавого боя во внутреннем дворе. Не теряя больше ни минуты, Джон ринулся за ним следом. Снаружи отовсюду летели пули, и ему только чудом удалось не попасть под обстрел. Запрыгнув на своего коня, покорно ожидавшего за углом здания, Джон пустился в погоню за Эскуэллой. Из-за поднявшейся в воздух пыли он не мог точно разглядеть что было перед ним, но по стремительно уходящему вдаль стуку копыт хотя бы понимал в каком направлении нужно было двигаться.       "Только бы не упустить тебя на этот раз, — пронеслось в голове Марстона одновременно с бешенным ритмом сердца и стуком лошадиных копыт, — Только бы не..."       Как вдруг за первым же поворотом показался гнедой скакун Эскуэллы. Он не успел далеко убежать. До чего же глупо вышло. Быстро выхватив из своей кобуры старый ковбойский револьвер, Джон прицелился и несколько раз выстрелил по мускулистым ногам жеребца. Конь отозвался громким ржанием и в следующую же секунду повалился на землю. Живой или мёртвый — неважно. Главное, что теперь его всадник был пойман.       Хавьер тоже упал, и поцелуй с землёй обошёлся ему разбитой губой и несколькими ушибами по всему телу, но самое худшее ждало впереди: Джон спешился со скачущей галопом лошади и, как освирепевший волк, кинулся на Эскуэллу, словно на раненного оленя. Его оружие, как и абсурдно выглядящая, большая мексиканская шляпа, валялись где-то совсем рядом — Хавьер успел бы до них дотянуться, но Джон не позволил этому случиться.       Он навалился на него сверху и первым делом схватил за воротник, чтобы ещё раз грубо ударить виском о землю. Марстон не знал что именно должен был с ним сделать: застрелить, задушить, сдать живым Россу или, может быть, отпустить на волю? Растрепавшиеся и слипшиеся от пота волосы лезли ему в лицо, но даже сквозь беспорядочные тёмные локоны Хавьер мог увидеть эту лёгкую неуверенность в голубом взгляде Джона. Но на этот раз он не собирался ею пользоваться. Хавьер знал, что это конец.       — Tu puto, Marston... — уже было зашипел тот, но Джон не дал ему сказать больше ни слова. Он крепко вцепился руками в горло Хавьера и усиленно начал его душить. В этот момент он как будто бы совсем потерял контроль над своим собственным телом: всё оно дрожало от головы до пят от сильнейшего перенапряжения, а внутри бушевали совершенно незнакомые, дикие чувства. Джон не слышал ни себя, ни предсмертных хрипов своего умирающего, старого друга. Лишь только оглушительный тревожный гул, сводящий с ума и эхом раздающийся внутри по черепной коробке.       — Прости меня, Хави... — точно так же хрипя, процедил он, до сих пор не отрывая свой взгляд от лица задыхающегося Хавьера, — Но мне придётся это сделать, — И в какой-то момент Джон заметил, как карие глаза его жертвы вдруг пугающим образом остекленели, волны пульса перестали перекатываться под его ладонями, а всё остальное тело, доныне бившееся под ним, как рассвирепевший бык на родео, неожиданно обмякло, став не твёрже мешка, набитого хламом.       Волна адреналина прошла, но осознание содеянного пришло далеко не сразу. Марстон ещё какое-то время просто сидел на нём, пялясь на бездыханное тело сверху вниз и почему-то думал, что Эскуэлла всего лишь находится в отключке. Это было странно, ведь он был далеко не первым и наверняка не последним человеком, кому было суждено погибнуть от рук Джона Марстона. Но что же тогда было не так сейчас? Возможно, годами скрываемая любовь не ушла вместе с испустившим дух Хавьером, а нахлынула новой, куда более тяжёлой и болезненной волной.       Пронзительная смесь чувства совести и страха заколола грудь Марстона изнутри. Ему стало казаться, что он совершил страшную ошибку. Он стал маниакально трясти и звать Хавьера по имени, но труп не подавал никаких признаков жизни. Как бы отчаянно Джон ни пытался нащупать его пульс или услышать тихое дыхание, к жизни Эскуэллу было уже не вернуть.       После этого его стали бить сомнения, даже самые иррациональные. Застыв над телом, Джон проклинал себя за всё то, что сделал и не успел сделать с Хавьером за всё их короткое время вместе: за то что, временами плохо с ним обращался, за то, что недостаточно сильно любил, за то, что променял его на Эбигейл и за то, что, в конце концов, его убил.       Так и не сумев уйти, Джон припал над бездыханным телом Хавьера и ещё некоторое время просто обнимал его, впервые за двенадцать лет, пока ещё тёплого и как будто бы даже живого.