Post Scriptum

Лондон встретил её привычной моросью. Гермиона Грейнджер, заместитель главы Отдела магического правопорядка, стояла у окна своей квартиры на Дарем-сквер, глядя, как капли дождя скатываются по стеклу, искажая огни ночного города. В руке она рассеянно вертела паркеровскую ручку — без магии, просто чтобы занять пальцы. Шесть лет прошло с тех пор, как отгремела битва за Хогвартс. Шесть лет, как она научилась не вздрагивать от громких хлопков. И три года, как она впервые позволила себе посмотреть на него не как на врага. Драко Малфой. Эта фамилия всё ещё вызывала у многих ожоговую боль, но сам Драко... он изменился. Не сломался — именно изменился. После суда, на котором Гермиона выступила свидетелем защиты («Он носил метку против воли, и его дом был для нас пыточной камерой, но его палочка не сделала ни одного смертельного заклинания»), он исчез из магической Британии на год. Вернулся тихим, с серыми тенями под глазами и странной привычкой помогать сквобам в Косом переулке. Сейчас он был главным зельеваром нового поколения, его Лавка чудодейственных снадобий «Via Recta» конкурировала с самим «Аптекарием». И сегодня вечером он ждал её. — В восемь, — написал он пергаменом, летящим прямо в окно её кабинета. — Надень что-нибудь тёплое. И без каблуков. Она хмыкнула. Но, покопавшись в шкафу, она всё же выбрала мягкие замшевые ботильоны и тёмно-синее пальто, которое так любил Драко — оно оттеняло цвет её глаз. --- Аппарация привела её на крышу старого дома у набережной Темзы, где ветер играл с её волосами. Несколько мгновений она растерянно оглядывалась, пока не заметила свечи — сотни свечей, парящих в защитном куполе, не пропускающем дождь. Под ними был накрыт стол: простой дуб, грубая льняная скатерть, хрусталь и фарфор с едва заметной гравировкой «M.B.». Драко стоял у парапета, прислонившись к каменным перилам. Он сменил строгие мантии на чёрный кашемировый свитер и брюки. Его волосы были чуть длиннее обычного, и одна прядь падала на лоб. — Ты опоздала на три минуты, Грейнджер, — сказал он, не оборачиваясь, но в голосе не было яда. Была усмешка. — Ты выбрал странное место для ужина, Малфой. Крыша в ноябре — это... экстремально. Он повернулся. Свет свечей зажёг в его серых глазах золотистые искры, и Гермиона, как в первый раз, почувствовала тот самый трепет — неправильный, запретный и оттого сладкий. — Здесь нет помех для аппарации, — спокойно ответил он, подходя ближе. — Никто не подслушает. Ни один репортёр из «Пророка» не наведёт зум на наши спины. А главное — отсюда видно звёзды. Сквозь купол они настоящие. Он протянул ей руку. Гермиона секунду колебалась, в сотый раз вспоминая, как он смотрел на неё в Большом зале — с ненавистью. Но сейчас в его взгляде читалась усталая нежность. Она вложила пальцы в его ладонь. — Ты пахнешь грейпфрутом, — заметила она. — Имбирное зелье от тревоги. Новый рецепт. Помогает мне не дрожать, когда я приглашаю самую умную ведьму столетия на свидание, — его губы дрогнули в кривой, почти мальчишеской улыбке. --- Ужин был простым и идеальным. Суп из тыквы с имбирём, потом запечённая треска с картофельными розетками, а на десерт — тарт татен, который, по его словам, пекла особая домовица, хранящая семейный рецепт со времён Филиппа II. Они говорили о книгах. О новых законах о защите магических существ. О том, как Нотт наконец сделал предложение Пэнси, и та разрыдалась прямо в «Кабаньей голове». — А знаешь, — вдруг сказал Драко, разрезая яблоко в карамели, — в школе я был уверен, что ты носишь медальон от матери. Тот, с буквой «S». — Откуда ты... — Гермиона замерла. Она действительно хранила в сумочке медальон, подарок мамы на совершеннолетие. — Я замечал всё, что касалось тебя, Грейнджер. Даже когда ненавидел. Особенно когда ненавидел. — Он отодвинул тарелку и положил локти на стол. — Моя мать рассказывала, что влюбилась в отца, когда он однажды разбил её любимую вазу и три часа собирал осколки. Она поняла, что он способен на самоуничтожение ради её покоя. Я думал, это глупость. Он посмотрел прямо в глаза Гермионе. — А потом я понял, что готов на любое самоуничтожение, лишь бы ты не смотрела на меня с презрением. Или, что хуже, с жалостью. — Драко... — голос её дрогнул. — Нет, дай закончить. — Он взял её руку, лежащую на скатерти, и переплёл свои холодные пальцы с её тёплыми. — Я знаю, что моя семья сделала. Я знаю, что твоя нога помнит холод подвала в Малфой-мэноре. Я знаю, что каждое утро, когда я чищу зубы, я вижу в зеркале метку — бледную, но живую. И всё равно, Гермиона. Я прошу тебя остаться. Не сегодня — навсегда. Ветер за куполом усилился, но свечи даже не качнулись. Гермиона чувствовала, как бешено колотится пульс в его запястье — там, где когда-то змеилась Тёмная метка. Она медленно встала, обошла стол и села к нему на колени. Так, как никогда бы не сделала прилюдно. — Знаешь, что я вижу, когда смотрю на тебя, Драко? — прошептала она, касаясь пальцами линии его скулы. — Я вижу мальчика, который не бросил палочку в Астрономической башне. Который солгал Беллатрисе насчёт Гарри. Который плакал в женском туалете, потому что боялся убить Дамблдора. — Я не плакал, — прохрипел он, но глаза его заблестели. — Ты плакал. И это спасло тебя. А теперь поцелуй меня, пока я не передумала и не начала анализировать этот вечер с точки зрения вероятности нашего расставания через статистически усреднённые пять лет. Драко рассмеялся — коротко, хрипло, совсем не аристократично. А потом притянул её за затылок и поцеловал. Нежно, почти благоговейно, словно она была последней чашей с водой в пустыне. Гермиона запустила пальцы в его волосы, пахнущие дымом и корицей, и подумала, что зря боялась. Война осталась там, в прошлом. А здесь, под куполом из звёзд и свечей, начиналось нечто совершенно новое. — Ты знаешь, — прошептала она, отрываясь от его губ, — завтра мне нужно быть в суде по делу о контрабанде драконьих сердечных струн. А послезавтра — в Министерстве. — Я подожду, — просто ответил Драко. Он убрал купол, и мелкий лондонский дождь упал на их разгорячённые лица — холодный, живой, настоящий. Как и их чувства. Как и этот невозможный вечер, который они оба заслужили. ——— — Ты промокла, — сказал Драко, проводя большим пальцем по её мокрой щеке. Дождь уже пробрался под воротник пальто, и Гермиона поежилась, но не от холода — от того, как тепло звучал его голос. — Виноват тот, кто отменил купол, — ответила она, улыбаясь в его губы. Он хмыкнул, щёлкнул пальцами — и в ту же секунду их накрыло сухое, почти невесомое тепло, словно невидимое одеяло. Трансфигурация воздуха или какое-то новое зелье на подкладке его мантии — Гермиона не стала анализировать. Впервые в жизни ей не хотелось ничего раскладывать по полочкам. — Поехали домой, — тихо сказал Драко. Не «аппарируем», не «я провожу тебя до камина». Сказал так, будто у них уже было одно общее место на двоих, будто слово «домой» не требовало уточнений. Гермиона кивнула. Трансгрессия выбросила их на порог небольшого особняка в Уилтшире — не Малфой-мэнор, даже близко не похожего на ту мрачную громадину. Дом из светлого камня, с широкими окнами и живой изгородью, за которой угадывался сад. На двери не было ни змеиных ручек, ни фамильного герба. Только резная табличка с названием, которое Драко так и не объяснил.