Прошлое, настоящее и наше будущее

      Хокинс встретил Майка совсем не тепло, а наоборот: морозом и завалами снега. Он полностью отвык от климата родного края и теперь, ёжась и краснея от пробирающего до самых костей холода, даже жалел, что на предложение родителей забрать его из аэропорта ответил небрежным отказом. Нежился бы сейчас в прогретом салоне отцовской машины, раскинувшись на заднем сидении, но нет – Майку, разумеется, что-нибудь да нужно сделать наперекор. Или, что звучит уже правдоподобнее, он слегка переоценил свои силы после невероятно тяжелой дороги и недооценил зимы Хокинса. Наверняка Майк похож на крашеного клоуна со своими раскрасневшимися щеками и носом, и он чувствовал бы себя последним идиотом, если бы необходимость поймать такси не вытесняла из его головы всякие другие мысли. Пальцы постепенно оледеневали, с каждой минутой подчиняясь всё меньше и меньше.       Майк не скупился на тихие ругательства, то и дело втягивая голову в плечи, будто это поможет укрыть лицо от резких порывов ветра, обязательно несущих за собой очередную горстку снежинок, что, падая на кожу или неприкрытые шапкой волосы, тут же таяли. С облегчённым вздохом из его рта вырвался маленький клубок пара, когда, в очередной раз осмотрев парковку, он увидел приближающуюся ярко-жёлтую машину. Ещё в восемьдесят шестом, промёрзни Майк хоть около часа, ему вряд ли посчастливилось бы дождаться кого-то за исключением, может, какого-то говорливого дядьки, которому только дай кого-то подвести да заболтать, или какой-нибудь доброй тётеньки, чьё сердце непременно сжалось бы при виде несчастного подростка. Однако Майк уже не выглядит как несчастный подросток, а девяностые, к его удивлению, привели в Хокинс не только наплыв новых жителей, но и водителей, которые следовали за ними едва не нога в ногу, желая ободрать с приезжих побольше денег.       Из Сиэтла вместе с ним прилетели жалкие единицы — кому, в конце концов, нужна эта дыра, — но Майк тут же ринулся к подоспевшему форду, не рискуя прождать ещё четверть часа, если его место успеет занять кто-то другой. Он мрачно буркнул водителю адрес, ввалившись в салон с поношенным рюкзаком и хлопнув дверцей сильнее, чем стоило бы. Майк не потрудился отряхнуть промокшие от снега кожаные ботинки, и снег, перемешавшийся с грязью, уже начал стекать на и без того потрёпанный жизнью коврик под ногами. Судя по хмурому взгляду водителя — мужчины средних лет с солидной бородой и густыми бровями, — в зеркале заднего вида, тот такой подход не оценил и, наверное, прикидывал, насколько задрать цену за проезд. Но в этот раз Майк был готов отвалить несколько баксов сверху и не собирался встревать в бессмысленную перепалку, только не сегодня. Больше всего ему хотелось наконец-то переступить порог родительского дома, вдохнуть полной грудью соблазнительные ароматы с кухни — Карен непременно приготовила что-то к его приезду, — стянуть промокшие носки и свалиться на протёртый диван возле камина. Он растирал красные ладони в жалкой попытке согреться и с усталостью грезил, как, возможно, даже подремлет на этом диване какое-то время, пока его не разбудит ласковое «еда готова» от мамы или включённые отцом новости.       От вида до боли знакомых улиц за заляпанным окном в сердце странно кольнуло, и Майк прикрыл глаза, упираясь лбом в стекло, позволив себе небольшую передышку. После выпускного и поступления его визиты домой постепенно становились всё реже и реже, и пусть ему было трудно оправдываться перед искренне взволнованным голосом матери на том конце провода, Майк никак не мог заставить себя приезжать хотя бы на пару раз в год больше. Мастерски находить отговорку за отговоркой, вроде завала на учёбе или важного проекта, или посиделок с несуществующими друзьями, было несложно, а бороться с не отступающим после этого чувством вины — ещё как. На новом месте он ощущал себя во всех смыслах неправильно, но по приезде в Хокинс это обострялось во много, много раз. Майку неизбежно казалось, будто он бродит по музею, где от прежней жизни остались только лоскутки той одежды, что когда-то носили жители, вдохновенные картины с безымянным автором и незаконченные письма с перечёркнутым отправителем.       Проблема не в том, что жизнь в городе остановилась, это совсем не так: с годами всё цвело и развивалось, появились новые магазины, новые сообщества. Словом, ничто не стояло на месте — это Майка и пугало. Он не видел или, может, не хотел видеть всех этих изменений, навечно оставаясь в своей хрупкой, запылившейся от времени раковине. Никто не видел того, что видел он, глядя на по-новому украшенные улицы и ровно вымощенные дороги, на которых машина уже не подскакивала на каждой ямке и холмике, как много лет назад. Оттого смотреть хотелось ещё меньше.       Майка охватила ужасающая паника, когда его настигло осознание конца. Не конца его или чьей-то ещё жизни, не конца света, но чего-то в той же мере для него масштабного и значимого — того этапа, который пора оставить позади. Ему нужно было навсегда запереть, хлопнув подвальной дверью, всё то, из чего строились годы его жизни: подростковый максимализм и импульсивность, продавленные и прикрытые сбившимися подушками места на узком диванчике, бесполезные и напыщенные размышления вслух, всегда сопровождавшиеся перепалками. Где-то там же пришлось бросить почти развалившиеся и скрипящие при каждом движении стулья, жирные пятна от сырного соуса на глупых коротких шортах, большой плед на шесть человек, робкие взгляды, за которые тогда ещё никто не оправдывался, огромные стопки комиксов и сценариев для игр, детские обиды и такие же детские примирения, разбросанные пачки из-под сладкого попкорна и сжатые банки отвратительной «New Coke» колы, споры на совершенно идиотских условиях, наивное ожидание чего-то большого и несомненно хорошего, упёртое бесстрашие перед любой трудностью. Окровавленные морды паранормальных тварей, одни и те же песни на повторе в наушниках, от звучания которых теперь накатывает тошнота, жуткое измерение прямо под их городом, о котором никто даже не подозревал — всё это требовалось оставить за спиной, словно это можно приравнять к какому-нибудь забавному случаю, по которому в свои шестнадцать ты неустанно рыдаешь, а к сорока вспоминаешь с тихим смехом.       Тогда казалось, что его друзья приняли этот неизбежный конец с возмутительной лёгкостью, и один только Майк не мог найти в себе силы на смирение. Он пугающе ясно помнит, как упрямо игнорировал приближающийся выпуск восемьдесят девятого и как после этого его тошнило целую ночь. Ребята плакали счастливо и горько, танцевали до отвала ног, а Майк был настолько опустошён, что едва заставлял себя говорить. Он всё ещё не забыл отвратительную дрожь, что сотрясала его перед сном, когда наконец-то оставался наедине с собой.       Чёрт знает, как всё было на самом деле. Может, остальные тосковали так же, как и Майк, а он был слишком сокрушён, чтобы это заметить. Но, что более вероятно — и что он ненавидит всей своей душой по сей день, — это лишь его жалкие попытки ухватиться за стремительно убегавшую главенствовавшую часть его жизни, которую другие, просто отмахнувшись, могли назвать опытом или пройденным этапом. Однако для Майка это было не тем, о чём можно всплакнуть разок-другой, не логичным шагом вперёд, а трагедией.       Вскоре ребята начали собирать вещи. Они все, за исключением Лукаса и Макс, поступили в разные города, но не прекращали брать друг с друга обещания видеться так часто, как получится. Тогда на Майка во второй раз свалилось до этого неспешно, словно на цыпочках подступавшее осознание того, что теперь их встречи, уже давным-давно вписавшиеся в рутину, как, например, школа, будут не привычной частью дня по негласной договорённости, а отмеченной в календарике датой раз, может, в несколько месяцев. Хуже всего оказалось то, что так и должно быть. Это естественная перемена, эволюция их юности, о которой каждый так или иначе задумывался прежде. Все знали, что рано или поздно настанет день разлуки с Хокинсом, привычной обстановкой, друзьями и даже семьёй, но вряд ли кто-то был действительно готов. Даже несмотря на то, что никакой катастрофы в этом нет.       Майк тоже задумывался. Сначала небрежно, мельком, оставляя проблемы далёкого будущего на потом и сосредоточившись на сегодняшнем дне. Позднее — с тихим ужасом от того, что нигде в собственном воображении ему не находилось места. Вернее, нигде, где — или с кем — он хотел бы очутиться.       Взросление оказалось куда страшнее, чем Майк представлял. Не новейшие выпуски комиксов, не модные фразочки, не «крутые» увлечения и даже не красивая девушка, а сложные решения, исход которых не всегда тебя устроит, замолчанные тревоги, неправильные мысли и болезненные перемены — вот из чего, как сейчас он думал, состоит взросление. И приходит оно неминуемо, как ураган, сколько не пытайся отсрочить крах того, к чему ты успел привыкнуть.       Едва друзья успели распрощаться, Майк в спешке уехал, бросив в чемодан документы, все свои черновики, пару брюк и несколько рубашек. Позже он обнаружил, что почти все рубашки уже малы, а зубную щётку, обувь и тёплую одежду пришлось с позором докупать на месте — слишком уж унизительно было бы просить родителей отправить забытые вещи почтой или, хуже того, возвращаться за ними. Теперь он даже жалеет, что не остался ещё на пару дней дожить остатки того, чего Майк лишился, но тогда атмосфера горькой тоски душила так сильно, что ещё немного — и следующий вдох стал бы последним. Острая необходимость как можно скорее сбежать из этого города накрыла такой мощной волной, что он просто не мог сопротивляться.       К новой съёмной квартире пришлось долго привыкать. Почти пустая, она была настолько маленькой и тихой на фоне его жизни в просторном и шумном доме, что Майк всё никак не мог освоиться. Кровать с низким матрасом казалась слишком маленькой, вместо горы посуды кухонные полки занимали всего пара тарелок и одна чашка, а его утро больше не начиналось с яростного стука сестры. Он знал, что нужно дать себе время — мама не скупилась на философские наставления перед его отъездом, — чтобы прижиться, но внезапное отделение от чего-то большого и знакомого заставляло Майка чувствовать себя отрезанным не только от прежней жизни, но и от всего мира в принципе.       Отец не ворчал за завтраком, обедом и ужином, Нэнси не ругала его за беспорядок в комнате, Холли не просила рассказать ещё одну историю, мама не расспрашивала о школе, а рация молчала — она осталась в его старой комнате в одной из пыльных коробок, забытая, наверное, навсегда. Тишина пролезала в его барабанные перепонки и так оглушительно визжала, что Майк сросся с наушниками и музыкальным плеером, лишь бы услышать что-то помимо гробового молчания. Правда, пессимистичные тексты едва ли могли рассказать что-то новое, но Майк больше предпочитал напевать зазубренные наизусть строчки, нежели вслушиваться в каждый шорох за стенкой в попытках разобрать соседские вздохи.       В детстве он воспринимал всё вокруг как должное, не задумываясь всерьёз о том, что его ждёт, когда привычная обстановка и знакомые лица сменяется на нечто чужое и неизвестное. Маленький Майк наивно полагал, что всё для него важное останется рядом и во взрослой жизни, а теперь, вспоминая собственную глупость, он не смог сдержать фырканье. Так по-детски было думать, что ничего не изменится. В конце концов, он ведь не может вечно сидеть в подвале Уилеров со своими друзьями. Что-то должно меняться.       Разумеется, после переезда компания не забыла друг друга полностью, хотя перемены и ощущались. Телефонные звонки раз в пару недель были обязательны, а порой — очень редко — кто-то брал на себя тяжелейшую миссию собрать всех на каникулах. Тогда друзья обменивались накопившимися новостями из уже самостоятельной жизни, не замолкая часами, но Майк кожей чувствовал, как прочные узы, связывающие между собой всю шестёрку, ослабли, превратившись в личный клубок нитей для каждого. Они использовали в речи слова, которые он прежде от них не слышал, вскользь упоминали истории из рутины, частью которой Майк больше не являлся, и в одно мгновение он становился беспомощным малышом, не понимающим, о чём говорят взрослые вокруг.       Справедливости ради, Майк знал, что так случается и что это нормально, что изменения нормальны. Им больше не по пятнадцать и даже не по четырнадцать, чтобы делиться всякими бессмысленными мелочами или видеться каждый день, но и с этим знанием внутри не переставало протестующе покалывать.       Это нормально. С ними всё нормально. Просто Лукас больше не бежал к нему после очередного расставания с Макс — эти двое наконец-то нашли гармонию в своих отношениях, упаси Господи. Собственно, сама Макс перестала цепляться за каждый его промах, ей было всё равно, и это определённо к лучшему. Дастин не приходил с очередной научной затеей, вероятно, догадываясь, что Майк едва ли поймёт хоть слово, а Эл не нуждалась в нём во всех смыслах. Уилл не мялся перед ним, чтобы сбивчиво пересказать очередной кошмар. Уилл в целом Майку не звонил, и он его не винил, как и всех остальных — друзья детства остаются в детстве, когда приходит взросление, и это тоже нормально.       Ему следовало бы просто отпустить это, улететь белой голубкой в свободную взрослую жизнь и наслаждаться студенческими годами. Майк, между прочим, так и делал — по крайней мере, старался.       Понимание того, что что-то не так, пришло после первой же учебной недели. Он должен был бы завести новых интересных знакомых, с головой нырнуть в учебный процесс и прочувствовать все сладости студенческой жизни, как выражалась Нэнси, но эта самая жизнь оказалась не приторно-сладкой, как в подростковых фильмах, а какой-то пресной, с солёным привкусом. Задания казались Майку абсолютно бредовыми, обсуждения — поверхностными, а ребята с потока были другими. Или, вернее, это он был другим. Все, словно сговорившись, с самых первых дней точно знали, чего хотят, и так и горели созревшими, чётко продуманными идеями, пока Майк, слушая их воодушевлённые речи, мог только неловко кивать и мычать. У него-то в голове отложились одни фэнтезийные сюжеты, которые теперь казались слишком детскими и позорными, чтобы с кем-то поделиться.       С профессорами было ещё сложнее. Пылкий энтузиазм Майка, находивший выход хотя бы на парах, те категорично не оценили. В какой-то момент он даже заскучал по мистеру Кларку: тот не сухо рассказывал материал, а не боялся мыслить шире и отвечать на смелые вопросы.       — Вам, Уилер, стоило бы связать свою жизнь с точными науками, — говорили преподаватели все как один, не утруждая себя участием. — А здесь, будьте добры, работайте без лишних вопросов с тем, что вам дают.       Майку оставалось лишь сжать дрожащие пальцы в кулаки и заткнуться. Сердце в ушах било молотом, но под шепотки других студентов вся его уверенность постепенно стихала, пока он не остался наедине с этой мыслью — не стоило ли связать жизнь с чем-то другим. Не с литературой и языками, где его голос внезапно стал неуверенным и тихим, а чем-то иным. С чем, правда, с трудом представлялось.       Так его заветная мечта разбилась о суровую реальность. Это чувство не было новым, поскольку Майк привык разочаровываться, но какая-то искорка внутри медленно погасла. Как говорится, не надейся на лучшее — и не будешь огорчён. Будни превратились в тихую, медленную пытку, когда ты не замечаешь, что понедельник уже перетек в пятницу, холодильник опустел, а пыль на немытых полках скопилась толстым слоем.       Майк сбежал из Хокинса с отчаянием незрелого подростка, ищущего ответы на свои философские вопросы, и, только обосновавшись в Сиэтле, понял, что не найдёт на новом месте ни желанных ответов, ни успокоения. Он сам загнал себя в клетку ещё меньшую, чем прежняя, и теперь не имел права жаловаться — это просто часть взросления, всего лишь кризис, который настигает каждого годам так к двадцати, но рано или поздно отступает. Даже Нэнси украдкой рассказывала, что забирать документы из старого колледжа для поступления в новый было волнительно, и, пусть она не говорила этого напрямую, Майк откуда-то понимал, что за этим решением стояло нечто большее. Значит, думалось ему, и его эта гниль вскоре отпустит, нужно всего лишь подождать. Периодически где-то на краю сознания пробегали опасения, что, возможно, стоит последовать примеру сестры и советам профессоров, перевестись на другое направление, но что-то мёртвой хваткой удерживало Майка здесь и никак не отпускало. Да и куда идти?       Как оказалось, не отпустило. Со временем всё становилось только хуже. Окружающий мир постепенно отступал на всё более дальний план, а стена между ним и Майком возрастала. Невыносимо долгие годы — годы! — он просыпался с тихой надеждой, что вот, всё это было дурацким сном, и сейчас Майк окажется в лучшем, совсем другом месте, а не в его мрачной квартире, пронизанной одиноким гробовым молчанием. Где, правда, он не представлял, но, несомненно, есть место на этом свете, в котором было бы лучше, чем здесь и сейчас.       Когда он выпускался, встречи партии уже сократились до пары раз в год, а звонки растворились в новой взрослой рутине. Только Лукас каким-то чудом умудрился сохранить с ним связь, и они созванивались раз в две недели для обмена новостями. Вернее, Лукас делился новостями про их с Макс совместную жизнь, а Майк всё это комментировал, не находя ничего интересного, чтобы рассказать в ответ. С Эл они стабильно связывались чуть чаще — раз или два в неделю, но, как ему казалось, исключительно из жалости девушки.       Это хуже, чем Хокинс. Там всё ещё были друзья и не самая лучшая, но семья. Мысли не крутились вокруг курсовой, а, сосредоточившись на спасении мира, было легко отмахиваться от планов на будущее. Наконец, стоило ожидать, что рано или поздно Майк сорвётся: он набил рюкзак первой попавшейся парой вещей, чтобы рвануть обратно домой с тем же отчаянием, с каким когда-то давно уехал. Единственный выбор, который жизнь ему предоставила.       А сейчас, трясясь в салоне такси, Майк упорно не мог вспомнить, куда спустил последние пять лет своей жизни. Учёба по инерции, до дрожи раздражающая работа, никчёмная книга, страницы которой он последний год всё переписывал и переписывал, вечно недовольный результатом. А остальное? А приключения, о которых он мечтал в одиннадцать? А тусовки, новые знакомства, свобода в чужом дальнем городе, о которых он с осторожным интересом размышлял в четырнадцать? Ничего из того, что Майк придумывал себе о взрослении и о взрослой жизни, так и не произошло.       Он открыл глаза. Мелкие снежинки, кружась, медленно падали на стекло и тут же таяли. За окном мелькали знакомые улицы, и Майк сухо подмечал новые яркие вывески, сменившие старые простые названия. Даже до мозолей под глазницами знакомый «Melvald’s General Store» переименовался в какой-то идиотский супермаркет — он не успел разглядеть название. Почему-то все эти изменения подняли внутри волну возмущения: неужели никто действительно не понимает, что Хокинс просто нельзя менять? Неужели кроме Майка никто не осознаёт, что нельзя так издеваться над этим городком, по натуре своей не приспособленному к переменам?       Сложно назвать точную причину, по которой новый Хокинс вызвал такое отторжение. Это неизбежно случалось всякий раз, когда Майк набирался сил приехать на праздники, но сейчас ощущалось острее — может, потому что теперь Хокинс оказался единственным местом, куда ему осталось податься. Идея встречать Рождество в одиночку совсем не радовала, напиваться в своей полупустой кухне — тоже, да и у Карен возникли бы вопросы, так что Майк решил смириться со своей участью и послушно следовать течению. Как, впрочем, и в последние унылые годы.       В салоне фордика стоял плотный, душный воздух, а ароматизатор, покачивающийся на зеркале заднего вида, больше походил на освежитель воздуха. Судя по всему, водитель решил отомстить за свой испорченный коврик и оставил на радио волну с самыми противными рождественскими песнями, которые неизменно крутили каждый год. Было в этом и что-то успокаивающее: единственный знакомый элемент праздника сейчас служил Майку маленьким якорем в море воцарившегося безумия.       Таксист всё-таки не упустил возможности содрать с Майка лишние деньги, но тот даже не стал спорить. Всё внимание, когда машина остановилась, сосредоточилось на двухэтажном домике за окном, а пульс почему-то неприлично подскочил. Он сунул мужчине помятые купюры и, не удосужившись попрощаться, выскочил на улицу, сразу же корчась от перепада температур. Да, Майк действительно отвык от зим Индианы, даже несмотря на то, что температура едва ли опускалась заметно ниже сиэтлской. Возможно, это его память сбоит, но, кажется, в этом году морозы наступили раньше прежнего, и шапку точно стоило взять.       Перед ним расстелилась привычная картина: даже в это время года идеально ухоженный садик обрамлял бетонную дорожку, ведущую ко входу и присыпанную свежими белыми хлопьями. Семейство Уилеров не любило кричащие украшения к любому празднику, но, на удивление, сейчас здание нарядили скромными тёплыми гирляндами, гармонично сочетающимися с фонариками у двери. За время поездки уже успело стемнеть, и, помимо приятного уличного освещения, свет горел в окнах первого этажа. Значит, ждут. Или не ждут, а просто занимаются своей обычной рутиной. Майку смутно представились мама, хлопочущая у плиты или у туалетного столика, Тед, как обычно усевшийся в гостиной, и младшая сестра, может быть, занятая подготовкой к своей кампании.       Потребовалось сделать глубокий вдох, чтобы на ватных ногах двинуться ко входу по дорожке. Ещё несколько мгновений Майк медлил у двери, стараясь привести себя из раздражительно-печального состояния в нормальное и собранное. От усталости, конечно, получилось плохо, но он всё же набрался мужества зажать холодную кнопку звонка.       Долго ждать не пришлось. Спустя всего полминуты дверь распахнула Карен так резко, что Майк едва не получил в лицо, но успел вовремя отшатнуться. Мама предстала в своём обычном виде: розовый фартук, объёмная укладка без повода, полный макияж. С их последней встречи на её лбу и в уголках глаз залегли новые морщинки, и пусть седину Карен умело закрашивала, перемены в её возрасте всё же ощущались.       — Привет, мам…       Майк не успел договорить — та с объятиями кинулась ему на шею, ударяя в нос лакированными волосами и знакомыми ядрёными духами. Он вдохнул поглубже. Кажется, Карен ещё и в росте малость убавила. Или это Майк вырос?       — Мам, — выдавил он, неловко похлопав женщину по спине. — Мам, ты меня душишь.       — Ох, конечно, — опомнилась она, нехотя отстраняясь. — Прости, я так соскучилась. Как ты добрался? Проходи давай, не стой на пороге. Боги, Майк, где твоя шапка?       Только Майк ступил внутрь и открыл рот, чтобы ответить на непрерывный поток матери, как нечто чуть не сбило его с ног, и перед ним снова мелькнули светлые локоны. Голова уже кружилась от количества потрясений за последнюю минуту, но, угадав фигуру в своих руках, он просто не мог злиться и обнял девушку покрепче.       — Майк! — воскликнула энергичная Холли. — Почему ты так долго?       Когда сестра отошла на пару шагов назад, Майк увидел её широкую улыбку и сам невольно улыбнулся. Вот Холли действительно немного выросла: если ещё год назад та дотягивалась макушкой до его плеч, то теперь доставала до подбородка. Кажется, он начинает терять статус старшего брата. В отличие от наряженной Карен, она выбрала повседневное платьице и собрала волосы в простую косу.       — А ты попробуй слетать отсюда в Вашингтон. Неужели эти двое тебе так надоели, что ты соскучилась по брату?       Судя по строгому взгляду Карен, та шутку не оценила. Она положила руку на плечо дочери и настойчиво потянула назад, освобождая проход.       — Холли, дай брату перевести дух. Иди и накрой на стол, хорошо? — мама поучительно вклинилась, заглядывая Холли в лицо. — Майк, а ты раздевайся и поздоровайся с отцом.       Когда сестра удалилась на кухню, забавно хмурясь, а Карен последовала за ней, Майк наконец смог полностью осмотреть прихожую. Здесь мало что изменилось: всё те же крючки для верхней одежды, полки с идеально разложенными вещами, торшер, отбрасывающий привычное мягкое освещение. Один лишь горшок с каким-то тёмно-зелёным растением в углу он прежде не видел. Со всех сторон его окутали знакомые ароматы: дерева, ковров, аппетитного ужина, напомнившего, как сильно Майк на самом деле голоден.       Он наконец выдохнул, чувствуя, как опускаются напряжённые плечи, и кинул рюкзак куда-то в сторону. Куртку Майк небрежно отряхнул от капель растаявшего снега и повесил рядом с другими. От долгого перелёта ноги и шею ужасно ломило, но он всё-таки заставил себя не пойти прямо по лестнице в свою старую комнату, чтобы обессиленно завалиться на кровать, а свернул в гостиную, минуя кухню, откуда доносились неразборчивые обсуждения и звон посуды. Мама не уточнила, где ждёт отец, но этого и не требовалось. Тэд Уилер по своему обыкновению сидел в кресле перед телевизором, по которому, кажется, крутили новости.       — Привет, — неловко поздоровался Майк, и теперь в его голосе не было тех расслабленных ноток, как с Карен и Холли.       — Здравствуй, Майк, — сухо ответил отец, лишь на секунду оторвавшись от передачи и не удосужившись протянуть руку для приветствия.       Майк заставил себя подавить подступившее раздражение, не желая портить и без того трудный день. Он уселся на диван, игнорируя упирающуюся в зад пружину и неприятный дикторский голос в телевизоре, и прикрыл глаза. Похоже, до этого он даже не осознавал, насколько замёрз, и теперь щёки горели от внезапной смены температур, но, по крайней мере, онемевшие пальцы на руках и ногах начали постепенно согреваться. Разнеженный домашним уютом, Майк даже не находил в себе сил по-настоящему злиться на безучастие отца, от чего он непременно взорвался бы в любой другой день. Может, он действительно вымотался, а может, просто соскучился по этому месту.       Майк и не думал, что на самом деле тосковал по дому. Раньше он мысленно называл каждый визит сюда вынужденным, но сейчас напряжение внутри слишком заметно ослабло, и он позволил себе принять это чувство. Дом Уилеров, к которому он никогда не относился с такой теплотой, превратился в маленькое убежище в этом неправильно изменившемся городе. Нелюбовь родителей к новым технологиям и прогрессу, на которую маленький Майк фыркал и закатывал глаза, вдруг стала настолько болезненно знакомой, что внутри всё защемило от понимания.       Из сладкой полудрёмы его вырвал громкий голос матери, раздавшийся из соседней комнаты.       — Ужинать! — коротко уведомила она.       Майк с большим трудом заставил себя разлепить глаза, а с ещё большим — подняться с дивана на ноющих ногах. Хотелось просто упасть обратно и проспать в нагретой отоплением гостиной добрых семь часов, но пустой желудок протестовал чересчур бурно, чтобы продолжать не обращать внимания. Тед за его спиной тоже встал, кряхтя, со своего просиженного местечка с характерным скрипом.       От пропитавших кухню запахов закружилась голова. Карен и Холли расстарались с немаленьким размахом: на длинном дубовом столе теснились тарелки с супом чаудер, запеканкой, мясом, чёрным и белым хлебом. Майк тяжело сглотнул скопившуюся во рту слюну и двинулся к ближайшему свободному стулу, стараясь выглядеть не слишком оголодавшим. Шутка о том, что такого количества блюд на четверых будет многовато, застыла в горле, потому что он сам готов был наброситься на еду и съесть сверх своей положенной ещё одну, нет, две лишних порции.       Майк уселся напротив отца, рядом с ним — сестра, напротив матери. Ужин начался в тишине, но его, жадно отламывающего от своей запеканки кусок побольше, такой расклад вполне устраивал. Несмотря на то, что язык сразу неприятно обожгло, он едва не застонал от нахлынувших вкусов. В самостоятельной жизни Майк едва ли мог приготовить нечто хотя бы приблизительно похожее, ограничиваясь доставкой и простыми рецептами — и то, у него вечно что-нибудь да подгорало, недожаривалось, пересаливалось или вовсе не имело вкуса. Он так потерялся в своих бедах, что совсем забыл, как восхитительна мамина еда. По животу разлилось блаженное тепло, и тот тихо заурчал, заставляя краснеющего Майка уткнуться в тарелку.       — Как ты добрался, Майк? Как дорога? — дежурно поинтересовалась Карен, прерывая воцарившееся молчание.       Майк промычал что-то неразборчивое с кусочком батата во рту.       — С набитым ртом не говорят. Манеры, — вмешался Тед.       В ответ он едва не закатил глаза, но всё-таки сдержался. В этом доме никогда не прекратят так разговаривать, словно ему до сих пор двенадцать. Майк быстро сглотнул и запил апельсиновым соком, стакан которого так кстати возник под рукой.       — Нормально. Рейс ненадолго задержали из-за снегопада.       — А как там в Сиэтле? — продолжала мама.       — Ничего нового, — честно ответил он, вновь с набитым ртом.       — Ты не прилетел на День благодарения, — вдруг вспомнил отец.       Майк поёжился от напоминания, уже без стеснения морщась. Он действительно не прилетел — как и на половину праздников, на которые, в общем-то, можно было бы навестить семью, но он продолжал держаться за своё место в Сиэтле как утопающий за спасательный круг и всё с той же неохотой допускал мысли о возвращении в Хокинс.       Карен оценила эту ветвь беседы не лучше. Нахмурившись, она подложила мужу ещё мяса и на корню обрубила назревающий конфликт:       — Тед, мы это уже обсуждали. У него своя жизнь и нет возможности прилетать, когда вздумается. Ешь, мясо стынет.       Майк, наверное, никогда не чувствовал себя настолько благодарным маме. Вместе с тем он не мог не ощутить резкий укол вины, ведь теперь стало ясно, что Карен искренне верила в его отговорки и не только с пониманием относилась ко всем тем случаям, когда Майк небрежно отмахивался от приглашений домой, но и защищала его выбор перед Тедом. А, может, она всё понимала и всё равно не злилась, и этот вариант звучал ещё хуже предыдущего.       Ужинать продолжили в тишине. Холли убежала наверх первая, прикончив свою порцию в рекордное время, но Майк не мог её осуждать — в её возрасте он сам терпеть не мог завтраки, обеды и ужины в кругу семьи. Да и сейчас мало что поменялось. После Холли в гостиную удалился отец, не поблагодарив Карен за ужин, и Майк остался на кухне наедине с матерью, которая принялась загружать грязную посуду в раковину, а остатки еды — в холодильник.       Майк зачерпнул из кастрюли два половника супа и на мгновение замер, прежде чем взяться за ложку. Сколько он не ел мамин чаудер? Два года, не меньше. А ведь в детстве он обожал его и даже задерживался за столом подольше, чтобы отхватить лишнюю тарелку. Правда, Карен готовила его невыносимо редко, только по особым случаям — на праздники или если замечала, что Майк молчаливее обычного, — так что каждый раз он с нетерпением ждал следующего такого случая. Сейчас Майк понимает, что, возможно, всё это делалось нарочно.       Нежные сливки таяли на языке, и Майк на мгновение замер с ложкой во рту, перед тем как снова опустить её в тарелку. Вторая далась тяжелее, третья — ещё тяжелее, но не от сытости. Каждая ложка мучительно откатывала его на год назад, и ещё на годик, и ещё. Два года назад Майк ел этот суп, кажется, на день рождения Холли, три года назад Карен приготовила его на День независимости, а пять лет назад — за день до того, как Майк уехал. А за этим ещё длинный список дат: от его собственного семнадцатого дня рождения до первой отметки «отлично», заработанной в начальной школе.       Майк медленно ел суп, при этом сверля его таким взглядом, будто тот лично его оскорбил. Настолько медленно, что, когда на дне тарелки осталась всего пара ложек, Карен уже расправилась с половиной посуды и повернулась к столу, чтобы, наверное, забрать другие тарелки, но так и замерла, остановившись взглядом на сыне. Выражение её лица сменилось с нейтрального на встревоженно-задумчивое.       — Милый, ты весь бледный. С супом что-то не так? — обеспокоилась она.       Майк, будто очнувшись ото сна, замотал головой и склонился над столом, быстро приканчивая остатки чаудера.       — Нет, нет, всё отлично. Спасибо, очень вкусно, — отозвался он, протягивая матери опустевшую тарелку. Та смотрела на него нечитаемым взглядом ещё пару секунд, но допытывать не стала и, с тихим вздохом ласково потрепав по плечу, вновь отвернулась к раковине с тарелкой в руках.       — Ну ладно. Не забудь поблагодарить сестру, она тоже старалась. Бельё в твоей комнате уже готово, можешь идти отдыхать. Я знаю, что ты устал.       Но Майк уже не слушал. Он смотрел на хлопочущую фигуру Карен, на завязки её фартука, так и не сменившегося за последние пять лет, и чувствовал, как вместе с теплом — совсем не от супа — в груди оседает нечто, от которого он так упорно прятался. Слова сорвались сами, необдуманно, потому что, подумай Майк хоть секунду, он не стал бы ничего говорить.       — Мам, — начал он так тихо, что шум воды из-под крана мог заглушить его голос. — Я скучаю.       Майк не стал уточнять, по чему именно он скучает: по ней, семье, дому, Хокинсу или чему-то другому, — но Карен, кажется, поняла всё без слов.       — Ох, Майк, — она вздохнула тем самым голосом, которым успокаивала сына в детстве, и тут же опустилась на стул рядом, вытирая мокрые руки небольшим полотенцем. — Я знаю.       На губах матери расцвела печальная понимающая улыбка. Майк не хотел думать, что она знает и понимает. В глазах предательски защипало, и он, нахмурившись, опустил взгляд, чтобы быстро проморгаться. Нет уж, заканчивать вечер слезами на кухне он точно не собирается.       Но прежде чем он успел обругать себя, мама уже склонилась вперёд и потянула Майка на себя за плечи. Это объятие было не таким, как на пороге: не быстрым и внезапным, а тихим, успокаивающим, с поглаживаниями по напряжённой спине.       — Это нормально, — прошептала Карен, и Майк не понял, о чем она говорит, но позволил себе обессиленно выдохнуть ей в плечо. — Я знаю, Майк.       Вдруг шум телевизора из гостиной и настоявшиеся на кухне запахи поугасли, и Майк обнаружил, что опять стал четырнадцатилетним мальчиком, который не мог пойти за утешением никуда, кроме объятий матери. Ни тогда, ни сейчас он не осмелился бы произнести вслух то, что висело на душе тяжёлым грузом, но сколько бы ему ни было лет, жизнь в конце концов приводила Майка сюда.       Он не позволил себе эту слабость дольше пары минут. Спохватившись, что, вообще-то, взрослому мужчине не подобает вести себя как подросток, Майк неспеша отстранился, не поднимая взгляд. Стыд нахлынул вместе с осознанием, что он почти расплакался перед Карен из-за обычного супа — действительно безумный день!       — Спасибо, — сдавленно прошептал он, быстро утирая скопившуюся в уголках глаз влагу.       Майк выпрямился и неловко оглядел комнату в поисках того, за что можно зацепиться, чтобы увести разговор в более непринуждённое русло. Едва ли он будет хорошим помощником в уборке, но, зная нелюбовь Теда к любому труду, в доме должно найтись какое-нибудь залежавшееся задание.       — Может, с чем-нибудь помочь? Ещё слишком рано, чтобы идти отдыхать.       Карен посмотрела на него со смесью недоверия и удивления, и такая реакция была вполне понятна: Майк не только валился с ног всего час назад, но и никогда раньше не рвался работать без особой необходимости.       — Ты уверен? Нет ничего срочного, а ты наверняка устал после перелёта.       Когда Майк уверенно кивнул, она, скрестив руки на груди, также осмотрела кухню, видимо, в поиске чего-то, что можно доверить Майку без непоправимых последствий. Спустя полминуты Карен остановилась на проходе в коридор, и он уже подумал, что его всё-таки отправят восвояси, но та вдруг сказала:       — В гостиной лежат книги, я всё забываю их вернуть. Библиотека работает до восьми, но, думаю, ты успеешь, если выйдешь сейчас.       Майк с облегчением выдохнул и снова кивнул, но уже поживее и с энтузиазмом подскочил в гостиную. Обойдя комнату, он действительно нашёл на тумбе аккуратную стопку книг, уже завёрнутую в пакет. Схватив пакет и брошенный рядом мамин читательский билет, Майк, в спешке натянув ботинки и до сих пор влажную куртку, покинул дом, пока Карен не вспомнила про отсутствие у него шапки.       

***

      Библиотека находилась в самом центре города, а это значит, что Майку предстояла долгая прогулка. Хотя, возможно, это именно то, что ему так нужно после эмоционально насыщенного вечера: свежий воздух, вечерние огоньки, ленивые хлопья снега, прохладный ветер. Если все соседи уже который год подряд выставляли всё те же фигуры Санты и снеговиков, то ближе к центру заиграло разнообразие ярких витрин новых лавочек, украшенных цветными гирляндами, и деревьев, увешанных шарами, оленями и прочими рождественскими игрушками.       Майк не смог игнорировать мысль, что всё действительно изменилось. Даже на исхоженных до рваной подошвы и изъезженных до сдувшихся велосипедных шин улочках теснились и ломились новые вырвиглазные магазинчики с такими нелепыми названиями, которые даже он со своей фантазией не смог бы придумать. И всё это было так похоже на большой Сиэтл, может, на оживлённый Нью-Йорк, но не похоже на Хокинс — скромный, тихий, когда-то знакомый, что в голове мелькали сомнения, действительно ли он вернулся туда.       Майк не заметил, как преодолел свой путь и оказался возле библиотеки. Прежняя библиотекарша, ворчливая женщина пожилых лет, сменилась неопытной девушкой помоложе, и он задался вопросом, ушла ли та старая, знакомая, предсказуемая библиотекарша на пенсию или случилось с ней что-то похуже.       Майк даже увидел несколько знакомых лиц — вернее, теперь уже не знакомых, а изменившихся, постаревших или возмужавших, сменивших скучную тусклую одежду на новую пёструю, — но подходить не стал, не найдя в себе не только сил, но и желания на неловкий короткий диалог, который точно оставил бы неприятный осадок у обоих собеседников. Интересно, а подойди он, узнали бы его? Узнали бы в нём того Майка Уилера, которого пять лет назад как ветром сдуло? Узнали бы в нём того Майка Уилера, подростка с вечно недовольным лицом? Майк подумал, что узнали бы — в конце концов, он, кажется, единственный, кто в этом безумии остался таким же, как раньше.       Майк…       — Майк! — окликнули его в четвёртый раз, и он наконец замер.       Голос показался смутно знакомым — похоже, кто-то из старых приятелей всё-таки его узнал. Прищурившись в вечерней темноте, он быстро повернулся направо, налево, вертя лохматой макушкой в поисках кого-то неизвестного, а, не найдя никого, уж было решил, что звали какого-то другого Майка, но обернулся для уверенности.       И, видят боги, его сердце остановилось.       Человек перед ним, несомненно, изменился: он немного вытянулся в росте и стал шире в плечах, детская припухлость ушла с щёк, сменившись зрелыми мужскими углами, а стрижка — эта стрижка! — стала небрежнее, более рваной, но Майк не мог не узнать в юноше Уилла Байерса.       — Привет, — тихо выдохнул Уилл, и вместе со словами из его рта вырвалось облачко пара.