Голод

«С дядями ментами спорить не с руки,

Поостерегайтесь, право, мужики.

В башню полицейскую увезут свою,

Будут очень трепетно брать там интервью»

Мягкая трель звенящих бокалов переливается в искристом шипении шампанского. После обмена клятвами, кольцами и трогательного — даже Ривай не мог отрицать — поцелуя, раздался бурный всплеск аплодисментов. Аккерман скривился сильно меньше обычного — все-таки этикет. — Поздравляю, — почти вымученно, но искренне выдал он Смиту, когда подошла его очередь пожимать руку, выдавать порцию сопливых напутственных речей и расцеловывать щеки новобрачных. Ривай сделал только первый пункт из этого списка. — Не тушуйся. Сейчас мое время поджимать губы и недовольно зыркать на благоверную, не отбирай мою славу, — басисто рассмеялся Эрвин, сжимая Ривая в крепких объятиях и уничтожая любое понятие социальной дистанции и личных границ. — Ханджи будет хорошей женой. Не обижай ее, что ли, — брюнет закатил глаза, но похлопал ладонью по лопатке товарища. Стоило ему вырваться из плена цепких лапищ, как упомянутый ураган смел его в любовных ласках. — Ты такой милый, Ривай. Я даже почти поверила, — пропела Ханджи, обтираясь щекой об его волосы, словно мартовская кошка о дверной косяк. — Сейчас передумаю играть роль хорошего человека и подарок не подарю, — фыркнул мужчина, бесцеремонно отталкивая подругу. Та лишь шире улыбнулась. — Я думала, после ужина? — Есть — не срать, можно подождать, — беззлобно выдал он, краем глаза отмечая, как блеснули узнаванием глаза Эрвина. Их любимые пенитенциарные прибаутки. Ривай кивнул, не глядя, на коробку чуть поодаль. Смит послушно засеменил за любимой, Ривай, словно привязанный узник, плелся следом. — Шахматы, — довольно протянул Эрвин, поправляя запонку в рукаве рубашки, торчащем из-под пиджака. Что ни говори, а подлецу все к лицу. Блондин елейно-бережно потянул за небольшую ручку деревянного короба, верхняя грань которого была разукрашена черными квадратиками в шахматном порядке, призванная служить игральной доской. В ящике лежали резные фигурки на круглом основании с бильярдным сукном. Эрвин достал одну из них — грудастая конвоирша со светлым пучком волос, в пародийно бесстыдной полосатой майке и с пилоткой на голове держала в руке связку наручников. — На Леонхард похожа, — задумчиво протянул. Ханджи закивала, обскакивая мужа со всех сторон, пытаясь допрыгнуть до его плеча, чтобы рассмотреть фигурку. — С нее и рисовал, — хмыкнул Ривай, доставая другую фигурку. — А это Кирштайн. Ханджи расхохоталась. Если Энни досталась должность ладьи, то второй конвоир выступал в роли коня. — Сам делал? — если Эрвин и удивился, то лишь слегка. Выдала его только чуть приподнявшаяся густая бровь. Ривай потянулся за сигаретами. — Долго ли умеючи, — хмыкнул он, в кои-то веки мысленно благодаря Ханджи за ее странные романтические затеи, поскольку свадебная церемония на улице («ну это же так романтично — на фоне заката!») позволяла ему почти беспрепятственно закуривать на каждом приторном моменте. — Это так, шлыга для приличия. В конверте основной подарок. Сами выберете, что надо для семейной жизни. — Я уже могу сказать, что мне надо. Отойдем? — неожиданно посерьезнела Ханджи. Ривай взглянул на ее супруга, но тот недоуменно пожал плечами и отправился героически отстаивать волну счастливых гостей, жаждавших хоть минуту внимания молодоженов в свой адрес. Экс-Зое уже подхватила его под локоть и потащила в сторону, так быстро, что чуть сигарета не потухла. Замерев, она оглянулась на занятого мужа и выхватила ее из рук товарища, быстро делая две затяжки, а затем вернула на место. — Эрвин негодует, когда я тянусь к зажигалке, — гоготнула женщина, поправляя съехавшие очки. — Говорит, в путешествии во время медового месяца надо постараться заделать ребенка, а для него нужно бросать за полгода как. — Ссышь, когда страшно? — оскаливается Ривай, послушно вытягивая еще одну сигарету из пачки. — Безумно, — выдохнула подруга, растеряв свой привычный веселый нрав. Глаза за линзами очков беспокойно забегали, пока она склонилась над огоньком зажигалки. — Как подумаю, что скоро пузатая стану ходить… а еще роды. Прикинь, какой кабан из меня вылезет, если от Эрвина гены возьмет. А потом года два-три не спать ночами. — Два года — не так уж много, — Ривай с легкой улыбкой наблюдал, как женщина, словно подросток, воровато оглядывается в поисках благоверного, а потом быстро присасывается к фильтру. — Да и нормально все будет. Двадцатку отмахала же с психами всякими. — Да в том и дело. Мне уже тридцать девять, — женщина невесело ухмыльнулась. — Боюсь, как бы силушек хватило. — Сами виноваты, что столько прождали. Еще бы под шестьдесят свадебку сыграли. Знакомы же с пеленок почти, еще в восемнадцать могли бы пожениться и мозги не ебать. — Ты же знаешь, — она устало вздыхает и неэлегантно плюхается на траву, совершенно забыв о девственно белом платье. Пальцами наощупь находит заколку с фатой и вынимает ее из прически, слегка разминая кожу головы с блаженным стоном. — Эрвин хотел сначала до сержанта дослужиться, а я до коэффицента. Да и ребенка рожать во всей этой суматохе… плюс пенсия стабильнее, чем прибыль с мойки. Быть родителем довольно затратно. — Зарплату урежете — уволюсь, — бесстрастно отзывается Ривай. Не уволится. Они оба это понимают. Во-первых, некуда ему больше идти. Во-вторых, слишком он уважает чету Смитов. — На тебе и держимся, — хмыкает Ханджи. — Метнись за бутылочкой, а? — А гости? — мужчина оглядывает ее, развалившуюся на газоне и уставившуюся в закатный горизонт, и за минуту успевает принести бутылку виски и два стакана, пока она раздумывает над ответом. Эрвин сталкивается с ним взглядами, но ничего не делает, лишь дергает губами в слабой улыбке. Ривай слышит за спиной «мама, не переживайте, поговорят и придут, садитесь уже». Даже удивительно, насколько Смит доверяет ему — свою жену, бизнес, жизнь. Аккерман ставит стаканы на траву и наполняет каждый. Они лениво чокаются. В ее глазах танцуют розовые блики солнечных лучей. — А черт с ними, с гостями, — невпопад говорит Ханджи. — Я что хотела… две просьбы есть. В качестве подарка. — Много хочешь, — хмыкает он, полоща рот спиртным. — Не откупишься. — В общем, — игнорируя его слова, начинает она, — первое: будешь крестным отцом. Ривай не удивляется. Только переводит взгляд на безумную толпу, которая успокоилась, лишь когда их рты заткнули горячими блюдами. — Ребенок еще даже не зачат, а его уже ненавидят. — Не шути так, — огрызается она скорее ради приличия. Ханджи знает, что он согласен. — Второе… И Ривай заинтересованно смотрит на нее, потому как Ханджи не имеет в своем человеческом существе функции смущения по определению, однако именно это она сейчас и делает. — Ну? — подталкивает он. Женщина отмахивается от него, как от назойливого комара, но снова алеет и прикусывает губу. — Короче, есть традиция такая… — Началось. — Послушай, а! Свидетель и свидетельница на свадьбе молодоженов должны переспать, чтобы брак их друзей был долгим и счастливым. И я знаю, что ты об этом думаешь, — злобно сверкнула она глазами, видя, как Ривай уже собрался открыть рот и выдать что-то очень язвительное, — но это правда работает! — Тебе-то откуда знать? — его бровь сама собой взлетела вверх, потому что Ханджи, то ли от алкоголя, то ли от сомнительного содержания диалога, раскраснелась как грешница в церкви и принялась обмахивать лицо руками. — Ну… начальника отряда помнишь? Майк Захариус. Вон он, — она неопределенно кивнула в сторону толпы и плеснула в стакан еще виски, пока Ривай медленно оглядывал гостей и задумчиво кивал. — Он когда женился, я была свидетельницей. А у Нанабы, жены его, свидетелем был Моблит. Ривай издал надменное «пф». За восемь лет знакомства с Ханджи он слышал историю о Моблите кучу раз — какой тот козел, мудак, не перезвонил и прочее. Только вот Аккерман не славился любовью к женским сплетням, а потому слушал подругу в пол уха на этих моментах ее рассказов о жизни, и не знал, что переспали они на свадьбе сотрудника воспитательной службы. — И, короче, — она сделала хороший глоток, издала забавное рычание и помотала головой, щурясь, — так мой цветочек Моблит и сорвал, козел. Эрвин, кстати, тоже на той свадьбе был. Не знаю, понял ли, что мы делали в толчке, но потом он меня красную и растрепанную отпаивал. А Моблит пошел танцевать с подружками Нанабы. — Очень увлекательно. Я тут каким хером вписан? — Ривай уже был готов снова потянуться к пачке сигарет, так он был взвинчен спонтанностью подруги. — Так ты ведь свидетель со стороны Эрвина. А с моей стороны тоже кое-кто есть, — она пошло подергала бровями вверх-вниз и получила лишь недовольное цыканье. — Баб не ебу. — У меня свидетель, не свидетельница. Стало немного интереснее, но Ривай старательно виду не подавал. Зная Ханджи, вряд ли это может быть кто-то стоящий. В конце концов, она же дружила с ним, с Риваем. — Нет. — Ты хоть посмотри, от чего отказываешься. Она указала куда-то влево от алтаря, который Ривай вместе с Эрвином сами устанавливали буквально вчера. Там стояла группа людей, но из всех выделялся один. Цепкий взгляд серых глаз уперся в длинноногого, едва смуглого парня с зализанными лаком каштановыми волосами, ядовитыми глазами и ахуенной задницей. Он улыбался в лучших традициях диснеевских принцесс, разве что птички не щебетали в округе, и разговаривал, постоянно кивая. Он был в идеально вылизанном смокинге со светло-розовым галстуком, за который хотелось схватить на манер собачьего поводка, и притянуть к себе. И, блять, в одной перчатке на правой руке, как ебаный Майкл Джексон. А-ху-еть. — Это Эрен. Ассистент мой. Отец его — владелец сети частных клиник, в одной из которых я работаю. Там, на самом деле, сложно все… — Нет, — Ривай мог гордиться собой, потому что его голос даже почти не дрогнул, пока взгляд жадно облизывал изгибы молодого тела. В том, что парень моложе, Ривай даже не сомневался. — Ну почему? — Ханджи превратилась в жалостливого спаниеля, трущегося мокрым носом о хозяйскую ногу и мерцающего бездонными печальными глазами. — Не верю, что он гей. Зое — теперь уже Смит — весело хихикнула и вскочила с травы, оттряхая зад от грязи и подхватывая товарища под руку. — Пойди да узнай. Но, скажу тебе по-секрету, я никогда не видела такого безразличия на лице при осмотре сисек симпатичных пациенток, — доверительно сообщила она. — А нахуя вы сиськи рассматриваете? — Так а стетоскопом послушать? Я когда это заметила, пару раз специально его заставляла, просто чтобы проверить. Ни в какую. Стоило им приблизиться, и Эрвин подорвался к своей благоверной, как сайгак. — Все хорошо, дорогая? — с едва заметным волнением спросил он. Ривай сдержал саркастичные комментарии. Смит уже, поди, надумал всякого. Еще вчера, на мальчишнике, пока Оруо и Эрд совали купюры в трусы стриптизерши, они, как в жопу ужаленные голубой пчелой, сидели на кожаном диване клуба и сквозь музыку обсуждали переживания Эрвина. Тот едва не плакал, рассказывая, как сильно любит Ханджи и как боится, что не оправдает ее ожидания — про семью, домик у озера и ебаную американскую мечту. И плевать ему было, что живут они в Германии. — Да, Смитти. Вспоминали былое с Риваем, а то я мандражировала. Какая искусная лгунья. Хорошо, что такие люди, как Ханджи, головой ударенные, но верные — а то с ее актерским талантом только мужу и изменять. А Ривай не знает, что будет с ним, если пара расстанется. — Ничего. Пойдем к маме, а то она меня сейчас порвет на части. Думает, что я тебя уже обидеть успел. Ривай, идешь? — Семейные разборки — это без меня, — лениво пробормотал Аккерман. Ханджи оглянулась, кинула на него пристальный взгляд, явно пытаясь что-то молчаливо донести, но, пока она не успела начать моргать азбукой морзе, Эрвин ее уже уволок. Ривай облегченно выдохнул. Он посмотрел на часы в надежде, что скоро сможет слинять, не нарушая этикет. Смиты ждали от него галантности, как от английской королевы, чтоб их. Эрвин даже предварительный урок по столовым приборам устроил, чтобы Ривай правильно ел улиток и не заработал при этом осуждающих взглядов разношерстного семейства. Родственники Эрвина и Ханджи не понимали, почему их дети, выходцы из полицейской академии, добропорядочные граждане страны и почетные носители воинских званий, водят дружбу с хмурым уголовником. Всем им, в общем-то, плевать было на это, но в день свадьбы не хотелось разбивать тонкий лед прохладного нейтралитета. Отец Эрвина чуть в обморок не свалился, когда сын сообщил ему, кто станет свидетелем. Благо, он решил, что от сына отказываться уже поздно, и, поджимая губы, стерпел. Ривая это все не очень трогало. Его друзья — люди взрослые, разберутся, с кем общаться и как об этом сообщать своей семье. Наверное, будь он отцом, то тоже не желал бы своему отродью подобных товарищей, но хорошо, что никто никогда этого не узнает. Он лениво наблюдал за тем, как Энни и Жан обступили какую-то темноволосую девчонку. «Как псы» — подумалось ему. Он мысленно окрестил их также, когда увидел впервые. Леонхард показалась ему нелюдимой сукой, так что они довольно быстро поладили, похожие в темпераментах и взглядах на этот мир. Взятки она, конечно, не брала, зато обеспечивала ему недолгие свободные прогулки без пристального надзора и закрывала глаза на незначительного содержания тайники при обыске камеры. Зато с Жаном у них была «задушевная любовь». Со стороны Ривая — регулярные поставки абиссинского налога в виде пары хрустящих купюр, а от Жана — хорошие комнаты для свиданий, бесперебойное поступление сигарет в аккермановскую камеру и дополнительные минуты в душе. И жизнь хороша, и жить хорошо. Энни заметила его блуждающий взор и коротко кивнула. Ривай отсалютовал ладонью, с которой держал сигарету. Блондинка что-то шепнула Кирштайну, и тот, довольный как слон, побрел в его сторону. Аккерман закатил глаза. — Вот вроде откинулся, а лица те же, — вместо приветствия выдал Ривай. Жан захохотал. — Да ладно, Аккерман, кто старое помянет… — Так ведь два года всего прошло. — И точно. Без тебя скучно стало. Энни не говорит, но скучает. У вас был замечательный союз молчаливых стервятников. В другой жизни с такой мордой ты бы отлично сошел за надзирателя. — Упаси бог, — хмыкнул он. Кирштайн ожидаемо рассмеялся, но затих, когда начались тосты. — А ты пару слов сказать не планируешь? — А мне что говорить… я только анекдоты знаю. — Обожаю анекдоты, — возбужденно вздыхает кто-то между ними. Ривай по инерции отшатывается — ненавидит, когда сзади подкрадываются — и едва удерживает себя от того, чтобы прописать внезапно появившемуся с локтя. Но замирает, потому как в высокой, подтянутой фигуре узнает классную задницу и правильное, смазливое лицо. — Я Эрен, — с дружелюбием Матери Терезы оповещает пацан, протягивая руку. Жан рядом закатывает глаза и едва не фыркает. — Только придурков тут не хватало. — Я также сестре сказал, когда ты от нее наконец отошел, — не теряя лица ответил Эрен, продолжая держать руку. Ривай чувствует себя как минимум Нео, уклоняющимся от пули, ибо такое слоумо бывает только в фильме. — В перчатке руки не жмут, — нравоучительно хмыкает Ривай, и весь задорный блеск из изумрудный глаз пропадает, сменяясь каким-то подозрительным страхом. — Ой, вы правы. Прошу меня простить, — но аксессуар не снимает, просто отводит руку за спину. — Так про что анекдот? — Про работу мою, — неожиданно покладисто отвечает Жан, и Эрен приподнимает бровь. Ривай тоже очень хочет, но силами держит лицо. Кирштайн только что, намеренно или случайно, спас его от необходимости объяснять контекст. — Расскажете? — зеленоглазый как будто специально игнорирует наличие третьего в их сомнительной компании. Аккерман хмыкает. — Заключенного ведут на расстрел. Он вздыхает: «Ну и мерзкая же погода». Конвоир: «Тебе-то чего вздыхать? Нам вон еще обратно идти». Жан ловит приступ неподдельной истерики, хотя, Ривай уверен, этот бородатый баян он слышал уже раз пятьсот. Эрен только снова начинает улыбаться и прикусывает губу. Ривай теряется. Как малолетка, как запуганный щенок, как аквариумная рыбка при виде огромного человека — он не смотрит на Эрена, не знает, что говорить и делать. — Жан, — Эрен обращается к нему, но взгляд его по-прежнему обращен на Аккермана. — Там Микаса в компании Энни скоро переосмыслит, так ли ей нравятся мужчины. Ты бы внимательней был. Кирштайн резко выпрямляется по струнке, словно с колом в заднице, и впивается взглядом в свою, как предполагает Ривай, обожаемую — хмурую девочку с темными волосами в простеньком черном платье. И правда, Леонхард с нее разве что пылинки не сдувает. Ривай даже сомневается, не подменили ли Энни. — Блять, — шикает Жан и улетает на крыльях ревности в их сторону. Повисает гнетущее молчание — как минимум, Ривая оно гнетет. Становится еще хуже, когда под пьяные вопли и женский скулеж раздаются первые ноты вальса. — Вы ведь свидетель Эрвина? Я его, правда, не слишком хорошо знаю. Пару раз покурить выходили, когда он приходил встретить Ханджи после работы. — Ты куришь? — Ривай цепляется за тему, как за спасательную соломинку, и тянется за сигаретами. Эрен неловко пожимает плечами и демонстрирует ему чудо инженерной мысли — электронную сигарету с, наверняка, сладким химозным вкусом. — Гадость, — почти рычит, зажимая сигарету в зубах и рыская по карманам в поиске зажигалки. — Странно, но почему-то я ожидал, что вы именно это и скажете, — паршивец делает затяжку под стальным взором и даже не морщится. Привык быть в центре внимания, умеет держать марку. Ривай почти завидует. — Вы давно знакомы с Эрвином и Ханджи? — Слишком. Эрен еще какое-то время вглядывается в лицо мужчины в ожидании продолжения, но, поняв, что его не последует, принимается гипнотизировать вальсирующих молодоженов. — Информативно. Звать на танец не стану, что-то мне подсказывает, что вы не танцуете. — Да ты ебаный экстрасенс. — Экстра-секс, — поправляет его Эрен. Ривай ждет, что тот рассмеется над собственным каламбуром, но пацан упрямо смотрит вперед, словно и не озвучивал попытки пошутить. — Даже так, — нарочито довольно тянет Ривай. — На слово не верю. — Проверьте, — Эрен выдыхает это слишком быстро, словно только этого и ждал. Ривай замирает. «Ладно, Ханджи» — думает он. «Так и быть, сделаю тебе подарок на свадьбу. Живите долго и счастливо, чтоб его». Он без лишних слов хватает парня за локоть и тащит на летнюю веранду. В сгущающемся сумраке начинают виднеться звезды и луна — действительно, романтика. Он уже второй раз за вечер благодарит Ханджи за выбор свадебной площадки, потому что веранда крытая, на окнах есть плотные шторы, а дверь не прозрачная. Здесь пахнет нагретым солнцем деревом, костром — как позже выяснится, у одной из стен располагается камин, — и дорогим уютом. В полутьме не видно дальше своего носа — шторы уже предусмотрительно плотно задернуты, а источник света лишь один — одинокая зеленая настольная лампа на журнальном столике рядом с диванчиком. Ривай с огромными усилиями сохраняет ясность ума, чтобы закрыть защелку на двери, потому что его уже засасывает во всех смыслах молодой и разгоряченный внезапно обретенный любовник. Эрен целует, как перед смертью — рыскает языком у него во рту, словно что-то выискивая, проводит по ровному ряду зубов и начинает обсасывать его, Ривая, язык. Член в штанах ожидаемо дергается от таких действий. Ривай все-таки исполняет свою девиантную мечту и наматывает лососевый галстук на кулак, притягивая ближе. Пацан почти повисает на нем, но лишь пуще стонет — сердце заходится галопом в ритм его вздохов, и это намного эротичнее, чем ебаный вальс. Не передать, каких усилий ему стоит оторваться от влажного, горячего рта, но мужчине все же удается на секунду отвлечься, чтобы прицениться к расположению пуговиц на рубашке партнера. Он честно пытается быть цивилизованным человеком, но на третьей уже сдается — рвет ее к чертям. Эрен лишь начинает возбужденно подрагивать. — Ты девственник? — выдыхает в жаркие губы, мысленно молясь, что услышит «нет», потому что воли не хватит на бережное обращение с нетраханной жопой. Эрен явно был послан с небес, потому что пьяно качает головой в отрицании и издает протяжный стон, когда ладонь Ривая жестко шлепает по обтянутой брюками ягодицам. — Отсосешь? — новый вопрос, новый греющий душу беззвучный ответ. Ривай не знает, что с ним происходит. Однодневные связи никогда не вызывали такого трепета, а оральный секс воспринимался как рождественский подарок, ибо редко с кем ему было не противно заниматься подобным. Но в глазах Эрена он видел подозрительный блеск, недвусмысленно намекающий на потребности мальца. Рыбак рыбака видит издалека — внутреннее нутро, которое располагалось где-то рядом с барахлящим гей-радаром, кричало, что ему, Аккерману, еще много секретов предстоит раскрыть. Ривай решает поддаться — кто знает, а вдруг прокатит. Он отходит от Эрена и усаживается на стоящий поодаль диван, раздвигает ноги и смотрит. Смотрит. Ждет. Лизнув томным взглядом потемневших глаз, Эрен, не отходя с места, оседает на пол и встает на самые эротичные в жизни Ривая четвереньки. Как же хорошо он смотрелся, стоя на коленях — Аккерман даже немного пожалел, что люди развились до прямохождения. Многое упустили. Эрен двигается медленно под пристальным взором металлических глаз, ползет, едва перебирая путающимися конечностями, но с курса не сбивается и действует решительно. Он останавливается, когда его лицо почти вдавилось в ширинку Ривая, и только тогда позволяет себе поднять руки — чтобы приняться за предмет одежды, скрывающий его следующую цель. Член у Ривая добротный — не огромный, но толстый в обхвате и достаточно внушительный, чтоб хватало на хорошее потрахаться без медицинских последствий. Эрен смотрит на него восхищенными горящими глазами, словно видит Рокфеллеровскую ель. — Рот открой, — голос у Ривая чуть хриплый от возбуждения, и он готов сорваться на постыдный стон, когда молодой любовник без тени сомнения открывает рот и выставляет язык. Ривай словно в трансе засовывает в него два пальца. Чпок. Эрен вбирает их до глотки, всасывает воздух и сосет как в последний раз. Ему приходится приложить усилия, чтобы забрать пальцы из чужого рта. Ривай обхватывает свой член и легким движением проводит им по пухлым, блестящим от слюны губам. Игривый язык обхватывает головку, и почти сразу он толкается вниз, губы застывают красивым плотным кольцом на половине ствола. Затем отлипают, и Эрен старательно обсасывает член, щедро смазывая его слюной. — Поиграли, и хватит. Глубже бери, — он кладет ладонь на затылок и слегка надавливает. Хочется, конечно, со всей дури опустить башку до упора, но Ривай не садист. Ну… По крайней мере, не тиран. К тому же, он еще не знает пределов парня — гребаное «не навреди» преследует его даже в банальном сексе. Но Эрен либо шибко умудренный опытом, либо очень старательный и настойчивый — Ривай отчего-то надеется, что второе, — и почти сразу берет член полностью, упираясь носом в пах и тяжело сопя. Горловые спазмы заставляют Ривая нетерпеливо подскочить. Ривай грубым движением сдирает с молодого любовника остатки одежды, оставляя штаны с трусами висеть на лодыжках, и резко разворачивает Эрена, толкая на небольшой диванчик. Тот послушно впивается пальцами в спинку мебели, залазит коленями и призывно выгибается, озираясь на мужчину через плечо с довольной ухмылкой и развязным взглядом. — Нравится? Все, крыша едет окончательно. Аккерман шуршит по внутреннему карману пиджака — спасибо, Эрвин, за подарок на освобождение в виде многофункционального смокинга, — и вытягивает небольшой дорожный флакончик со смазкой и шуршащий презерватив. Эрен повиливает жопой, как течная кошка, и Ривай пытается соблюсти все правила тайм-менджмента, чтобы не тратить ни секунды зря. Пальцы густо обволакивает холодная смазка, и он даже не тратит время на то, чтобы ее согреть — потом извинится. Средний и безымянный пальцы быстро оглаживают дергающуюся дырку и тут же ныряют внутрь. Эрен выгибается и скулит. Аккерман, распаковывая собственный член, пожирает глазами ямочки над ягодицами, и не сдерживается — кусает за жопу, за что получает тихий удивленный вскрик. Когда понимает, что пальцы уже таранят желанную задницу, рвет зубами упаковку презерватива, шипит ругательства от нетерпения, раскатывая его по члену, наскоро смазывает и подносит головку к дырке. Эрен замирает, а затем немного подается назад. — Блять, — выдыхает Ривай. Яйца уже болят от возбуждения, голова кружится от накрывающей узости, жадно сжимающей член. Он сжимает пальцами бедра под собой, чувствуя тазоберденные кости, и понимает краем сознания, что останутся синяки. Но Эрен жадно скулит, отчаянно пытаясь вобрать в себя больше, и кто Ривай такой, чтобы отказывать — он на пробу толкается и чувствует, что готов зарычать от ощущений. Ради банального приличия, совершая первые неспешные толчки, он наощупь находит член партнера и оглаживает его. Эрен уже течет, как покорная шлюха, и Ривай соврет, если скажет, что его не тащит от этого. Он склоняется над послушным телом, терпя неудобную позу, чтобы вцепиться зубами в изящную шею и зафиксировать парня на месте от инерционных движений. А затем начинает долбиться. — Послушная ты блядь, — шипит Ривай, хватаясь одной рукой за копну волос, которые уже растрепались, и заставляя его закинуть голову. — Красивый, сучара. Умеешь завлечь. Когда член внутри узкой задницы начинает подрагивать, он резко выпрямляется, обхватывает достоинство Эрена ладонью и вколачивается в тело — от толчков тот раскачивается, и влажный член скользит в руке с пошлым хлюпаньем. Парня уже трясет — он оглядывается через плечо, смотрит зазывающие мокрыми глазами на раскрасневшемся лице, и дышит через рот. Аккерман сохраняет этот вид в свою ментальную порно-коллекцию. — Ты ведь знаешь, какой ты соблазнительный, подонок. Пользуешься этим, — он громко шлепает ягодицу снизу-вверх, чтобы не оставить следа в виде своей ладони, и заставляет Эрена вздрогнуть от кусачей боли. По глазам видит, нравится. Он не хочет кончать так быстро, хотя и чувствует приближение оргазма. Поэтому быстро выскальзывает из тугой жопы, падает на диван и затаскивает Эрена на свои колени, пользуясь сменой позы, чтобы оттянуть неизбежно накроющее цунами. Малец послушный, как щенок — тут же садится, сжимает бедрами мужской торс, своей рукой направляет член Ривая в себя и насаживается на него, блаженно закатывая глаза. Ривай не очень-то любит секс лицом к лицу, предпочитая старую добрую коленно-локтевую. Ему не нравится сомнительный зрительный контакт, игра в гляделки и перекошенное лицо. Но на Эрена готов был смотреть вечно — он закинул голову, и кадык на шее дергается от жадного сглатывания, и смотрит из-под опущеных ресниц так развратно, так дерзко, словно это не его в задницу ебут. Бедра Ривая подмывают в такт — он смывает это эротичное выражение с лица любовника, и теперь тот вжимается ему в шею, обдавая жарким дыханием и касаниями горячего языка. Эрен сжимает пальцами его пиджак на спине и расплачивается за укус — на шее Ривая среди засосов останется след от зубов. Ахуенно. Он даже не замечает, как Эрен предусмотрительно закатывает рубашку выше, оголяя подтянутый живот с уверенным прессом — еще одна причина сказать «спасибо» после секса, ибо в зафаршмаченой одежде выходить в люди как-то уж совсем не хотелось бы. Лишь поймав его пьяный взгляд, понимает, чего он ждет. — Можно, — почти беззвучно, одними губами, но Эрен в ту же секунду расслабляется и изливается на него, едва сознание не теряя, зрачков в закатанных глазах не видно от слова совсем. Ривай кончает почти одновременно с ним — Эрен даже сжимается несколько раз, выдаивая последние капли спермы. Они дышат громко, горячо и тяжело. На веранде стало значительно теплее от их разгоряченных тел. Ривай, приходя в себя, чувствует, как течет по животу. Он едва заметно кривится, но ничего не говорит — оно того точно стоило. Он оглядывается через плечо Эрена, все еще упертого в его шею, и находит предусмотрительно оставленные влажные салфетки на журнальном столике. Сомнений в причастности Ханджи даже не возникает. — Подвинься немного, — тихо говорит он, и Эрен падает с него вбок, приземляясь на диван рядом. Он обмякает, готовый распластаться, растечься как желе. Аккерману тоже хочется, но здравый рассудок напоминает, где он находится. Пропадать надолго из поля зрения друзей он не хочет, хотя и знает, что взрослые люди его поймут — собственно, в этом и проблема. Он не готов выслушивать комментарии относительно своей личной жизни следующие несколько дней. Скомканные салфетки вместе с презервативом он отправляет в урну неподалеку и приводит себя в порядок — заправляет рубашку, застегивает брюки, поправляет волосы. Эрен все это время почти бездыханно лежит на месте. — Живой? — спрашивает Ривай, легко подталкивая его в плечо. Эрен утвердительно стонет и недовольно зыркает на него сонными глазами. — Пиздуй в дом, там нормальные спальни есть. Смит его арендовал до завтрашнего вечера, чтобы все могли отоспаться с похмела. — А чего ж мы там не трахались? — резонно замечает Эрен, лениво одеваясь. — Очевидцев много. — Стесняетесь? — Ривай хмыкает, удивляясь, что в их диалоге все еще поддерживается одностороннее выканье. — Не люблю выносить личное. Ривай страшно хочет свалить, трусливо сбежать от палящего взора, поджав хвост, залезть в нору и скрыться от внимательного, знающего взгляда. Он позволил себя раскусить как лоха, да еще кому — малолетке с ахуенной жопой и умением красиво подстилаться. Вот смеху то. Щелчок замка слишком громко звучит в его затуманенном рассудке. Ривай готов нестись куда глаза глядят, но он терпеливо стоит и ждет, прижимаясь лбом к двери и слушая приглушенное шуршание одежды за спиной. — Спасибо, — голос Эрена над его ухом гремит как гром средь ясного неба. Аккерман кивает и они выходят — прохладный свежий воздух бьет в лицо, вызывая сомнительные ощущения. Он и рад уйди с этой веранды, вот только что-то под ложечкой сербит, словно он предает и покидает нечто важное. Какой бред. — Ривай! Я тебя заждалась. О, Эрен. Ханджи как всегда неумолимо громкая, но сейчас еще и тянет гласные, немного пошатываясь. Эрен снова становится образцом дружелюбия — кивает, премилейше улыбается и пытается помочь бухой невесте устоять на ногах. Она уже переоделась, и теперь вместо пышного белого одеяния носит простенький сарафан «для дачи», скорее всего, на голое тело. — Пойдемте купаться, — зазывающе улыбается она, едва не роняя бутылку. Ривай громко цокает. — Вообще-то, мне пора домой… — Джакузи, — экс-Зое выставляет перед ним указательный палец, словно это единственное слово — коронный аргумент, пресекающий любые споры. В отношении Ривая, пожалуй, так и есть. — Со всей вашей семейной свитой? Боюсь, я не готов стать настолько близок с твоей мамой, — беззлобно шутит он, щупая почву. С родственниками Смитов действительно желания разделить подобную близость нет. Ханджи икает и замирает, глядя на него, как на истинного долбоеба. — Шутишь? Они разъехались после вальса. Нечего им тут делать. Остались только друзья. Самые близкие, — добавляет она, заметив проблеск нерешительности в серых глазах. «Самые близкие» — значит, те, которые осведомлены о многих обстоятельствах в жизнях остальных оставшихся. В том числе о нем, Ривае. Он раздраженно вздыхает, и Ханджи счастливо визжит, правильно распознав этот знак капитуляции. — А я, эм… — Эрен нерешительно мнется, напоминая о своем присутствии. — Пойдем, дорогой мой! Ты ведь уже знаком с Жаном, да? Твоя сестричка тоже уже там, — Ханджи тянет парня в сторону еще одного дома — хотя, скорее, банного построения, ибо размещает он в себе только джакузи и сауну — и лишь изредка оглядывается на Ривая. — Смотрите, кого я привела, — восклицает она. Эрвин тут же появляется с тарелкой уцелевших канапешек и протягивает ее Риваю, сообщая, что едва отбил у бабули Зое последнюю, чтобы оставить Аккерману. Мужчина воспринимает это как героический подвиг во имя дружбы и благодарно кивает. — Пойдешь? — Эрвин в хорошей кондиции, а потому предпочитает оставаться немногословным. Благо, Ривай этот диалект понимает прекрасно и сам является его носителем. — Мне оно надо, как голодному срать. — Куда ты уже успел вляпаться? — Микаса, сидящая между Жаном и Энни, как добыча между коршунами, недобро оглядывает Эрена. Точнее, его прикид — у рубашки были с корнем вырвано большинство пуговиц. Ривай хает себя за излишнюю страстность, которая затмила предусмотрительность. — Да так, — Эрен не может придумать ничего внятного, а потому решает избавиться от улик, снимая одежду. — Места то хватит у вас? Жан нехотя двигается в сторону, позволяя Эрену, оставшемуся в одних трусах — и перчатке, блять, да он издевается! — сесть между ним и Микасой и становясь от этого хмурее тучи. Ханджи, скидывая сорочку-сарафан и оставаясь в купальнике, тоже падает к ним рядом с Леонхард. — Ого, — скупым на эмоции голосом выдавила Энни, оглядывая поджарое молодое тело Эрена, пока тот устраивался поудобнее. — Я, кажется, влюбилась. Ривай ведь знал, что она предпочитает эстетику женского тела «противным членам». Он ведь знал, что Энни возбудит скорее один из плакатов на стенах его бывших сокамерников, чем живой, из плоти и крови, мужчина. Он ведь знал… — Рановато. Я еще не разделся, — также блекло отзывается, не глядя в сторону джакузи. Сука. — Ой, и правда! Ривай, давай сюда. Я тебе даже гидро-режим какой-нибудь включу. Аквадискотеку хочешь? Аккерман злобно зыркает на заклятую подругу, но краем глаза замечает любопытный взгляд паршивца. Точно, он ведь при нем даже пиджак не снимал. — Да нахуй мне… — Ривай, за базар-то надо отвечать, — Энни заводит свою любимую игру «кто кого переебет». И Ривай бесится, потому что знает, что у «псов в погонах» нет такой огромной гордости, чтобы отстаивать честь. А Риваю пришлось заиметь. Поэтому он с раздраженным вздохом снимает пиджак, а затем и рубашку. Под внимательным взглядом, кажется, всех имеющихся в этом помещении глаз, он педантично складывает шмотки рядом с почти заснувшим на софе Эрвином и остается в трусах. Он знает, что все видят. Манжеты рубашки доселе скрывали татуировки на обоих запястьях в виде оплетающей их, словно браслеты, колючей проволоки. На правой руке, вдобавок, по этой проволоке шагала черная кошка. А на левой лодыжке куда-то полз простой, схематичный жучок. — Ну тогда двигайте задницы, — с таким взглядом только на фронт, но никак не в радужное царство пузырьков и светодиодной подсветки. Энни снова педантично хмыкает. — Ой, опять влюбилась, — бесцветно заявляет она, словно о переменчивой погоде, глядя на крепкий Риваевский торс. От его взгляда не скрылось, как Эрен недовольно морщит нос. Но Ривай знает, что голым она его видела раз так миллион, а потому, усевшись между Ханджи и Жаном, принялся усердно сверлить дыру меж ее голубых бледных глаз. — Не для тебя цвел, не под тобой завяну, потаскуха ты лесбийская. — Ривай, не забывайся, — внезапно рычит Кирштайн, но умолкает под недоумевающими взглядами. — Опомнись, чучело. Осознай, где находишься. Затеявшуюся перепалку на корню прерывает звонок мобильного. Эрен недовольно матерится и лезет за борт, где сиротливо лежат его брюки. Еле расправившись, он лишь слегка позволяет глазам распахнуться и носом, ибо одна рука мокрая, а вторая в блядской перчатке, тыкается в экран. — Да, — он едва не роняет телефон в воду, но Микаса помогает удержать аппарат у уха. — Хорошо. Спасибо. Я помню, да. Блять, ну… скажи, что задержусь. Ладно. Передам, пока. Он жестом показывает Микасе завершить вызов, и та, кинув взгляд на экран, поджимает губы. Она хочет что-то спросить, но Эрен снова улыбается как бог, и девушка предпочитает промолчать. — Ну так, дорогие мои, — вклинивается Ханджи в опустившуюся на их головы тишину. — Где вы пропадали? — Строили твое «долго и счастливо», —мрачно отзывается Ривай, отворачиваясь от ее невероятно счастливого лица. — Так, — внезапно раздалось со стороны проснувшегося Смита. — А что ж вы без музыки сидите? Через сорок минут Ривай уже, скоропостижно смывшись и на ходу вызывая такси, был дома.