the end is here

      я помню каждого из них.       всего нас было шестеро.       мы любили проводить время вместе, мы были самыми лучшими друзьями. хотя нет, должно быть, это прозвучит слишком грубо. друзья зачастую предают, всаживая нож в спину прямо посреди тёплых объятий. а мы были семьёй. семья никогда тебя не бросит и не предаст.       я давно забыл лицо моей родной матери, моего родного отца, забыл их любящие голоса, забыл запах дома моей бабушки, который, казалось, я не никогда бы не смог забыть. а о самой бабушке и говорить нечего. единственное, что я помню про неё — завитые волосы и низкий рост. я даже забыл звук мяуканья моего любимого кота, который был со мной с рождения до окончания школы. от него осталась только лишь бежевая когтеточка с мячиком на верёвочке и эфемерное тепло, которое обычно бывало, когда он ложился на мои колени.       сколько бы я ни пытался вспомнить что-либо из этого, но вместо лиц рябила непонятная муть, запах смешивался с запахом комнаты, в которой я сидел, голос был слышен будто бы из-под толщи воды, а вместо любимого мурлыканья — нещадный белый шум.       а эти пять улыбающихся лиц, что вечно возникают и становятся в ряд, я помню до сих пор.       первое всплывающее лицо — ку гониль. он улыбается настолько широко, что его глаза становятся похожими на две щёлочки. он старше меня на три года. он всегда носил голубой свитер и классические брюки с затяжками от кошачьих когтей, которые к концу сильно выпирали на коленях.       гониль был мультиинструменталистом. в детстве он окончил музыкальную школу по специальности фортепиано с отличием, особенно разбирался в сольфеджио и часто пугал нас всякими секстаккордами и тетрахордами. позже он научился играть на барабанах, а когда познакомился со мной, быстро освоил гитару. я всегда восхищался тем, как этот человек увлечённо и ответственно брался за что-то новое и всегда доводил время до конца.       он хотел когда-нибудь освоить скрипку или арфу, а лучше всё сразу. хотел играть в симфоническом оркестре и пропустить нас за кулисы, чтобы мы посмотрели выступление бесплатно. хотел завести белую собаку, похожую на облако или на шарик пломбира — он не помнил названия породы. а ещё хотел провести жизнь со вторым возникающим у меня в памяти лицом.       второе лицо — ким чонсу. блондин с желтоватым отливом, ходивший то в коричневой рубашке в клетку, то в футболке с глупым котом-инопланетяниным. он часто играл с гонилем в четыре руки разные сложные произведения, импровизируя на каждом шагу — самоучка, учившийся путём подбора нот на слух.       чонсу был мягким, как свежая булочка с сахарно-мучной посыпкой. он всегда поддерживал, забывая о том, как тяжело и плохо ему самому.       поэтому мне было до одури сложно прощаться с ним.       чонсу мечтал открыть свою кофейню. продавать авторский кофе, выпекать круассаны и булочки, продавать мороженое с разными вкусами и радовать посетителей чем-то вроде печенья с предсказаниями и прочими приятными мелочами. хотел, чтобы мы тоже заходили в эту кофейню и желательно каждый день. чонсу боялся, что гонилева собака, о которой он мечтал, испортит всю мебель, а гониль улыбался, говоря, что если собака напакостит, то он сможет отругать его лично. обычно после такого чонсу снова становился сахарной булочкой.       они думали, что эпидемия завершится через месяц.       квак джисок тоже так думал — третье улыбающееся лицо. он постоянно смотрел своими круглыми глазами на происходящее вокруг и искрил теплом и радостью одними лишь зрачками. у него были яркие розово-голубые волосы. если бы у них был вкус, они бы были похожи на жвачку со вкусом баббл-гам от орбит. за это гониль наградил его прозвищем «гам-он». он носил яркую и несуразную для его возраста одежду — он был на год старше меня, а любил свой зелёный комбинезон, жёлтую футболку с радужным цветком и кроксы с множеством значков.       джисок не ждал ничего от будущего. он хотел только одного: отправиться на концерт своих «green day». он часто заплетал мне косы, так как я всегда был с длинными волосами, любил красить меня в разные цвета: однажды даже покрасил мой затылок в зелёный, а всё остальное в красный, а потом заявил всем, что я больше не хан хёнджун, а хан ттальджун.       я никогда не мог подумать, что он может быть серьёзным. а затем остался с ним наедине.       он был последним.       я до сих пор помню его крахмально-бледное лицо с налившимися кровью венами-реками и разбитый, лишённый жизни взгляд стеклянных от застывших слёз глаз — ему было до безумия жаль оставлять меня, а мне пришлось выдавить улыбку и сказать, что я не пропаду.       лучше бы он был наивным и дурашливым не по годам, чем таким.       следующим приходит ли джуён. у него всегда были чёрные длинные волосы, которые он отказался бы стричь даже под дулом пистолета. он умел играть на гитаре, а джисок часто просил его разучить что-нибудь из репертуара «green day». джуён отнекивался, говорил, что не будет ничего разучивать, и постоянно играл песни «5 seconds of summer» или что-нибудь собственного сочинения. но отказать любимому он не мог, и на следующий день джисок уже вовсю напевал какую-нибудь «american idiot» или «still breathing».       джуён мечтал отрастить волосы до пояса. даже не знал, зачем — просто хотелось. хотя, мы подозревали, что он просто любил, когда джисок заплетает ему косички, и хотел, чтобы у того было больше пространства.       с джуёном всегда можно было поиграть в видеоигры, я особенно любил играть с ним в «мортал комбат». он в совершенстве владел лю кеном и скорпионом, а я всегда выбирал сильнейших бойцов и всё равно проигрывал. но проигрыш не ощущался чем-то обидным, ведь после них джуён учил меня каким-нибудь приёмам, которые я однажды испытал на гониле, впервые взявшего в руки джойстик.       а самым последним является о сынмин.       сынмин из тех людей, что с первой встречи вонзаются в душу осколком кружки. тебе больно, ты истекаешь кровью, но как только этот человек появляется снова, ты забываешь обо всём на свете. и я знаю, сынмин никуда не ушёл. он остался, он всё ещё со мной. я иногда чувствую его прикосновения, просто когда оборачиваюсь, он исчезает.       я помню, что у сынмина всегда была самая необычная причёска: ангельски-белые объёмные волосы с чёрными прядями. он всегда носил самую необычную одежду, слушал самую необычную музыку. да и сам он был необычный. может, я чересчур приукрашиваю, ведь он вонзился именно в моё сердце.       я любил его больше всего на свете.       он мечтал быть со мной везде и всегда. мечтал объездить весь мир со мной, взять ребёнка из приюта, купить домик где-нибудь на чеджу и встретить старость вместе.       он мечтал, как и все остальные. и я мечтал вместе с ними. я мечтал о многом, несколько абстрактном, несуразном.       но тогда я не мог и подумать, что когда-нибудь я буду мечтать о том, чтобы они снова были со мной.

***

      всё началось, когда в одно безмятежное утро наш дом потрясла новость о смерти гониля.       это была самая страшная новость, которая разбила каждого из нас и послужила отправной точкой ужаса, который нам предстояло пережить. я совсем не помню этот день. единственное, что осталось у меня в памяти — едва шевелящий губами гониль, содрогающийся от рыданий чонсу и полные ужаса глаза джисока, видящего смерть впервые.       вирус постучал и в нашу дверь, забрав с собой каждого. мы боялись, держались друг за друга, но он был неумолим. он дразнил, шутил и смеялся, уводя с собой всё новых и новых людей.       а я боялся больше всех.       мой организм устроен так, что в нём есть что-то, делающее меня неуязвимым для вируса. и это было самое страшное, ведь это значило, что в случае чего-то страшного я не отправлюсь вслед за ними, а останусь один, в этой бездне мрака и отчаяния.       ночью после смерти гониля мне не спалось.        я всё не мог избавиться от образа гониля в моей голове, что всё яснее и яснее в ней всплывал. смена позы сна не помогала — гониль торкал в мозг всё сильнее.        в какой-то момент мои ноги понесли меня куда-то, куда я им не приказывал. но едва остановившись перед комнатой чонсу, я осознал, что сейчас хотел этого больше всего.        я осторожно постучал в дверь, зная, что мне точно не понадобится помощь кнопки экстренного открытия двери — чонсу точно не спал. дверь оказалась лишь слегка прикрытой, о чём меня уведомил глухой голос за ней.        я виновато подошёл к кровати, на второй половине которой ещё недавно спал гониль, а сейчас там было лишь холодное, не тронутое место. свернувшийся калачиком на своей половине чонсу обнимал себя, тихо глотая слёзы и подрагивая. я не стал спрашивать, могу ли лечь рядом, просто лёг и осторожно заключил его в свои объятия. мы молчали. чонсу всё громче и подавленнее всхлипывал, а я прохаживался взглядом по стенам, на которых висела масса фотографий с гонилем, и создавалось ощущение, будто бы он все ещё здесь, просто мы в силу залитых слезами глаз не можем его разглядеть.        я лежал и смотрел, а по моим щекам текли слёзы, потому что мой разум постиг две неумолимые вещи.        первая заключалась в том, что гониль правда ушёл. не так, как уходил в магазин за продуктами или на прогулку. мы больше его не увидим, не встретим в коридоре, не услышим его игру на разных музыкальных инструментах. он перегорел, как лампочка, у него села батарейка, он вырвался из рук воздушным шариком и улетел на порывах холодного ветра.        а вторая заключалась в том, что я знал, что чонсу будет следующим.               он уже заражён. он провёл с угасающим гонилем всю ночь и всё утро, а для заражения достаточно всего получасового контакта с больным.        я понимал, что уже завтра не смогу его обнимать вот так, как делаю это сегодня, поэтому стиснул его ещё сильнее. должно быть, он не до конца понимал мою внезапную меланхолию.        — чонсу, — он медленно поднял голову и я посмотрел прямо в его глаза. — спасибо тебе за всё, что сделал для меня. я благодарен тебе за то, что был со мной в тяжёлые моменты, помогал справиться. ты — самый тёплый человек, которого я когда-либо встречал.        он непонимающе выискивал причину этой откровенности в глубине моих истекающих прозрачной кровью глаз, но всё не мог на неё наткнуться.        — тебе тоже… спасибо тебе за всё, что ты делал для меня, джуни. и за то, что сейчас делаешь, — я кивал и осторожно гладил его по голове. и хорошо, что он не понял.        он уснул резко, будто бы его глаза просто слиплись и он не стал им противиться. а я расходился всё больше: кусал ребро ладони, чтобы не разбудить его звуками нарастающей истерики, содрогался прямо в его объятиях. я уже представлял, как опустеет эта комната, как перестану видеть чонсу за обеденным столом, как не буду слышать радио из его комнаты, как будильником перестанет служить приятный аромат со стороны кухни и как нас останется всего четверо.        чонсу умер днём, в два часа и в огромных мучениях.        я два дня не выходил из своей комнаты. ночью ко мне зашёл сынмин, который больше не мог смотреть на то, как я мучаюсь, принёс мне немного еды и всю ночь просидел рядом, целуя меня в волосы. он пытался успокоить меня тем, что теперь чонсу и гониль вместе. им хорошо, у чонсу есть своя кофейня, а гониль завёл желанную собаку. они наблюдают за нами, и им очень грустно от того, что нам так плохо.        я давно перерос тот период, когда мог в это поверить, но я искренне старался. хотя бы ради сынмина.        дом долго был объят неизмеримой тоской. когда я начал понемногу оправляться от произошедшего и выходить из комнаты на более долгое время, я слышал, как из комнаты в конце коридора слышится надрывный плач, и что-то в моей груди болезненно сжималось, рвотным комом поднималось в горло и тёрлось об стенки.        джисок оправлялся дольше всех.        каждый клочок обоев, каждый уголок в доме у него ассоциировался с гонилем и чонсу. он не мог не то что находиться в гостиной, в которой, казалось бы, только недавно мы вшестером проводили время вместе — он даже не в силах был смотреть на свою комнату. он внезапно вспоминал самые неожиданные моменты, например, как мы поздравляли его с днём рождения и гониль случайно уронил торт на пол, или как они с чонсу соревновались, кто лучше умеет брать высокие ноты. всегда рассказывал это джуёну, который ни на шаг от него не отходил, а на последних словах снова срывался на слёзы. он чаще и беспокойнее спал: истерики настолько выматывали его, что глаза закрывались сами, а во снах снова приходили гониль и чонсу.        мы с сынмином совершенно не знали, как ему помочь, а у джуёна просто опускались руки. было решено попытаться как-нибудь расшевелить его, но ни одна из попыток не увенчалась успехом: когда мы водили его по его любимым местам в надежде, что это вдохнёт в него жизнь, он снова заливался слезами.        эти места были любимыми только по той причине, что там мы собирались вместе, всей нашей большой семьёй. джисок ненавидел приходить сюда не со всеми нами. теперь эти места ему опротивели.        на новом ночном совете мы успокаивали уже джуёна, которого безумно беспокоило такое состояние джисока. все его мысли были заняты только им, а больше всего разрывало душу то, что он ничем, совсем ничем не мог ему помочь. он чувствовал себя совершенно бесполезным. было решено дать джисоку время, а джуёна вернуть к нормальной жизни, за что поручился сынмин.        после той ночи мы зажили иначе. утром я приходил к джисоку с приготовленным завтраком и заставлял его хоть немного поесть, затем помогал ему переодеться и пытался чем-нибудь занять. я нашёл настольные игры, в которые мы не успели сыграть вшестером. сначала джисока ненадолго хватало: поиграет минут пять и погрузится в какие-то свои мысли, но я даже не думал отступать.        к концу следующего месяца я вернул его в более-менее нормальное состояние, и он даже начал улыбаться. в его глазах я снова увидел ту самую, давно потухшую искру, и решил разузнать у сынмина о том, как обстоят дела с джуёном, которому тоже становилось лучше.       и я придумал одну вещь, которая помогла бы нам всем отпустить гониля и чонсу. у меня в комнате было много воздушных шариков, остававшихся с разных дней рождений. сынмин помог мне надуть два шарика, а я написал на них имена и нарисовал на одном чёрно-белые клавиши пианино, а на другом — чашку кофе с рисунком сердечка.        когда мы вчетвером отпускали их, стоя на мосту, ни один из нас не смог сдержать слёз. джисок ревел в плечо смаргивающему слёзы джуёну, а я уткнулся в грудь сынмину и долго не мог успокоиться, слыша, как плачет и он. а шарики улетали всё дальше и дальше, пока стеклянный взгляд джуёна не потерял их из виду.        после этого нам всем стало легче. мы вернулись к нормальной жизни и надеялись, что мы дождёмся конца всей этой эпидемической жути, что она закончится, и мы больше не будем находиться под угрозой. в наш быт снова вошли совместные приёмы пищи. я пытался вернуть ту атмосферу, что была с нами, когда гониль и чонсу были живы, вставая раньше всех, включая радио и готовя завтрак на кухне. и все правда немного оживились, ведь им действительно этого очень не хватало. конечно, я никогда не забуду момент, когда радостный джисок забежал на кухню, выкрикивая имя чонсу, и остановился в ступоре, увидев меня. я ответил что-то вроде: «чонсу снился мне и сказал, чтобы я начал так делать, потому что вы соскучились по такому». он поверил и восторженно расспрашивал меня о подробностях сна. и, можно сказать, я не солгал, ведь он мне правда снился, но ничего про радио и завтрак не говорил.        джисок всегда верил в лучшее, и я не хотел снова вредить этому вырванному с корнем, а потом снова взращённому оптимизму.        мы снова начали бронировать вечера для просмотра фильмов, снова каждый выбирал свои любимые жанры, снова джуён засыпал на первых десяти минутах, даже если на экране происходила эпичная погоня, а сынмин толкал его в плечо ногой: мы с ним сидели на диване, а джуён с джисоком — на полу. иногда я поглядывал на широкое кресло сбоку, на котором раньше как-то умещались гониль с чонсу, и моё сердце странно сжималось, но я лишь крепче обнимал сынмина и снова погружался в просмотр.        мы думали, что сможем жить как раньше.       думали до тех пор, пока одним августовским утром не заразился джуён. причиной стала микроскопическая дырочка в костюме — должно быть, за что-то зацепился.        я попросил сынмина рассказать джисоку, а сам остался с джуёном на весь день.        он сгорал на глазах. его лицо слилось с белоснежной подушкой и если бы не синеющие венки под кожей, его совсем не было бы видно. губы побледнели и растрескались, наступило обезвоживание, и он постоянно просил пить. в один из разов, когда я подносил к его губам кружку, я уронил слезу на его плечо и он обессилено поднял на меня затухающий взгляд. он долго смотрел на меня, а по моему лицу текла всё та же прозрачная кровь, которую я совершенно не в силах был контролировать. я не мог поверить, что джуёна скоро с нами не будет. всё это мне казалось кошмарным сном, в голову снова ударили чонсу и гониль. я не смог больше держаться и полностью отдался эмоциям, закрывая лицо рукой, а когда сухая ладонь джуёна легла на мою другую руку, я разошёлся ещё сильнее. я слышал, как он шептал что-то мне, только спустя несколько мгновений я понял, что он утешает меня.       когда я слегка успокоился, он горько улыбнулся и тихо попросил привести джисока.        меня словно прошибло током. я, не помня себя, начал трясти его, умоляя, чтобы он не прощался, что ещё не всё потеряно, чтобы он хоть немного дольше побыть со мной, но он лишь снова улыбнулся, заверив меня, что всё будет хорошо.       я сделал, как он хотел и вышел из комнаты, не в силах снова слышать плач джисока. в коридоре я наткнулся на сынмина. он сожалеюще посмотрел на меня, будто всё уже случилось, и я прильнул к нему в объятиях, попросив плотно зажать мне уши. я не плакал, но чувствовал, как разрывается моё сердце.        джисок вышел через несколько минут с налившимися кровью глазами и блестящими от слёз щеками. он пусто посмотрел на нас и обессилено упал на колени, касаясь лбом пола. я сел рядом с ним и безмолвно погладил по голове, стараясь хоть как-нибудь показать, что он не один. он медленно мотал головой.        я его правда не узнавал в этот момент.        резкий звон из комнаты джуёна заставил нас вздрогнуть. я остановил порывающегося забежать туда джисока, попросил сынмина не пускать его, и оказался в комнате сам. от увиденного я едва не потерял сознание: джуён разбил кружку, которую я недавно подносил к его губам, и пробил самым острым осколком сонную артерию. белоснежная подушка была залита кровью, а он лишь слабо улыбался и блаженным взглядом смотрел куда-то мимо меня.       тогда я искренне не мог постичь его решения. я тряс его, умолял посмотреть на меня, но он лишь безжизненно обмякал в моих руках.        только потом, спустя время, я понял, что его смерть была самой быстрой и относительно безболезненной. на его месте я бы поступил также.        мы стали похожи на три картонные ростовые фигуры. казалось, если кого-то из нас уронить, мы так и упадём плашмя на пол, даже не пытаясь сопротивляться. те действия, что раньше были наполнены жизнью, теперь совершались по привычке, механически. мы практически не разговаривали друг с другом, не упоминали ни джуёна, ни гониля с чонсу. мы словно забыли всё, что происходило раньше, забыли друг друга, забыли, как правильно жить.        джисоку было тяжело, даже тяжелее, чем когда ушёл чонсу. он не плакал, не погружался в воспоминания. с одной стороны, он привык, когда кто-то уходит. а с другой стороны — это был его любимый человек, с которым он проводил каждый день, каждую свободную минуту. который совсем недавно играл ему на гитаре и обнимал по ночам.       я предложил ему переселиться к нам с сынмином, чтобы он не чувствовал себя так одиноко. странно было то, что я совсем не ощущал ни жалости, ни боли, какая переполняла моё сердце, когда я смотрел на него после смерти чонсу и гониля.       я разучился чувствовать.       я не почувствовал ничего и когда меня покинул сынмин. я резко, ни капли не церемонясь, выставил джисока за дверь и остался с ним наедине, держа его за руку и наблюдая за тем, как он тает. он держался дольше всех: если других хватало меньше, чем на половину суток, сынмин мучился ровно двадцать пять часов, и всё это время я молился на то, чтобы он ушёл как можно скорее; с каждым часов становилось всё невыносимее. а он всё разговаривал со мной, говорил на самые обыденные темы, пытался держаться. он попросил меня пообещать, что я не наложу на себя руки и буду жить, пока моё время в этом мире не истечёт.       и тогда я понял, какая любовь была сокрыта в его огромном сердце.       я тогда лёг рядом с ним, положил его голову на свою грудь и не двигался до того момента, пока не перестал слышать его тяжёлое дыхание. и я не расплакался, не начал сетовать на ужасную потерю, не рвал на себе волосы. я всё сидел и сидел, пока в комнату не зашёл джисок и не спросил меня, что с сынмином.       мне казалось, я просидел несколько часов.       после ухода сынмина я стал ненавистен себе. в моей душе не было ничего живого — оно умерло вместе с четверыми парнями и каждый из них забрал по частичке с собой, а сынмин захватил всё сердце сразу. моё тело словно было и не моим больше, я смотрел на происходящее как зритель в кинотеатре смотрит очень плохое кино и собирается уйти с минуты на минуту.       я мало, что помню с этого времени. помню, как джисок заглянул ко мне и обнял, так по-домашнему, так по-доброму, что я сорвался только от этого. помню, как долго плакал в его плечо, и, готов поклясться, тогда я почувствовал прикосновения на волосах и спине. их не мог оставить джисок. я уверен, это были они.       мы пережили осень вместе, держась друг за друга, как за ту самую спасительную веточку, которая спасает провалившегося под лёд. джисок вдохнул в меня жизнь, развёл огонь в остывшем камине и вернул то ощущение дома, которое я считал безвозвратно утерянным. джисок немного научился играть на гитаре, вспоминая уроки джуёна, что сейчас пришлись бы безумно кстати, а тогда совсем не приносили плоды, и играл мне мои любимые песни. он даже нашёл тетрадь, в которой были джуёновы записи аккордов разных песен и с тёплой улыбкой играл те, что напоминали ему о том времени, когда всё казалось безмятежно-простым. в его глазах было то горькое выражение, которое бывает у тех, кто вроде бы и смирился с неизбежным, а вроде и не может избавиться от щемящей боли в районе груди.       джисок наконец повзрослел, но совершенно не тем путём, которым хотелось бы.       по новостям мы узнали, что вирус выкосил более нескольких миллионов человек, хоть появился чуть меньше пяти месяцев назад. а больше всего жгло душу то, что в этих «нескольких миллионах» есть те четверо людей, на которых хочется обратить внимание, забыв об остальных жертвах. также было сказано, что люди, неуязвимые для вируса, сейчас ценятся больше всего, и именно они должны будут возрождать цивилизацию.       а я не хотел возрождать цивилизацию. я хотел возродить сынмина, чонсу, гониля и джуёна, и если бы это было возможно, я бы занялся этим, даже не задумываясь о последствиях. даже если это стоило бы мне моей жизни.       но сейчас со мной был джисок, и я был рад хотя бы тому, что я не остался один. мы с ним осмелились построить планы на будущее. мы хотели дождаться окончания эпидемии, изобретения какой-то вакцины. мы хотели зажить счастливо, открыть кофейню, которую так хотел чонсу, завести собаку по желанию гониля и сберечь друг друга, как хотели джуён и сынмин.       джисок меня сберёг.       а я его — нет.       я даже не разбирался в том, как он заразился. декабрьское утро встретило меня пустой кроватью, на которой вчера ночью засыпал джисок. я нашёл его в гостиной, дрожащим от страха, плачущим и мертвенно-бледным, с проявившимся венами на щеках. он обхватил меня руками, шепча, что не хочет умирать, что не хочет оставлять меня, что не хочет, чтобы я был один.       я сжимал его всё крепче и крепче, проклиная судьбу за то, что это случилось и с ним, и обливаясь слезами. у меня разрывалось сердце, и даже не из-за того, что я остаюсь совсем один, а из-за того, что джисок не заслужил такого конца, как не заслужили и все остальные.       вместе с ним умер и я сам.       хан хёнджун тоже умер.       вместо него остался джуни, хан ттальджун, крольчонок и любимый. прошло безумно много времени. я не узнаю себя в зеркале, а за складками морщин не могу разглядеть того двадцатилетнего себя, который остался на групповых фотографиях и забавных видео. я до сих пор живу в этом доме, они постоянно мне снятся. во снах всегда всё хорошо, чаще всего чонсу готовит завтрак, сынмин зовёт меня на прогулку, гониль ругается на проигрыш в видеоигре, а джуён помогает джисоку, который и без того может выиграть. когда я просыпаюсь, я чувствую режущую боль в сердце — я снова один в безмолвном помещении.       я лишь жду того момента, когда буду лежать на холодном полу, совершенно обессиленный и готовый к неизбежному, как вдруг из пучка света появятся они, обнимут меня и заберут с собой.       я скучаю по вам, ребята.       приходите ко мне скорее.       я оборачиваюсь на каждое касание, на каждый звук, не в силах дождаться этого заветного момента. и я знаю, они тоже меня ждут, а иногда заходят в гости. мы всё ещё вместе, всё ещё семья, просто я их не вижу, а они не в силах меня коснуться.       дождитесь меня. скоро всё снова будет, как раньше.