Зрелище для объектива

      Штаб замер в серой дымке вечерних сумерек. Воздух в комнате Эла, как всегда, был спертым от сахарной ваты и напряжения. Но сейчас его внимание принадлежало не мониторам с отчетами, а единственной картинке, развернутой на весь экран.       Ванная комната Лайта. Угол обзора идеальный — сверху, чуть наискось, захватывая всю кабинку душа.       Эл замер с ложкой, забытой на полпути ко рту. Его черные глаза, обычно тусклые от скуки, вспыхнули маслянистым блеском. На экране появился он.       Лайт Ягами вошел в кабинку, даже не потрудившись прикрыть дверь до конца. На нем была только белая рубашка. Тонкий, почти прозрачный оксфордский хлопок, расстегнутый на две верхние пуговицы, обнажал ложбинку ключиц. Лайт знал. Он знал про каждую линзу, вмонтированную в датчик движения, про каждый микрофон. Знал, что Эл сейчас смотрит. И именно поэтому его движения были томными, небрежными, как у кота, делающего вид, что не замечает зрителя.       Он потянулся к крану, и вода обрушилась сверху каскадом ледяных игл, моментально превращая ткань во вторую кожу.       Эл выпрямился, скрестив ноги в позе лотоса, но его пальцы мертвой хваткой вцепились в колено. Боже, какая игра.       Рубашка прилипла к плечам убийцы, обтекая рельеф дельтовидных мышц. Вода рисовала мокрые дорожки по его груди, и ткань, ставшая полупрозрачной, как папиросная бумага, открывала ровно столько, чтобы свести с ума. Соски Лайта, темные и твердые от холода или от осознания собственной власти, отчетливо проступали сквозь влажный хлопок, словно два бутона, распустившихся под ливнем.       Кира откинул голову назад. Золотистые каштановые пряди, тяжелые от воды, рассыпались по лбу, закрывая глаза. Он не смотрел в камеру. Ни разу. Это было главным условием его спектакля — абсолютная невинность жеста при абсолютной порочности намерения.       Его ладонь, сильная, с длинными пальцами убийцы, скользнула от живота вверх. Не спеша. Медленно, как в замедленной съемке. Он провел по мокрой ткани, очерчивая каждый миллиметр своего пресса, заставляя рубашку еще плотнее облепить узкую талию. Затем его пальцы наткнулись на собственный сосок через ткань. Лайт замер на секунду, а потом, словно повинуясь чистому инстинкту, начал тереть его подушечкой большого пальца.       Влажный хлопок создавал мучительное трение. Лайт прикусил нижнюю губу — это вышло непроизвольно красиво, почти невинно. Но Эл видел, как дернулись мышцы пресса Лайта, как расширились его ноздри.       — О... — выдохнул Эл одними губами.       Его собственная рука уже давно не принадлежала ему. Детектив опустил ее вниз, поверх свободной белой пижамы, чувствуя, как его тело отзывается на картинку с пугающей честностью. Он не сводил глаз с изгиба шеи Лайта, с того, как струи воды срываются с подбородка и стекают в вырез рубашки, теряясь между грудных мышц.       На экране Лайт развернулся боком, подставляя струям спину. Рубашка облепила поясницу, провалилась в ложбинку позвоночника. А потом он сделал нечто, от чего у Эла перехватило дыхание. Лайт провел обеими руками по бедрам, медленно спускаясь к коленям, поднимая рубашку, обнажая край бокса и сильную, гладкую кожу ног. Но сразу же отпустил ткань, позволяя ей снова упасть.       Это было танцем. Стриптизом для одного зрителя, который не должен был существовать по правилам.       Эл задвигал бедрами навстречу собственной ладони, тяжело дыша через рот. Его большой палец ритмично давил на головку, и он смотрел, как Лайт, все так же не глядя в объектив, проводит языком по верхней губе, собирая капли воды.       Идеальное тело. Да, это слово вертелось в голове Эла. Длинные ноги, узкие бедра, широкие плечи. И эта проклятая рубашка, которая сейчас выглядела дороже кружевного белья. Лайт был прекрасен в своей порочной расчетливости.       И именно в этот момент, когда Эл уже затаил дыхание, ожидая, что шоу закончится, Лайт сделал следующий шаг.       Его правая рука, до этого лениво блуждавшая по груди, скользнула ниже. По животу. По влажной ткани, которая теперь прилипла к телу так плотно, что не скрывала ровно ничего. Лайт провел кончиками пальцев по рельефу пресса, чувствуя каждый кубик мышц под мокрым хлопком, а затем его ладонь легла на пах.       Даже через ткань Эл увидел, как дернулись бедра Лайта. Как его голова еще сильнее запрокинулась назад, обнажая тонкую шею, по которой струи воды рисовали блестящие дорожки.       Лайт начал медленно, почти лениво водить ладонью по себе сверху вниз, очерчивая длину через мокрую рубашку. Ткань натянулась, облепила каждый миллиметр его возбуждения, и Эл мог разглядеть даже очертания головки — четко, словно через тончайший шелк. Это было невыносимо. Красиво. Порочно.       Лайт приоткрыл рот, и из него вырвался едва слышный выдох — не стон даже, а полувздох-полустон, утонувший в шуме воды. Его пальцы сжались сильнее, и он начал ритмично двигать бедрами навстречу собственной ладони, раскачиваясь в такт невидимой музыке, доступной только ему.       Вода заливала его лицо, стекала по ресницам, но он не открывал глаз. Он словно был один во всей вселенной. Словно не знал, что за ним наблюдают. Словно не дарил Элу Лоулайту самое эротичное зрелище в его жизни.       Лайт провел большим пальцем по самому чувствительному месту — через ткань, через влагу — и его тело выгнулось дугой. Колени чуть подогнулись, и он оперся свободной рукой о кафельную стену, прижимаясь к ней лбом. Теперь его спина была идеально ровной, лопатки двигались под мокрой рубашкой как крылья, а таз продолжал двигаться — вперед и назад, вперед и назад, ускоряясь.       Его дыхание стало чаще. Плечи вздрагивали. И в какой-то момент Лайт замер — весь, от пяток до макушки — а потом резко выдохнул, расслабляясь. Его рука упала вдоль тела. Он стоял несколько секунд неподвижно, только вода стекала по его напряженным бедрам, по пальцам, по подолу рубашки, которая теперь была прозрачной везде, где касалась кожи.       Эл смотрел, не дыша.       А потом Лайт поднял голову. И — впервые за всё время — повернулся лицом прямо к камере. Его глаза, мокрые и блестящие, смотрели сквозь объектив. Сквозь Эла. В них не было вызова. Только легкая, едва заметная улыбка. Уголки губ приподнялись на долю секунды.       И он вышел из душа, оставив Эла одного перед монитором — с подрагивающими пальцами, пересохшим ртом и одним единственным знанием: это была не случайность. И это не закончится.       ...Эл медленно дрожащую после сильных эмоций вытер руку о салфетку. Его губы растянулись в странной, болезненной улыбке.       Лайт знает, что он смотрит. И Эл знает, что он знает.