Никогда наступит завтра

Запись Ядра № 420       Он ненавидел меня даже со спины. Спиной. Всеми её закаменевшими напряжёнными линиями. Всеми скупыми движениями острых лопаток, ссутуленных плеч.       Пусть. Если его ненависть — неизбежная плата за его жизнь, то пусть будет. Он обернулся всего один раз. Когда за спиной раздался так хорошо знакомый нам треск, похожий на многократно усиленный звук рвущейся бумаги.       — Не смотри, — сказал я, но разве он послушает?       Он смотрел, а я смотрел на него. И видел, как расширяются его зрачки, как ломаются скорбной линией серые искусанные губы. И думал лишь о том, как было тогда, когда я мог целовать эти губы. Тогда — нежно-розовые, без кровоточащих трещинок в уголках.       — Не смотри. Кит, не надо смотреть.       — Пошёл ты, — плюнул он в меня слова.       И продолжал смотреть. Как исчезала, стиралась, превращалась в лохмотья и пепел вся его прежняя жизнь.       Надо было не раздумывать столько времени. Аккуратно вырубить, взвалить на плечи и унести подальше от Протока. А там бы пусть орал и ругался. Или молчал, глядя мёртвым взглядом в остатки стены. Было бы проще, если бы он не видел. Но я струсил. Испугался снова бить Кита по голове.       С Китом я научился бояться. За него. Всегда и только за него.

***

      А когда именно научился бояться за него — вспомнить не могу. Наверное, сразу, как только увидел. Или чуть позже, когда он стоял на коленях у разбитого терминала, запрокинув голову, и солнце пятнало его лицо через рваные ячейки маскировочной сетки. Причудливо так.       — Варг, — он катал моё прозвище на языке, как будто пробовал на вкус. — Серьёзно. Тебе идёт.       И рассмеялся. Звонко, легко, как будто мир ещё не превратился в дуршлаг с дырами в реальности. Я не слышал такого смеха очень давно. И не я один: ребята у складов бросили базарить, перестали перекидывать ящики и стали озираться, словно подумали, что в лагерь залетела птица.       Нет, конечно — Кит не был звонкой птичкой, залетевшей в наш лагерь случайно. Его привёз в лагерь Рей. Гордился этим так, словно отыграл у боженьки последний кусок стабильного кода.       Кит был хакером. Тем самым, что ломают коды взрывных устройств старого образца — тех, что до Протоков ставили на стратегических объектах. Не какие-нибудь кустарные самоделки с замком из перепрошитых в сотый раз плат. Нет. Армейские «Чёрные вдовы» — умные мины с нейросетевой защитой, способные отличать своих от чужих по биометрии, голосу и запаху дерьма. Своих и чужих уже давно не было, а мины были.       Кит шарил в их мозгах как в собственном кармане. Сидел часами в полутёмном бункере, глаза красные, в сетке лопающихся сосудов, пальцы летят по клавиатуре, а на экране — белёсый дождь чужого старого кода. Иногда он шептал себе под нос ругательства, грязнее которых я не слышал даже в корпусе Индукторов. И код ломался. И мы вскрывали очередные схроны с одним лишь код-ключом без риска украсить кишками стены бункеров и складов.       Я любил стоять в дверях и смотреть на его работу. Не на экран — на него. На то, как вздувается жила на его шее, когда он концентрируется. На то, как он прикусывает нижнюю губу, когда код сопротивляется особенно упорно. И думал: вот этот парень может обезвредить смерть, запрограммированную ещё до того, как небо начало рваться. А я… я могу только убивать. И охранять. И бояться, что однажды он не успеет.       А ещё я могу помнить.       — Хотел бы я себе такой модуль, — ворчал Кит, но ворчал восхищённо. — Помнить старый мир. Их технологии и… запахи. И вкус еды, да?       Это было уже после того, как я прижал его к мокрой от недавнего ливня стене склада и держал в ладонях его лицо. И выхрипывал в это лицо все свои корявые признания. Это было тогда, когда он не стал вырываться, а я думал, что вырывается. А он тянулся не от меня — ко мне. Целоваться. Это было после того, как Кит сломал мой код навсегда. Насовсем. Или это было до?       А потом пришли Протоки. И оказалось, что ломать старые минные коды — это цветочки. Детские игрушки. Потому что мы нашли Ядро, а Ядро — тоже код. Только живой. И ломать его нельзя, можно только держать. Изнутри. Собой.       Тобой, Кит. Тобой и ещё горсткой таких, как ты — у кого мозги заточены под это. Вас было больше. Стало мало.       Ты мог бы не ходить. Мог бы, да? Но Ядро — старый пёс, вцепившийся зубами в края расползающейся реальности. Отпустит, и всё слетит в Протоки. И ты это знаешь. И я знаю. И Ядро, сука, тоже знает.

***

      Я всегда знал, когда начинать волноваться. Сижу, чиню свою «упряжь» — ремни для переноса портативного взрывного модуля, а сам уже чую — скоро. В этот раз быстрее. Но, волнуйся — не волнуйся, а всё будет так, как должно быть.       Кит всегда появлялся со стороны лесопилки. Я знал, что он ходил туда после работы «дышать настоящим». Ему нравился запах опилок и смолы. Шёл медленно, ноги уводили тело в сторону от тропы. Можно легко подумать, что пьян. Но нет. Рядом с Ядром не пьют.       Засохшая кровь под носом, расфокусированный взгляд, какая-то дрянь на рукаве. И это мой аккуратист Кит, который не ляжет спать, пока не отскребёт наши ботинки от глины и песка и не поставит их сушиться по одной линии.       Ядро забирало его слишком быстро. Не только Кит входил в код Ядра — код входил в Кита. Такое вот взаимное проникновение без взаимного согласия. Заметив меня он подсобрался. Улыбнулся, вздёрнул подбородок. Старался показать — хорошо всё, живой-здоровый-нормальный. Ну да.       Я похлопал рукой по старой бухте, на которой сидел. Протянул фляжку. Кит глотнул и поморщился.       — Фу. В прошлый раз ты откуда-то приносил такое…       — Какое?       — После которого не горящий сортир во рту.       — Фу, — согласился я.       Он фыркнул и вернул фляжку. Отпускало. И его, и меня, потому что пока всё ещё можно поправить глотком дрянного самогона.       — Сходи умойся, — велел я ему. — Я пока соберу упряжь и инструменты.       Кит кивнул, встал. Чуть шатнуло его. Я дёрнулся подхватить, но он отмахнулся. Стоял, смотрел на меня и улыбался. А в ангар к крану не шёл.       — Кит?       — Знаешь, как я сегодня облажался? Не поверишь.       Поверю. Но вслух я сказал:       — Как?       — Прикинь, сижу, проверяю модули. Занудная работа, но куда денешься. Вдруг за плечом будто дышит кто. Ну а кто, Варг? Кого пустят, когда я там работаю?       — И? — изобразил я интерес. — Кто был?       Кит потянул паузу, потом выдохнул:       — Борис. Борька наш. А я сразу не понял же. Варг… Я и не вспомнил сразу, что он уже того. Помер. Ругнулся на него как раньше. Помнишь, он не любил, когда я ругаюсь? Ну вот. Представляешь? А потом сижу и охреневаю — глюки у меня. Вот настоящие глюки.       Он так говорил про эти глюки, словно бы даже гордился ими, что ли. Смеялся. А я смотрел на него, на засохшую кровь, размазанную под носом, на красные глаза и слипшиеся ресницы, и стискивал зубы до хруста.       И вдруг Кит замолчал. Застыл. Только часто-часто моргал.       — Ва-арг, — протянул он. — Сейчас вот тоже…       — Что — тоже?       — Да показалось. Вроде я тебе уже эту историю рассказывал. А как бы я мог? Но прямо вот помню.       — Ядро, Кит, тебе мозги плавит, — я отвернулся. Якобы подтянуть ремни.       Плавит. И очень-очень быстро теперь. И времени у нас осталось мало.       — Ты умываться шёл вроде. Топай, потом домой пойдём, — сказал я, глядя, как затягивается ременная петля в пряжке.       А потом я увидел Рея. Он шёл к ангару. Следом за Китом. И я понял: всё ещё хуже, чем думалось.

***

      Я любил наши рассветы, пожалуй, больше, чем ночи. Ночь была наполнена усталостью Кита, моей беспомощностью от его усталости и быстрым сумбурным сексом. Всегда. Кит, даже валясь с ног, не отказывал — он сам требовал, чтобы я ласкал его. И брал. Быстро, без прелюдий и слов.       А потом он засыпал — так крепко и быстро, как умеют только дети. И Кит.       А утро… Утро было другим. Я просыпался от его улыбки. Да, именно от улыбки. Открывал глаза, а надо мной лицо Кита. И я вижу лицо. Я вижу только его. Глаза, с которых за ночь чуть спала жуткая краснота, едва заметные веснушки на носу и сияющую улыбку.       Я лежал не шевелясь. Я боялся даже громко дышать, чтобы лицо вдруг не исчезло. Чтобы не оказалось сном. И одновременно я знал, что могу даже орать, могу рычать — я не заставлю Кита перестать улыбаться мне. Он не боялся меня. Его утренняя улыбка была такой печатью на его доверии ко мне. Шлёп — запечатано намертво. Не сорвёшь, не нарушишь.       А потом короткие, быстрые поцелуи, как маленькие удары. Я вздрагивал под каждым, а Кит смеялся и сидел сверху, и сжимал бёдрами мои бока ещё крепче, и тёрся задницей о мой пах, а потом приподнимался на руках и с удовольствием следил, как я злюсь.       Игра такая. Кит научил. Долго, пока я не начинал просить. Выпрашивать. И улыбка становилась победной, а поцелуи — глубокими и долгими. И тогда я уже мог сжимать его худое жилистое тело ручищами, не боясь, что он вцепится зубами в запястье или плечо. Да я и не боялся, конечно. И его поцелуи, и его укусы — всё это было моё. И Кит. Мой.

***

      Нет ничего в мире, что не кончается. Иногда это бах — и всё. Ты сразу понимаешь: кончилось. И только боль внутри на месте потери. Дыра. А иногда ты знаешь о потере заранее, ты чуешь её, как зверь чует угрозу. Стоишь посреди леса, хотя надо бы бежать — убегать или преследовать — но стоишь, принюхиваешься и не понимаешь, что же заставило тебя сбиться в шагах и застыть на месте.       То звери. Я понимал — что. Но и им, и мне так ли это было важно?       Важно другое. То самое тягучее, вонючее чувство неизбежности потери.       Очередное улыбчатое утро, солнце, заливающее вытоптанные площадки у палаток. Ты тянешься, запрокидываешь голову, смотришь в небо и видишь едва различимые края будущего разрыва. Нет, ты не хотел выискивать его взглядом, ты хотел всего лишь смотреть в небо. А там знак того, что вот оно: Кит будет работать дольше, его будет шатать уже не только на выходе из бункера Ядра, а и все те пару сотен метров до палатки. И не будет лесопилки, потому что не будет сил на неё. Буду я у входа в бункер, и его худые плечи под моими руками. И медленные шаги домой. Наши общие шаги.       И ночью он будет засыпать сразу, утыкаться головой мне в шею и вырубаться. А утром улыбаться слабее… Какое-то время.       Это утро начиналось хорошо. Почти как раньше. Я смотрел в его лицо. Он смотрел на меня.       — Ты как, Кит? — спросил я, нарушая свои же правила.       — Хорошо, — сказал он, и его улыбка вспыхнула ярче, подтверждая слова. — А ты?       Я не ответил, потому что хотел оставить вот это вот: «хорошо». Но Кит не дал молчать, куснул легонько за подбородок и протянул ворчливо:       — Реей…       И отпрянул, и хлопнул глазами. И вскочил с меня. Ну — попытался. Я удержал. Я сжал его плечи, я притянул обратно к себе, вдавил его лицом в свою грудь.       — Ш-ш-ш. Тихо.       — Прости, прости, я не… В голове каша…       Он бормотал мне в грудь глухо и бессвязно, а я гладил его по затылку.       — Я знаю, Кит, знаю. Это Ядро. Оно путает тебя.       Потом вроде мелочи пошли — забытые имена, принесённые Китом в палатку микросхемы и чипы, про которые наутро он спрашивал, зачем я приволок этот хлам. Долгие паузы перед ответами, словно он вспоминал сам вопрос.       Фляжка Рея в кармане куртки Кита.       И главное — он всё реже смотрел на меня как раньше. Как когда ещё знал, зачем я рядом.

***

      Я шёл от оружейки с новой упряжью — старая всё-таки перетёрлась под ключевым креплением. Новая пахла незнакомо: чужой кожей, чужим маслом. Я думал, как быстро она пропитается моим запахом. Если успеет.       Их было слышно раньше, чем я их смог увидеть.       Кит смеялся. Тот самый смех — звонкий, лёгкий. Из прошлой жизни. Когда-то — наш.       Я остановился за углом ремонтного бокса. Ноги встали сами, ноги не хотели идти, а глаза не хотели видеть. Но я заставил их.       Он сидел на ящике. Рей — рядом, на корточках, что-то чертил прутиком в пыли. Объяснял. Руки двигались плавно и уверенно. Он вообще вёл себя так, будто право быть рядом с Китом у него было давно. Кит слушал, подперев щёку кулаком, и смеялся, и дразнил «художества» Рея. Как смеялся у меня в палатке, когда я в первый раз назвал его Никиткой и тут же получил подушкой в лицо.       Рей поднял глаза, увидел меня. Кивнул. Кит повернулся тоже.       — Варг, — сказал он. И улыбнулся.       Вежливо и дружелюбно.       Как здороваются с соседом по палаточному ряду. С тем, кто приносил тебе флягу, когда тебя шатало. Спасибо, мужик, не забуду.       Забудешь.       — Рей мне тут про индукторы рассказывает, — сказал Кит. — Прикинь, их ещё до войны клепали. Серия тридцать первая — представляешь?       Я знал серию. Я был серией. Я ему рассказывал про тридцать первую в ночь после лесопилки, когда он лежал на мне и обводил пальцем шрам под рёбрами. А я убрал его руку оттуда и положил себе на затылок. Там тоже был маленький шрамик. От тридцать первой. И Кит тогда сказал: буду теперь знать, что ты внутри помнишь больше, чем снаружи.       — Интересно, — сказал я.       Упряжь в руке стала тяжелее. Как будто туда свинцовых шариков напихали. Я перехватил её поудобнее, и металлическая пряжка скрипнула — коротко и зло.       Кит уже не смотрел на меня. Кит смотрел, как Рей рисует схему.       Я пошёл дальше.       Я шёл к складам. За взрывателем.       Там тихо. И оттуда хорошо видно бункер Ядра.

***

      На гребне было холоднее, чем внизу. Ветер тянул от Протока — сладковатый, с привкусом гари, знакомый до тошноты. Я дышал через рот.       Кит стоял рядом, обхватив себя за плечи. Куртку он так и не застегнул до конца — руки не слушались, я застёгивал ему пуговицы сам. Он только недоумённо хлопал глазами, не понимая, почему здоровенный угрюмый командир арсенала застёгивает ему пуговицы и тащит потом подальше от лагеря.       — Варг, ну что мы тут, — проворчал он. — Холодно же. Чего случилось? У меня работа, Рей говорит…       — Подожди.       — Чего ждать-то? Когда жопа отмёрзнет?       Я не ответил. Я смотрел на него. Запоминал то, что и так помнил наизусть. Мой и уже не мой Кит.       Ещё минуту. Может, две.       Он открыл было рот — ещё поворчать — и не успел.       Звук пришёл оттуда, откуда и должен был. Снизу, из чаши, в которой прятался лагерь. Многократно усиленный звук рвущейся бумаги. Длинный — дольше обычного. Я поставил не один заряд, я поставил все.       Кит дёрнулся всем телом. Повернул голову.       Внизу вспухло — землёй, лесом, скальными кусками. Встопорщилось. Потом просело. Потом пошло лохмотьями — палатки, крыши складов, стрелковая вышка у восточного периметра. Бункер Ядра я не видел отсюда — он уходил вглубь, — но гребень подо мной качнуло, и я понял: петля затянулась.       Вот и всё.       — Что, — сказал Кит. Не спросил. Выбросил слово из себя, как сумел.       И рванулся вниз.       Я поймал его за локоть, когда он уже сделал первый шаг с гребня. Дёрнул к себе. Он       развернулся, неожиданно легко, и я поймал второй локоть, сжал, развёл его руки в стороны.       Он был лёгкий. Всегда был, а теперь ещё и Ядро выжрало его мышцы…       — Пусти. Пусти, сука, там же…       — Знаю.       — Там Рей, Варг, там Рей! Там Кнопка, там пацаны с третьего, там… Имена лились из него толчками, как кровь из разорванной артерии. Он давился воздухом и рвался. Я держал. Он попытался ударить меня лбом в лицо — я увёл голову, и он ткнулся мне в ключицу. Больно. Хорошо.       — Пусти. Пусти! Мудак, с-сука…       Он пнул меня в голень. Потом ещё. Потом снизу вверх коленом — целил в пах, попал в бедро. Я перехватил его за запястья, завёл руки ему за спину, прижал его к себе грудью. Он был близко. Пахло тем же, чем всегда — Китом, его кожей и его упрямством. И почти не было на нём моего запаха.       Мне казалось, что я слышу запах фляги Рея, которую Кит теперь всегда таскал в кармане.       Он попытался укусить меня за шею. Не достал. Всхлипнул рвано и снова ударил лбом в подбородок.       Бей. Я выдержу.       Но он не стал. Бить снова.       — Варг, — сказал он тихо, совсем другим голосом. Низким, сорванным. — Там же люди. Ты понимаешь, что там люди?       — Понимаю.       Он поднял лицо. Я увидел глаза. Злые и ясные. На секунду — прежние.       И понял: он уже начинает. Догадываться.       — Ты не смотришь туда, Варг. Ты знал. Ты… Это сделал ты.       — Да.       Сейчас. Вот сейчас это случится. Снова.       Он стоял очень тихо. Всё ещё в моих руках, но рук моих, кажется, уже не чувствовал.       Я чувствовал. Под ладонями — мелкая дрожь, но не от холода. От того, что начало возвращаться. Оно всегда возвращается.       Ядра нет. Я его взорвал. Пока оно лежит кусками обугленных плат и проводов и не плетёт новую петлю — Кита ничего не держит. Всё, что из него высосало Ядро — теперь вливается обратно. Кусками, неровно, болезненно.       Я знал это окно. Я знал, сколько оно длится — примерно.       — Варг.       Он моргнул. Ещё раз. И ещё. Быстро-быстро, как будто смаргивал воду, попавшую в глаза.       — Варг, ты… — он осёкся. — У тебя шрам под рёбрами. Слева.       — Да.       — Я знаю, где он. Я его столько раз трогал. Ты… ты убрал мою руку и положил себе на затылок.       Я молчал. Смотрел в его лицо.       — Мокрая стена, — сказал он. Не мне — в воздух. — Ты держал меня за лицо. Я хотел тебя, Варг. Я… Любил тебя?       Его пальцы дёрнулись у меня за спиной — ловили воздух, как будто там что-то было.       — Я прожёг нам матрас, — сказал он и коротко, сухо рассмеялся. — Сигаретой. Уснул с ней. Ты ругался. Нет, не ругался. Ты меня завернул в куртку и вытащил наружу. Проветривать. Чтобы я не задохнулся. Варг, я же…       Я видел, как в нём раскручивается спираль памяти. Она поднимается слоями. Пласт за пластом. Его лицо перестраивалось с каждым пластом заново.       — Я смотрел на тебя утром, — сказал он и замолчал. Глядел на меня снизу вверх — близко так. — Я просыпался. А ты спал. И я смотрел на тебя и ждал, пока ты откроешь глаза. Ты был такой… живой. Такой расслабленный.       — Кит.       — Молчи. Я вспоминаю.       Я замолчал.       Он стоял с полуоткрытым ртом. Дышал неровно. Его пальцы у меня за спиной сжались — поймали ткань куртки, вцепились. Он не отпускал. Он цеплялся.       Потом лицо его изменилось ещё раз. Он нахмурился. Озадаченно. Как будто услышал что-то, чего не должно было быть в принципе.       — Подожди, — сказал он. — Подожди. Варг. У тебя же были длинные волосы. Были. Ты их резал ножом, кривые патлы. Я рассердился и стриг тебя сам. Я помню. Но ты же сейчас… ты же всегда так стрижёшься. Нет?       Другой цикл. Варг, которому мы не успели обрезать волосы, потому что не до того было. Он замолчал. Смотрел на меня — не в глаза, куда-то в переносицу, мимо и вглубь одновременно. И вдруг отшатнулся. То есть попытался — я держал, он не смог вырваться. Только корпусом подался назад.       Вот. Сейчас.       — Сколько? — сказал он хрипло.       — Много.       — Нет. Сколько.       — Я сбился, Кит.       Он смотрел долго. Я видел, как в нём одно лицо Варга накладывалось на другое, на третье. Как Варг, которого он помнил с этого цикла — тот, что утром застёгивал ему пуговицы — плыл и двоился. Как откуда-то всплывал Варг из того цикла, где зима была длиннее, и Варг из этого, где он не успевал донести Кита до палатки, и они оседали вдвоём прямо на землю у входа. И Варг, которого Кит помнил совсем смутно — моложе, злее, без пробивающейся седины. Все они были одним. Все они сейчас держали его за плечи.       — Я это уже говорил, — сказал он шёпотом. — Да?       Я молчал.       — Я это уже говорил тебе, Варг. Эти же слова. Я помню, как я их говорю. И как ты молчишь. И что ты сейчас промолчишь — я тоже помню.       Он закрыл глаза. Из носа тонкой струйкой текла кровь. От напряжения. От слабости.       Я чувствовал кожей, мышцами, нервами, как где-то внизу, в том, что было бункером, начиналась новая тишина. Та, из чего родится новый цикл.       Теперь самое страшное.       — Но почему?       Голос Кита задрожал, а кровь из носа собралась тяжёлой каплей и заскользила по губам. Кончик языка подхватил её. Привычно.       — Почему, Варг? Почему ты делаешь это? Зачем взрываешь Ядро? Убиваешь всех? Варг! И почему я…       Он вдруг прижался ко мне, обхватил руками, зачастил мне в шею:       — Я бы умер, да? Как Борька, как Мокко и Света? Ты… чтобы меня спасти?       — Нет, Кит.       Я сказал это одновременно с тем, как он вспомнил дальше. В этот раз Кит не попытался вырваться. Он просто тихонечко завыл мне в ворот куртки.       — Я же просил… Просил тебя не делать этого больше. Каждый раз просил! А ты снова и снова… Сука! Индуктор ебаный! Я хочу никогда больше не вспоминать тебя! Почему…       — Поэтому.       Я вжал его в себя сильнее. Чтобы не увидеть его глаза ненароком, когда он отшатнётся.       — Я не спасал тебя, Кит. Нас спасал. Первый раз, когда ты стал забывать о нас, о том, что ты меня любил, я не понял, почему так. Знал, что Ядро стирает твои воспоминания. И я решил уничтожить Ядро, пока ты не забыл меня совсем. И это сработало. Часов на десять, кажется.       Исповедь давалась мне легко. За столько раз она даже не рвала ничего внутри. Просто слова. Просто ему. Чтобы было потом.       — Ядро нельзя уничтожить, Кит. Оно просто перезапускается. И всё по новой. Рей находит тебя, привозит к нам в лагерь. И ты со мной. А потом новая дыра, тебя гонят в Ядро, а оно вычеркивает из алгоритма меня.       — Почему? — очень тихо спросил Кит.       — Из-за тридцать первой модели, наверное. Ядро чистит память каждый цикл. Всё старое — в мусор. А я старое, Кит. Тридцать первая модель, шрамы, память — всё старое. Рей вписывается. Ты. Я — нет. И мне насрать, как это правильно называется. Я не хочу, чтобы ты забывал, как смотришь на меня утром. И я буду взрывать его. Снова.       — Ты ёбнутый маньяк, Варг, — устало и обречённо пробурчал Кит. — Ты не думал, что, раз за разом ресетя Ядро, ты не даёшь ему делать свою работу?       — Мир спасать? — хмыкнул я. — Мне плевать.       И мне действительно было плевать. Всегда. Каждый раз.       — Ненавижу.       — Знаю.       Я не отпускал его. И он не отпускал меня. Мы держались, как двое на одном канате над пропастью — это время, когда мы могли быть на равных. Время, когда мы оба помнили всё.       — Варг.       — Да.       — Не уходи. Когда я… Страшно.       — Не уйду.       Я сел прямо на камни и потянул его за собой. Он сел рядом, привалился боком. Положил голову мне на плечо.       Внизу, там, где был лагерь, уже не горело — прогорело. Дымило. Ветер разносил пепел вбок, на восток, к лесопилке, которую любил Кит. Которую он полюбит снова. И меня.       Я положил подбородок ему на макушку. Его волосы пахли гарью и чем-то ещё — шампунем из старых запасов. Шампунь он экономил и даже мне не разрешал брать ни капли.       Я чувствовал, как он дышит. Ровно. Потом чуть сбился, потом снова ровно. Его пальцы, которые только что держали меня за куртку, разжались и легли мне на колено. Я взял его ладонь в свою. Холодная.       Во мне не было ничего. Ни злости, ни боли, ни того гадкого тянущего, что было там минуту назад. Выгорело вместе с лагерем. Осталась одна пустая ровная поверхность, на которой сидел Кит и дышал мне в плечо. Этого хватало. Этого хватит, чтобы дождаться нового цикла.       Я понял, что он плачет, потому что знал, когда он начинал плакать. Беззвучно, не двигаясь, не всхлипывая.       — Кит.       — М?       — Запоминай. Пожалуйста. Хоть что-нибудь.       Он кивнул в моё плечо. Потом зашевелил губами, как он всегда делал, когда учил наизусть схемы и записи об обходах защиты.       Я не спрашивал, что он делает. Я знал. Он запоминает структуру. Он запоминает порядок. Что было первым. Что после. Где я касался, где он касался меня.       Он пытался оставить себе карту вчерашнего дня.       Я знал, что Ядро сотрёт это первым. А потом моё имя.       Но не сказал. Запись Ядра № 421 — рестарт       — Не смотри. Кит, не надо смотреть.       — Пошёл ты, — плюнул он в меня слова.       И продолжал смотреть. Как исчезала, стиралась, превращалась в лохмотья и пепел вся его прежняя жизнь. Его очередная прежняя жизнь.       Он будет помнить это до вечера. Может, до утра, если Ядро не закрутит петлю на шее мира раньше. В прошлый раз он забыл через шесть часов — прямо у меня на руках — уснул, вымотанный истерикой и ненавистью ко мне, проснулся чужим. В позапрошлый — раньше. В позапозапрошлый я уже не помню. Возможно, тогда я его просто вырубил сам.       Он смотрел вниз.       — Варг, — сказал он наконец. — Ты знаешь, что я тебя…       Ненавижу. Если бы он договорил. Люблю. Если бы я говорил за него.       — Знаю.       — Хорошо.       Пепел ложился ему на плечи, на волосы, на ресницы. Запах гари резал ноздри. Кит не замечал. Скоро всё это — пепел, и гарь, и моё имя у него на языке — станет ничем. Через час. Через три. Через сутки, если повезёт. А потом он снова рассмеётся в лагере, у нового Ядра, и скажет: «Варг, тебе идёт твоё прозвище». И будет смотреть на меня так, что я пропаду снова. Потеряю слова и мысли. И снова будет дождь и мокрая стена, и мокрые поцелуи после моих кривых слов.       И его умирающая память обо мне. О нас.       И я приду к бункеру с Ядром. Я всегда прихожу. Чтобы успеть уничтожить раньше то, что уничтожает память Кита обо мне.       Где-то в глубине Протока уже начинала скручиваться новая петля.