«Время — иллюзия, жизнь нереальна,

Уилбур делает шаг вперёд физически, а ментально привязан красной ниткой к максималистскому двадцатиоднолетию. Начало января студит ноги, но позже воспоминания будут отражаться о зеркала светом фонарных столбов. Сут томно тушит ностальгический огонёк заграничной сигареты. По крайней мере, пусть и на столь малое время, ему наконец-то кажется, что сейчас он переживает своё самое большое счастье. На крыльцо вуза сыпится туманный пепел болезни, а где-то в стенах университета полным ходом идёт зимняя сессия; Волебор глупо смахивает с глаз солёные осколки души, оставляя будто мазки крови от стекла, ведь третьим полугодием в университете он любил. Любил Квакити. Ну или Олега, если звать по реальному имени, который поступил по программе обмена из Казахстана в Россию ради него, и каждый раз говорящий, что на хуй ненавидит покупать льющуюся из бутылки светло-соломенную мелодию пьянства и жидкую лососево-красную ложь. Ночью, пропитанной вином, они договорились, что будут учиться в одном вузе, а ведь тому было всего семнадцать. Смешно, что по итогу так и случилось, хоть и нынче про эту ситуацию можно смеяться только сквозь слёзы. Волосы парня точь-в-точь напоминали грозовое облако, они ведь были такие взлохмаченные в вечер их договора. Возможно, поэтому Квакити и прячет отросшие пряди под своей шапкой. Она — переживший тысячи Холокостов кусок ткани, а ведь ей предстоит пережить ещё столько же, потому что головной убор прячет и бунт Олега, и гром Биг Кью, и шторм Квакити. А есть ли это всё в нынешнем Кью? Не рассыпались ли золотой пыльцой юношеские крылья силы, разрушающие мир от ветки до нервов людей, содрогающимся тремором? Не сдержавшись, русский по-девичьи хихикает про разницу в росте в двадцать сантиметров. «Кью, ты малюсенький. Бусинка, зерно граната неугомонное. Только по какой-то причине иссиня-чёрное» Студент четвертого курса стоит прямо перед ним, а он теребит оправу очков, ломая душку. Блин, опять чинить. Уилл изменил ему. Изменил с общим другом, про которого каждый первый шёпот вторит. Три месяца, тринадцать недель, девяносто один день и миллиардное тиканье часов назад они отдельно друг от друга. Отдельно уже навсегда. «Я не знаю, что ты имеешь в виду под такими сравнениями, Воля» То ли мысли читает, то ли знает как облупленного. Или же он про зерно граната, хаха. Может быть, Уилбур — эталон аромантического идиотизма. Вовсе не зря все медики абсолютно конченные люди, а патологоанаты в особенности. Звонки в дискорде помнят всю любовь, а Сут будто бы окунулся в омут амнезии, ведь не понимает взгляда своей бывшей любви. А бывшей ли, если так посмотреть? «Будущим юристам большие рыбы, да горы государственных учреждений. Так о чём это я? Предлагаю тебе краситься в красный» Казах поправляет ледяную адидасовскую ветровку, которую выкрал ему Сут с какой-то бомжатской барахолки года два назад. Смотрит же ещё как на стену, об которую долбится несколько лет. Да и врать никто не станет, что это так и есть. «Не дождешься, остаюсь чёрным катышком на одежде» «Жаль, что не на моей» Крылья Олега стали и золотистее, и сильнее, и заострённее, пусть и шрамы окутывают его нутро и оболочку, а у Волебора растёт седина прошедших лет. «Сдохни» «Так убей меня» Квакити ненавидит его, а впрочем, Уилбур и не против.