После всего

Стив швырнул последний снаряд, попав куда-то в голову этой блядской херовины из переломаных человеческих костей и переплавленной химикатами плоти. Взгляд упал ниже, где Билли Харгроув тащит за ногу Оди прямо в лапы Пиздецоида (так Стив мысленно окрестил это творение, что сейчас нагло лишало его места работы, в дребезги его разъёбывая). Стив хватает рацию, связываясь с Дастином и буквально орёт: – У нас не осталось времени, закрывайте чёртов портал! Харрингтон откидывает рацию в сторону и срывается с места. Туда, где Билли херачит Оди об пол снова и снова. По дороге он подбирает со ступенек невесть откуда взявшийся там топор. Но когда Стив оказывается достаточно близко, чтобы применить своё орудие в действии, Билли замирает над Оди. Та что-то шепчет ему, кажется пытаясь вытащить его из лап Истезателя Разума. Билли ослабляет хватку. Оди касается его щеки, будто стерая слезу. Харгроув отпускает Оди, отталкивая её от себя и медленно выпрямляется, поворачиваясь к Пиздецоиду. Не к добру это. Пиздецоид зашевелился. Щупальца резко двинулись в сторону Оди, но Билли остановил их, уперевшись руками так, что их будто всосало внутрь где-то по локоть. – Билли! – доносится из-за спины пронзительный крик. Харрингтон узнал голос Максин. Стив реагирует моментально. Резким движением оттаскивает Оди назад, так что та скользит по полу. В одно движение отрубает то, что удерживает руки Билли. Обрубок падает, освобождая его. Стив хочет толкнуть Билли назад, но не успевает. Ещё одно врезается в тело Харгроува чуть ниже рёбер. Тот хрипит. – Сука! – Кричит Харрингтон, замахиваясь и что есть дури рубая. Слабо шевелящийся обрубок не падает, а продолжает торчать из тела Билли. Харрингтон заслоняет его собой и чувствует как тот цепляется за плечи в попытке удержаться на ногах. – Последуй своему совету. Держи стойку, амиго, – бросает Стив через плечо. Харгроув всё-таки оседает на пол. – Уберите его отсюда! – орёт Стив, продолжая размахивать топором. Краем глаза видит шевеление рыжей копны Максин. – Не подыхай, Харгроув, – говорит Стив уже чуть тише, уворачиваясь от очередного выпада Пиздецоида. Харгроув в ответ издаёт только хриплый ни то смешок, ни то стон боли. Максин, Оди и Майк с трудом оттаскивают Билли назад. Макс плачет. Она кладёт голову брата к себе на колени, дрожащими руками гладит по волосам. Мелкая рыжая бестолочь... – БиллиБиллиБилли... Ну же, вытащите кто-то это из него... – она уже тянется к обрубку, что торчит из его груди, но мелкий Уилер останавливает её. – Нельзя, он умрёт от потери крови... – в первый раз на памяти Харгроува, этот мелкий говорит что-то стоящее, хоть и слышно его очень херово. Странно, он ведь не далеко... – Всмысле нельзя! Это его убивает! – Странно, её писклявый голос должен резать по ушам, а сейчас как будто успокаивает. – Ты можешь сделать хуже! Оставь это медикам. Макс пытается что-то возразить, когда Харгроув слабо сжимает её запястье. – Он... прав... – тихо хрипит Билли, – Прости меня... – он кашляет, по подбородку стекает струйка крови. – За что?.. – За... – слова застревают в голе, он начинает снова кашлять кровью. За то что портил тебе жизнь. За то что мой отец бьёт тебя и твою маму. За то что я чудовище и перебил половину Хоукинса. Макс вытирает его рот краем кофты. Её испуганная мордашка плывёт перед глазами. – Хотя нет, не важно. Билли, просто будь со мной слышишь? Она что плачет? Она не может плакать, эта рыжая бестия никогда не плачет. Не из-за него. Он не стоит того. – Держись, ещё немного, пожалуйста, тебе помогут... пожалуйста, не умирай... Билли чувствует, как Макс гладит его щёки. Глаза сами закатываются, а в мозгу снова всплывает мамино лицо. Её тёплая улыбка и мягкие руки. И в нос снова врезается запах цветочных духов впермешку с морским бризом. Хочется вдохнуть по глубже... Но наваждение длится недолго. Рывком он возвращается в реальность. Где от холода трясёт всё тело, где боль скручивает внутриности, нос режет металлическим запахом крови, а перед глазами плывёт заплаканная рыжая бестия, которая замахнулась, чтобы снова дать ему пощёчину и вытянуть из мира иллюзий. – Не смей! Не оставляй меня, говнюк! Ты слышишь?! Не смей умирать! О, вот это больше похоже на рыжую бестию. Губы сами растягиваются в ухмылку. Голова почему-то становится слишком тяжёлой. Билли теряет сознание. Последнее, что он запоминает перед тем как отключиться – это крохотную, в сравнении с чудовищем перед ним, фигуру Стива Харрингтона, стоящего в чёрной луже крови и рубающего топором щупальца направо и на лево.

* * *

Билли очнулся от тупой ноющей боли где-то под рёбрами. И в руках. Да везде блять. – Сука... – перед глазами вырисовывались очертания больничной палаты. Картинка была слегка размыта и как будто бы слишком яркой для серости Хоукинса. – И снова здравствуй, Харгроув. Что твой обдолбаный мозг придумает в этот раз? Блять, да ну нет. Не может этого быть. Это не Харрингтон, это не Харрингтон, этонеХаррингтон. Харрингтон. Сука. Стиви-бой собственной персоной на койке слева от Билли. Сидит к нему забинтованной спиной, одной рукой держась за костыль, а другой в гипсе – за сигарету. Свободный от бинтов участок спины выглядит неважно: весь исполосован мелкими ранками разной глубины и степени заживления. Смысл слов доходит до Билли с задержкой. – А ты там случаем не ахуел, амиго? Я глаза разлепить толком не успел, а уже наезд... – он не узнал собственный голос. Слишком хриплый. Стив повернулся и глянул на Билли, туша сигарету в пепельницу на тумбе, – И вообще, какого хера ты здесь? Где мы вообще?... – Тихо-тихо, притормози. Слишком много вопросов. Ты в госпитале в Хоукинсе, потому что... кое-что произошло. Говоря это Харрингтон, тяжело поднялся с койки, опираясь на костыли и похромал к Билли. Одна его нога была в гипсе, вторая просто забинтована в нескольких местах. Вообще он был забинтован практически весь и лицо тоже было разбито, но уже на стадии заживления. – Харрингтон, тебя фурой переехало и мозги отшибло? Ты нормально объяснить можешь, какого хуя здесь происходит? Его не хило так начала напрягать вся эта ситуация. Он, побитый, лежит с таким же побитым Харрингтоном в одной палате, ни малейшего понятия не имея о том, что произошло, и каким образом здесь замешан Стиви-бой. Может он и хуёво соображает после пробуждения, но его умственных способностей хватает, чтобы сложить два и два. В этом Богом забытом Хоукинсе ни-ху-я не происходит, а постройка торгового центра – это ебать какое событие, потому что появилось место, куда можно сходить, помимо направления «нахуй». Так что они с Харрингтоном варились в одном и том же пиздеце, поскольку больше одного пиздеца за раз в этой дыре произойти просто не могло. Билли попытался привстать. – Лежи! Не пытайся встать! Харгроув не слушал, хотя бок резануло болью. На грудину, накрытую одеялом, резко что-то опустилось и пригвоздило его к месту. Билли упёрся взглядом в резиновый наконечник на своей груди. Это был костыль Харрингтона. Тот стоял в нескольких шагах, скривился от боли и пытался не потерять равновесие. – У тебя могут разойтись швы, упрямая ты свинья! Лежи, не рыпайся! – Какие швы, Харрингтон, ты совсем...? – Билли осёкся. Убирая костыль, Стив сдвинул одеяло вниз, оголяя его забинтованный торс и руки. Харгроув замер в недоумении. Пользуясь молчанием Харрингтон сказал, поправляя ему одеяло: – Всё, спеси поубавилось? Завалишь ебало и дашь мне всё объяснить или продолжишь вести себя как кретин? Билли поднял ошарашенный взгляд на Стива. Приняв его молчаливое ахуевание от невиданной ранее наглости за знак согласия, Стиви-бой продолжил: – Ты получил серьёзную травму, понадобилась операция и сейчас ты ещё отходишь от наркоза. Советую тебе не рыпаться, и в ближайшее время забыть, что у тебя вообще есть руки, им пиздец. Вернее двигать ты ими сможешь, но впоследствии и только если не будешь ими шевелить сейчас. Мне сказали позвать врача, как только ты придёшь в себя, он тебе всё и объяснит по-подробнее. Погоди секунду. Харрингтон высунул голову в дверной проём и попросил проходящую мимо медсестру позвать некого доктора Оуэнса. Затем вернулся и с хриплым стоном боли опустился на стул рядом с койкой Билли. Да, выглядел Стиви-бой и впрямь помято. Было непривычно видеть его таким. Раньше всё в нём говорило об уверенности, начиная с брендового шматья и заканчивая тем, как уверенно он двигался. Сейчас каждое движение было пропитано болью, а волосы, всегда идеально уложенные, свисали грязными соплями на его побитое небритое лицо. – Хуёво выглядишь, – вот нахер он это сказал? Его вообще ебать не должно, как выглядит Харрингтон, почему он вообще об этом думает? Ему бы стоило обратить внимание на свое состояние. – На себя посмотри, – язвительно, ему в тон, отвечает Стив, но тут же меняет тему: – Ты помнишь что произошло? Билли уже открыл рот чтобы ответить, но понял, что не помнит. Точнее помнит, но очень смутно и отрывочно, да и то, что он помнит, больше похоже на очень лютую белку после попойки, нежели на реальность. Харрингтон считал его недоумение. – Ничего, это нормально. Ты только отошёл от наркоза, вероятнее всего, память вернётся к тебе позже. – И когда это ты успел стать экспертом в медицине? – он язвит скорее машинально. Потому что так правильно с учётом их с Харрингтоном истории. И потому что его воспалённый мозг пытается осознать тот пьяный бред, который колейдоскопом крутится перед глазами. – Вчера, – Харрингтон закатил глаза. – Эту элементарщину знает любой, кто когда-то отходил от наркоза после операции. – И много у тебя было операций? – незадумываясь ляпнул Билли. Блять, да что ты несёшь? Приблизительно этот же вопрос отразился в глазах Харрингтона, но остался не озвученым. – А вот без этой информации ты обойдёшься, Харгроув. Дверь в палату открылась и вошёл низкий кругловатый человек, в белом халате, тонкой оправе и проседью в волосах. Билли уже стал видеть чётче, так что заметил несколько пятен от пальцев на стёклах его очков. Харрингтон обернулся через плечо и увидев вошедшего тут же принялся вставать. – Что ты, не напрягайся, сиди. Я могу взять себе другой стул, – врач похлопал Стива по плечу. Говорил он чересчур уж добродушно, с ванильной, якобы располагающей улыбочкой. Харрингтон всё равно поднялся на ноги и стоял напротив собеседника, опираясь на костыли. – Я думаю, разговор врача с пациентом должен проходить без свидетелей, доктор Оуэнс. Уверяю вас, я вполне в состоянии выйти в коридор и посидеть там. Харрингтон уже собрался обойти, или вернее обковылять, Оуэнса, когда тот стальной хваткой сжал его плечо, так что Стив чуть не зашипел от боли. Напускная добродушность врача, совершенно не сочетающаяся с языком тела, не спала, когда тот тихо произнёс: – Ты абсолютно прав, Стив, в стандартной ситуации так и было бы. Но мы оба понимаем, насколько эта ситуация нестандартная. Есть некоторые моменты, которые я не смогу объяснить самостоятельно. Стив с нажимом снял руку со своего плеча. – Вы достаточно осведомлены, чтобы справиться здесь без меня, сэр, – ледяной тон Харрингтона вызвал у Билли невольную ухмылку. Надо же, у Стиви-боя остались зубки. Правда эта мысль была мимолётной. Оуэнс открыл было рот, чтобы снова что-то возразить, но раздражённый Билли его перебил: – У меня для вас есть замечательное предложение: давайте вы проведёте дискуссию о ньюансах врачебной этики после того, как объясните мне, что за херня здесь происходит. А? Как вам идея? Эти двое перевели взгляд на Харгроува и, судя по одиноково тупым выражениям на лицах, будто они только сейчас вспомнили, что он всё ещё здесь. Добрый день, уебаны-ы-ы, как ваше ничего? Да-да-а, я всё ещё с ва-а-а-ми. Первым нашёлся докторишко Оуэнс: – Билли, я очень рад, что ты, наконец, очнулся. Как ты себя чувствуешь? Билли подождал, пока эти двое устроятся на стульях по разные стороны от его койки и поинтересовался: – Наконец? Это ж сколько я был в отключке? – Десять дней, молодой человек. Ты получил множество различных травм и нам понадобилось время, чтобы тебе помочь. Это очень немалый срок, но не волнуйся, молодой организм отлично справляется и в скором времени ты полностью поправишься. И снова этот ебалай говорит обо всём и ни о чём. Десять ёбаных дней. За десять дней его можно было выпотрошить, а потом собрать обратно. Что там такого надо было оперировать? Вопросов становилось только больше, равно как и отрывочных, до ахуения ярких воспоминаний, которые теперь походили на картинки из экранизаций ужастиков Кинга. – Уважаемый доктор, мне очень не нравится степень размытости ваших формулировок. У меня ощущение, как будто меня перехала фура и намотала на колёса, а я при этом был пьян в слюни, потому что только так я могу объяснить провалы в памяти и картинки, которые всплывают в моей голове. – Поразительное красноречие для человека после общего наркоза, юноша. – Доктор Оуэнс всё также добродушно улыбался и Билли уже начал представлять, как это лицо краснеет и опухает от удушения, как врдуг Стив Харрингтон неожиданно начал оправдывать свое присутствие: – Например? Можешь описать что-нибудь из того, что ты помнишь? – Боюсь, если я начну это описывать, вы закроете меня в психушке, – Билли старался выглядеть так, будто разговаривает с идиотом, то есть в своём обычном тоне общения с Харрингтоном, но это было крайне сложно, потому что в данный момент именно Билли чувствовал себя нихуя не понимающим идиотом. А Харрингтону, очевидно, было поебать на тон Билли, в полне возможно у него просто выработался иммунитет. – Поздравляю, Харгроув, вероятнее всего, ты всё правильно помнишь, – заявил Харрингтон язвительно, – Никто в психушке тебя не закроет, давай выкладывай. Билли прищурился. Интересно, почему Стиви-бой вдруг решил, что у него есть право голоса в этой больничке? Вроде как, решение закрыть ли пациента в комнате с мягкими стенами, принимают такие как доктор Оуэнс, который сидит с той же добродушной улыбочкой, от которой блевать тянет и руки чешутся её поправить. – Что-то ты доверия у меня не вызываешь, Харрингтон. Видимо, Стив решил, что Билли так шутит и поднял брови. Но когда понял, что шуткой тут и не пахнет, криво, почти презрительно, ухмыльнулся, от чего у него лопнула рана на губе, кровь из которой он тут же привычно слизал. – О, поверь, ты эффективно вправил мне мозги, амиго. Та и не то чтобы у тебя есть выбор сейчас, так ведь? – явный намёк на их последнюю стычку, когда Стив прятал Макс, а Билли в ответ разукрасил ему мордашку. Ну, может он и правда чуть чуть перестарался, силушку не рассчитал, но получил Харрингтон тогда за дело, а не за просто так. Кстати, а где Макс, собственно? Он хорошо помнит её испуганное лицо. Ладно, скорее всего, с ней всё хорошо, потому что случись с ней что, он был бы первым подозреваемым. Сначала надо со своим дерьмом разобраться. – Боюсь, описать у меня это не получится. Всё очень... размыто, как будто я принял какую-то тяжёлую наркоту. – А ты принимал? – спросил Оуэнс. – Вы знаете, что нет, – холодно отрезал он, – Уверен, вы мою кровь на атомы разобрали, пока к операции готовили. Доктор хмыкнул, а Билли продолжил: – Я могу сказать, что всё происходило в Старкоте. Слишком специфическое место для этого города, чтобы я его с чем-то спутал. Я отчётливо помню лицо Максин, она была чем-то напугана. И помню ещё одну девочку... точнее не столько саму девочку, сколько её силуэт. Она мелькает в разных местах, но я никак не могу вспомнить её лицо... И... ощущение, что она – центр. Если вспомю её, то вспомню и всё остальное. Сука, как же странно это звучит. А это он ещё не начал описывать то, что напоминало ужастики Кинга. Он бы сам себя в психушку упёк, ей-богу. Но на рожах Харрингтона и Оуэнса нет вообще никакого скептицизма и неверия. Как будто он им только что рассказал о погоде и это их ничуть, блять, не удивило. – Надо показать ему Оди, – коротко бросает Харрингтон. – Нельзя, он должен вспомнить сам, воспоминания должны возвращаться постепенно, иначе психика... – Не вспомнит. Он ему не даст. И пластырь лучше сдирать резко. Харгроув справится. Он? Кто он? Какая Оди? Что за хуйня? Но Билли и слова вставить не может, потому что: – Юноша, вы забываетесь, врач здесь я и...! – Но, как вы любезно заметили, ситуация совершенно нестандартная, – безапеляционно перебивает его Харрингтон. – А я варюсь в этом дольше, чем вы, и знаю больше. Вам придётся меня послушать. Он никогда не видел Харрингтона таким. Уверенным. Не той показушной уверенностью крутого парня в своей исключительности, а реальной. Когда человек уверен в своих действиях, полностью понимает последствия и готов взять за это ответственность. Даже если это означает залезть в какой-то пиздец по самые уши. Воспоминание яркой вспышкой режет по сознанию. Харрингтон в пол оборота, заслоняет его собой. Его лицо совсем близко. Уберите его отсюда! Движение топора. Темнота. Визг. Звук падающей плоти. Не подыхай, Харгроув. Билли моргает, стряхивя с себя это воспоминание. Нет, это просто не может быть тем, на что это похоже. Харрингтон кто угодно, но не убийца. Как и сам Билли. Нужно разобраться. Он должен вспомнить. Похуй на всё остальное. Билли прочищает горло. – Во первых, я всё ещё здесь. А во вторых, мне что-то мне подсказывает, что у меня есть право голоса в этом вопросе. Память всё-таки моя, совершеннолетия я достиг, с вариантами развития событий меня вроде ознакомили. Вариант Харрингтона мне нравится больше. Где подписать? – он очень надеется, что никто не понял, насколько ему сейчас страшно. Харрингтон смотрел на него нечитаемым взглядом несколько долгих секунд, словно что-то обдумывая. Кажется, он собирался что-то сказать ему, но обратился к Оуэнсу: – Вы слышали пациента. Готовьте успокоительное и дайте мне фотографию, сэр, – голос Стива стал абсолютно бесцветным. Судя по всему, он уверен, что воспоминания поразят Билли настолько, что ему понадобится успокоительное. Нихуя не красочная перспектива, но, как раньше заметил Стив, выбора у него особо нет. Оуэнс помедлил нескольких секунд, а после протянул Харрингтону фотографию и вышел из палаты. Билли не успел увидеть, кто на ней, потому что тот положил фотографию обратной стороной к верху. – Прежде, чем мы начнём... – начал Харрингтон и замялся, подбирая слова, – Учитывая наше с тобой прошлое, понятно что ты не склонен мне доверять. Но сейчас, чтобы всё получилось, тебе придётся это сделать. Довериться мне. Попросил бы он об этом недельку назад – был бы послан нахуй. А теперь... Как ни крути, они вместе прошли через какое-то невероятное дерьмо, и в процессе Харрингтон даже успел вроде как... спасти его задницу? Сложно судить, в голове каша, но выглядит это так. Всё ещё нихуя не ясно и пора бы в этом разобраться. – Заводи шарманку, Харрингтон, – протянул Билли, стараясь звучать максимально небрежно, даже закатил для вида глаза. Что-то подсказывало, что Стив на это не купился, хотя он просто кивнул. – Что ж. Начнём. Закрой глаза. – Нахера? Харрингтон стиснул зубы, но его голос звучал достаточно спокойно: – Не задавай тупых вопросов. Просто закрой глаза и выкини все мысли из головы. Ебать ты умный конечно. Легко сказать. Билли фыркнул. – И как это мне поможет? У тебя же есть чёртова фотография, просто дай мне её увидеть. – Какой же ты тугой, Харгроув, – он с раздражённым стоном посмотрел вверх, поправляя волосы. – Звучит двусмысленно, Харрингтон. Билли просто не мог не вставить эту шутку. Потому что в нормальной жизни он бы так и сказал. Это подвешенное состояние неизвестности выводило его из равновесия, а язвительный полуфлирт с Харрингтоном был нормальным. Они всегда так общались ещё со школы, особенно на тренировках по баскетболу. Это подстёгивало, заставляло их обоих выкладываться на полную катушку, особенно Харрингтона. Когда всё стало настолько хуёво, что он приводит себя в норму шутливым флиртом с ебаным Стивом Харрингтоном? Побитым Стивом Харрингтоном, который сейчас выглядел явно недовольным, но в глазах плескался слабый огонёк, как в старые добрые на тренировках. Он только что назвал отстойный год в школе Хоукинса «старыми добрыми, мать его, временами». Как он докатился до жизни такой? – Ха-ха, очень смешно, – Стив закатил глаза. – Ладно, раз тебе на таких аналогиях понятнее: если входить резко и без подготовки, то будет больно и травматично. Нужно сначала расслабиться, очистить голову и чтобы тебя ничего не отвлекало от процесса. Так яснее? – он облизнул губы и Билли невольно проследил за этим движением. – Раз уж мы перешли на постельные аналогии... – Билли по привычке растянул губы в хищной белозубой ухмылке и провёл языком по зубам, – тогда может поцелуешь меня? Поможешь мне расслабиться? Стив неверяще пялился на него несколько секунд, а затем прошипел сквозь зубы: – Как же ты меня заебал... – кажется, мальчик находился на грани того, чтобы потерять терпение. Билли всегда смешило то, как легко было вывести Харрингтона из равновесия. Но сейчас ему смешно не было. Ладно, может быть он действительно несёт хуйню. И, может быть, ему действительно стоит помолчать. Но правильные решения никогда не были его сильной стороной. – Я ещё даже не начинал, красавица. – Ради всего святого, просто завали ебало! И совершенно неожиданно спустя пару секунд Харрингтон издал тихий смешок. – Я как будто снова в школе. Сейчас накинем форму и выйдем на поле... – ... где я в очередной раз надеру тебе задницу, – хмыкнул Билли. – Звучит двусмысленно, Харгроув, – вернул колкость Харрингтон с похабной улыбочкой, от которой Билли издал тихий смешок. Странно, но эта перепалка слегка потушила его страх. В этот момент в палату вернулся доктор Оуэнс, только теперь карман его халата оттягивало что-то похожее на ампулы. – Думаю мы можем начинать, – сказал Оуэнс слегка напряженно, – И будет лучше, если ты в начале попробуешь вспомнить девочку сам, хотя-бы какие-то черты. – Отлично, – кивнул Билли, – я готов. Он почти услышал, как Харрингтон закатил глаза. Не-а, сразу нельзя было быть таким покладистым. И уж точно не с тобой, мальчик. Билли закрыл глаза и сосредоточился на собственном размеренном дыхании. В этой каше из воспоминаний было сложно что-либо понять, но в конце концов он зацепился за одно воспоминание, которое было чётче остальных. – Как успехи, Харгроув? – раздался голос Харрингтона, от которого Билли дёрнулся. Он забыл, что находится здесь не один. – Я сфокусировался на воспоминании с ней, которое помню лучше всего, – с трудом выдавил он из себя. Слишком сложно было говорить о чём-то подобном. С кем-либо. Особенно с Харрингтоном. – Отлично. Не молчи, описывай в слух. Во что она одета? Билли проглотил резкий ответ, что Стиви-бой дохуя хочет. – Что-то жёлтое... Верх жёлтый такой, с чёрным узором. А штаны чёрные. – Хорошо. Волосы? – Короткие, до плеч не достают, слегка волнистые. Каштановые. Стив угукнул. – Что ещё помнишь? Может какие-то отличительные черты? Он напряг мозг, всматриваясь в необычно яркое воспоминание. Но чем больше он старался, тем сильнее воспоминание будто отдалялось от него. – Нет. Я пытаюсь её разглядеть но ничего не вижу... Меня будто... не пускает, – голову резко резануло, будто ножом, Билли тихо то-ли шикнул, то-ли зарычал от боли. – Больно? Тише, не напрягайся, себе же хуже делаешь..., – Билли почуствовал чужую руку на своём плече. С той стороны, где сидел Харрингтон. Его холодные пальцы слегка сжали кожу. – Я понял... хорошо. Отвлекись от девочки. Посмотри на обстановку вокруг, где вы находитесь? Это место тебе знакомо? Это точно была комната, но выделить конкретные детали было сложно. Судя по всему Билли стоял у двери, а девочка была примерно в центре комнаты. Кровать отсутсвовала, значит это точно не спальня. Билли вспоминает, как тушил сигарету в пепельницу. Пепельница стоит на тумбе. Рядом с фотографией. На ней лицо маленького ребёнка крупным планом. – Не молчи. – Я не знаю где это. Здесь нет окон, но много места. Есть диваны. Шкафы. Несколько тумб. Я стою возле одной из них, на ней пепельница и фотография ребёнка... вроде мальчика, ему год от силы. На другой стоит магнитофон. Думаю, это подвал в каком-то доме, вижу лестницу наверх. Стив молчал немного дольше обычного, а его пальцы успокаивающе поглаживали плечо. Это помогало не паниковать. Потому что чем больше деталей Билли вспоминал, тем больше ему казалось, что он открывает портал в ад. – Что ты сам делаешь? Просто стоишь? – Нет... Я иду к ней. А она пятится... Она меня боится, – в горле стал ком. – Ты хочешь ей навредить? – Не хочу, – выдавил из себя Билли. Его начало потряхивать. – Тогда почему она боится? – Я не знаю... – он почувствовал как Харрингтон сжал его плечо. – Ты знаешь. Просто вспомни. – Я не могу... – Можешь. Что ты ей сказал? – Я... И тут его словно окатили ледяной водой. – Не надо было тебе искать меня. Потому что теперь я вижу тебя. Теперь мы все тебя видим. Билли медленно идёт к девочке. – Ты впустила нас тогда. И сейчас ты позволишь нам остаться. Она пятится назад. Хоть всё это и нереально, она ужасно боится. Текут слёзы, губы дрожат. Слабачка, – гремит его голос в сознании. – Разве ты не видишь? Всё это время мы создавали его для тебя. Вся эта работа, вся эта боль, всё это... Для тебя. Билли не хочет этого говорить. Не хочет её пугать. Не хочет служить. Не хочет убивать. Но не может сопротивляться. Он завладел его разумом. А Билли будто в клетке. Видит всё, что происходит, но не может помешать. Заперт в собственной голове. Навсегда. По щеке течёт слеза. Единственный, кто здесь слабак – это он сам. – И теперь время пришло. Время заканчивать. И мы прикончим тебя, – слова встали комом в горле, но он заставляет говорить. – А когда тебя не станет, мы прикончим твоих друзей. А потом мы прикончим всех, кто остался. Воспоминания возвращались одно за другим. Поломка машины. Сталелитейный завод. Мерзкое ощущение паразитирующей в нём гнили. Попытки справиться и вернуть себе контроль над телом, которые из раза в раз доводили его сознание до состояния полусмерти. Животный страх. Не за себя. За свою семью. За Макс. Если бы он захотел в свою армию кого-то из них, Билли бы не смог ему помешать. – Билли! Он вспомнил лицо Макс в маленьком окошке сауны. – Вы думаете это смешно?! Откройте дверь! Сейчас же откройте чёртову дверь!! Жарко. Пиздецки жарко. А он боится жары, ему от неё больно. И Билли тоже адски больно. – Билли! Он на время успокаивается, чтобы набраться сил и отдаёт Билли совсем немного контроля. Билли оседает на пол. – Это не моя вина, клянусь... Я сделал кое-что, Макс. Кое-что очень плохое. Он заставил меня это сделать. Я не хотел. Прошу, поверь мне, Макс... Прошу, поверь мне... Я пытался его остановить... Остановите его, умоляю... – и снова мерзкое чувство потери контроля над собой. Пальцы сами сжимаются на осколке плитки. Он снова беспомощный наблюдатель с собственном теле. Смотрит со стороны, как его собственные руки ломают стальную дверь. Калечат детей, которые, видимо, решили, что они бессмертные. Как же он был зол на Макс за то, что она не бежала от него куда по дальше, а раз за разом лезла на рожон. Блять, как он боялся за неё. Необъяснимо сильно, хотя никогда не испытывал к ней ни привязанности, ни уж тем более братской любви. Впервые в жизни так боялся за кого-то. – Билли, вернись! – Всё вокруг задрожало. Вспомнил, как душил ту девочку с суперспособностями. Оди. Он, почему-то, ненавидел её как-то по-особенному, намного больше, чем всё остальное в этом мире. Она сражалась так самоотверженно. Так, как он сам никогда бы не смог. Он много дрался, но очень редко делал это для того, чтобы кого-то защитить. Защитить что-либо или кого-либо вообще, было ему не под силу, как оказалось. А Оди готова была умереть за своих друзей. За Макс в частности. То, чего он сам никогда бы не сделал, хотя должен был. Билли вспомнил ужас, который он сотворил собственными руками. Не бойся. Скоро всё закончится. Постарайся не двигаться. Он повторил эту фразу двадцать четыре раза. Двадцать четыре жизни, загубленых лично им. А всего их было больше пятидесяти. И все они добровольно растворили собственное тело химикатами и превратились в блядское неубиваемое тело для него. – Билли, всё кончено! Вернись! Вспомнил Старкот. То, что заучка Уиллер умеет неплохо стрелять, стало для него настоящим открытием. С такого большого расстояния из пистолета даже профессионалу сложно попасть в движущуюся мишень, а она пару раз почти попала. Билли, конечно, хотелось, чтобы она стреляла получше и всё-таки вышибла ему мозги. Возможно, тогда было бы меньше жертв. Хотя... больше чем уже успел, он натворить уже не мог, так ему казалось. Пока он собственными руками не покалечил Макс. Он ударил её так сильно, что мог вполне раскрошить череп. Билли не знал, так ли это было, потому что не мог проверить. Не мог остановить собственное тело. Он вообще нихуя не мог. Хотя пытался сопротивляться. Когда его тело танком неслось на эту рыжую безмозглую дуру, которая пыталась с ним разговаривать, вместо того, чтобы уёбывать куда подальше, он пытался остановиться. Только это ни к чему не привело, помимо адской боли во всём теле, от которой в норме тело человека билось бы, блять, в конвульсиях. Вот только тело больше не принадлежало человеку. Ему на боль Билли было абсолютно похуй, тело продолжило бы служить вне зависимости от того, живо сознание предыдущего хозяина или нет. – Очнись Билли! Приди в себя! Существование Билли в качестве орудия скоро должно было оборваться, но он как-то не успел этому обрадоваться, пока был в отключке. Да. Он был в отключке. В собственном теле, пока оно продолжало выполнять поставленные задачи, а именно несло Оди ему на растерзание. Билли очнулся когда его тело несло девочку на плече, словно мешок с цементом. – Не бойся. Скоро всё закончится. Постарайся не двигаться. Но Оди сопротивлялась. Брыкалась, махала кулаками, кричала. Но он был сильнее. До определённого момента. Билли услышал хлопок, а следом последовала боль. Адская боль, которая впервые за долгое время принадлежала ему, а не Билли. Следом были ещё хлопки и боль услилась. Тело ослабло и повалилось на колени, хотя контроль не вернулся. Тогда Оди вырвалась и попыталась отползти. Далеко отползти ей, естественно, не удалось, но его это разозлило. Поймав и притащив обратно за ногу, он хуярил её об пол. Очередной взрыв отозвался ударом под дых. В ушах гремели взрывы вперемешку с белым шумом. Лицо Оди двоилось перед глазами. – Метра два... – прошептала она, – Ты сказал ей, что волна была метра два...Ты бежал к ней по пляжу. Там были чайки. Билли знал, о ком она говорит. Увидела, когда рылась в его голове. В памяти всплыл тот день на пляже с мамой. Её смех, такой светлый и тёплый, как и она сама. Он учился кататься на доске для сёрфинга. Вернее, пытался. Тогда был невероятно жаркий день и ветер был слабым, так что от волн там было одно название на самом деле, и «волну метра два» он себе скорее придумал, нежели поймал. Но она всё равно им гордилась. «Умница, мой мальчик! У тебя всё получится!». – На ней была шляпка с голубой лентой, – продолжила Оди. – Длинное платье с сине-красным цветком. Жёлтые сандалии в песке. Билли в очередной раз переебало по полам. Из глаз хлынули слёзы, хотя он не был уверен, что это от взрывов. Силуэт мамы стал таким чётким... Может, будь она рядом, всё сложилось бы по другому. Он был бы другим. А может и правильно, что всё так. Может такой уёбок как Билли Харгроув просто не создан для нормальной жизни и потолок его пользы – это быть орудием разума из другого измерения для организации геноцида человечества. Интересно, чтобы она сказала, если бы узнала, во что превратился её сын? – Она была красивой. Она была очень красивой. И ты... ты был счастлив, – Билли пытался сфокусировать взгляд на лице Оди, но получалось херово. Тело перманентно рвало изнутри, а в голове каша из мыслей, чужих и его собственных. Оди накрыла ладонью его щеку. Ладонь была нежной и тёплой. Мама часто касалась его так. Гладила по волосам, обнимала, покрывала поцелуями лицо. Она дарила тепло и любовь, заставляла его чувствовать себя нужным, полноценным. Счастливым. Даже когда он снова проебался в глазах отца, а проёбывался Билли всегда. Мама всегда была его щитом, опорой. Она была лучшей матерью, несмотря на всё то дерьмо, которое терпела от отца. Билли рад, что в конце концов она нашла в себе силы уйти от Нила. Мелкий он не понимал, почему она оставила его, а не забрала с собой, но став старше, он понял. Ей пришлось уйти ни с чем: без работы, места жительства и денег, так что шанса получить опеку законным путём тоже не было. А через несколько лет, когда она устроила свою жизнь и попыталась вернуть Билли, Нил вырвал телефон с корнем, сгрёб сына с вещами в машину и увёз их в другой штат. Рука Оди переместилась на его плечо, вырывая из воспоминаний. Сознание плыло. –Ты можешь сопротивляться, Билли. Она бы не хотела, чтобы ты сдался. Она бы не хотела... «Когда у тебя что-то не получается, просто попробуй снова. Пробуй, пока не получится» – говорила она в тот день на пляже, когда Билли никак не мог удержаться на доске. А что делать, если задача невыполнима? Билли пробовал бороться, но противник сильнее. Это тебе не уличная драка, где если бить, то победить можно как нехер делать, тут... Билли почуствовал, что к нему вернулся контроль над собственным телом. Его мысли уже некоторое время медленно становились всё тише, а сейчас исчезли совсем. Где-то на фоне взрывы стихли. Неужели всё кончено? Билли поворачивает голову и видит, что нихуя ещё не кончено. М-да, чтобы обезвредить такую хуёвину понадобится что-то серьёзнее феерверков. Он снова смотрит на Оди. Девчонка зачем-то нужна ему и, очевидно, заполучить он её хочет любыми методами. А допустить этого никак нельзя, потому что только её суперспособности могут спасти их всех. Билли, конечно, очень сомневается, что в его силах сделать хотя-бы что-то... Но попробовать-то можно. Хоть раз в жизни поступить правильно. Он отталкивает Оди от себя. Пока она скользит по плитке назад, Билли замечает Харрингтона, замершего в нескольких метрах от них с топором в руках. Он даже вначале его не узнал в этой нелепой форме юнги и с заплывшим глазом. Еблет ему кто-то хорошо разукрасил. Билли слышит характерный грохот, с которым двигается эта блядота. Ох, как ему не нравится этот звук... Он встаёт и медленно поворачивается лицом к собственной смерти. Паукообразное мессиво из растворённой плоти и переёбаных костей повернулось к нему и на мгновение замерло. Кажется, до него ещё не дошло, что Билли перестал подчиняться. Ощущение, что время стало идти иначе. Он не знает, сколько простоял прежде чем выстрелило первое щупальце, в которое он упёрся руками, всем телом. Давило с нечеловеческой силой, в руки впивались раздробленные кости, разрывая кожу, но Билли не замечал боли. Он хотел убить Оди, убить всех в этом городе, сжечь весь этот сраный мир. Билли уже достаточно этому поспособствовал, с него хватит. Он заебался подчиняться. Заебался бояться. Всю жизнь только и делал, что боялся. Боялся Нила, позволяя тому отравлять его жизнь. Боялся быть собой. Боялся привязываться. Боялся чувствовать. Боялся стать таким, как отец. И к чему всё это привело? К тому, что он стал ещё хуже. Отец никогда не был убийцей, а Билли стал. Подобно отцу он разъебал всё вокруг себя, причём кстати в прямом смысле этого слова. Причинил немало боли людям, которые стали для него близки. Сьюзен всегда была добра к нему, заботилась как о собственном сыне, и чем он ей отплатил? Лишь злобой и презрением, которых она не заслужила. «Ты мне не мама, я не обязан тебя слушать!». Да вот только она тебе тоже ничем не обязана, мелкий ты уёбок, просто она хороший человек, в отличие от тебя. А Макс? Она ведь тоже была просто ребёнком, которого бросил родитель. Ей тоже было больно, но она пыталась быть нормальной сестрой. Не палила его отцу, когда он курил травку на чердаке или водил девок для плотских утех. Предупреждала, если Нил был не в духе. Подтверждала его пиздёж, чтоб он не схлопотал по самое не горюй. А он что? Правильно: агрессия. Он годами ненавидел её ни за что. Потом привык. Даже пару раз защитил от мальчишек, которые приебались к её рыжим патлам. Привык, да не принял. Не позволил себе. Ведь гораздо проще считать её занозой в заднице, чем признать, что она хорошая сестра, которой на тебя не похуй, так ведь, Билли? Чем признать, что защищаешь её не только потому что так велел тебе Нил, а потому что она стала тебе близка? Бездействие проще, поэтому ты его всегда выбирал. – Билли! – пронзительный крик Макс позади. Она жива. Жива. Слава богу. В этот раз он защитит её. Потому что она – семья. Не Нил. Она и Сьюзен. Единственная семья, которая у него осталась. Руки горели, по локтям текла кровь. Ступни под напором скользили назад. Билли надеется, что Оди успела отползти достаточно далеко, а Макс не будет делать глупостей, потому что долго он не продержится. Они должны успеть съебать отсюда. Харрингтон должен увести их. Билли не был хорошим человеком. Это первый раз, когда за всю его жизнь он воспользовался шансом поступить достойно, по совести. Жил мразью, зато умрёт человеком, да? Дети выживут, так что может он умрёт не за зря. Уже неплохо, больше, чем он заслуживает. Макс продолжает звать его. Прощай... ...Сестра... Я буду скучать. ...Билли улавливает шивеление справа от себя. Видит, как топор в одно движение освобожадет его руки. Мелькают знакомые патлы. Харрингтон? Какого хуя ты здесь делаешь, Харрингтон? Какого хуя ты спасаешь меня, блять меня, вместо того, чтобы увести отсюда детей? Какого хуя ты просто не даёшь мне подохнуть здесь, как я на то заслуживаю? Ему очень хочется выплюнуть эти вопросы этому ебанату в лицо, так сказать вместо «спасибо», но он не успевает: другое щупальце дырявит живот. Копошится там, перемешивая Билли все внутринности. Больно. Настолько, что он перестаёт понимать кто он, где и что происходит, в голове вата. Глаза застилает пеленой, вся верхняя часть тела горит адским пламенем, а нижней как будто не существует вообще. Где-то на фоне он улавливает ор Харрингтона. Мозг потихоньку начинает переваривать боль, глушит, чтоб она стала терпимее и тело выжило. Его шатает. Взгляд проясняется. Он видит Харрингтона между собой и им. Харрингтон блять, ебучий Харрингтон заслоняет его своей спиной, да этого быть просто не может. Размахивает топором, отрубая новые щупальца. Обрубок всё ещё торчит из живота. Билли теряет равновесие и хватается за плечи Харрингтона. Значит этот камикадзе и правда здесь. Рискует своей жизнью, ради чего? Ради него? – Последуй своему совету. Держи стойку, амиго, – бросает Стив через плечо. А ты остряк. Амиго. А ещё ты полнейший идиот с полным отсутствием инстинкта самосохранения, Харрингтон. Билли всё-таки падает на пол. – Уберите его отсюда! Крик режет по ушам. А хриплый полушёпот вдогонку: – Не подыхай, Харгроув ...окончательно сбивает с толку. Билли может только простонать от боли в ответ. Несколько рук хватают его и волочат по полу. Ему хочется прибить Макс за то, что она всё ещё здесь и рискует. Но где-то в глубине его души эгоистичный маленький уёбок рад, что умрёт не один. Рад, что ей не плевать. Всё-таки она хорошая сестра. А он был хуёвым братом. Прости, Макс. – Билли, это нереально! Очнись мать твою! Билли! Он распахивает глаза и хватает носом воздух. Так, словно только вынырнул из воды. Его трясёт. Господиблять. – Дыши. Всё хорошо. Всё закончилось. Билли слышит Харрингтона, но не видит. В сознании всё ещё картинки того, что  он сделал. Десятки людей... Десятки блять... И Макс. Когда он отключился, хуёвина всё ещё была и Макс могла... Он не может дышать. Будто изнутри всё заледенело, затвердело к хуям. – Билли, посмотри на меня. Харгроув чувствует, как чьи-то пальцы сжимаются у него чуть ниже затылка. Зрение решило всё-таки согласовать изображение с реальностью и картинки испуганной Макс в Старкоте начали растворяться. На замену им пришло лицо Харрингтона, нависшего прямо над ним. – Всё закончилось. Тебе нужно дышать. Просто дыши со мной, ладно? Вдох... Выдох... Вот так... Вот так. Он дышал. Рвано, не полной грудью, но дышал. Макс. Она не должна была пострадать. Давящее ощущение в груди никуда не исчезло. Его будто придавило булыжником. Нужно двигаться. Найти Макс. Пока ещё не поздно. Билли попытался встать но что-то не давало ему этого сделать. Он бездумно попробовал снова. И снова. Но каждый раз упирался во что-то. – Билли, тише, не надо. Тебе нужно успокоится. Успокоиться? Успокоиться блять? Он должен выбраться! Потому что с каждым движением его придавливает всё сильнее и в конце концов раздавит к хуям! Он должен найти её... – Билли! – твёрдая рука Харрингтона крепко вцепилась ему в затылок, удерживая на месте. Их лица находятся так близко, что тяжёлое дыхание опаляет кожу. Блять, да как он не понимает! – Макс! Макс...! – Она в порядке, – обырвает его Харрингтон, – Она в порядке, слышишь? Она в безопасности, Билли. Отделалась парой царапин. Стив успокаивающе водит большим пальцем вверх-вниз по его шее. Макс в порядке... В порядке... Слава всему святому. Только теперь Билли вновь обрёл способность дышать. – Всё закончилось, – продолжает успокаивающим тоном шептать Стив, – Ты должен перестать брыкаться, ты вредишь себе. Я перестану тебя удерживать, как только ты успокоишься. Он только сейчас додумывается посмотреть вниз и обнаруживает себя прижатым к койке, только не булыжником, а телом Харрингтона. Того потряхивает от прилагаемых усилий: стоять в подобии планки на шаткой койке и удерживать от побега обезумевшую тушу – дело не из лёгких, даже если у тебя не переломаны конечности и нет пары дырок в животе. Наверное, поэтому Харрингтон уже почти лежит на Билли, и ещё потому, что его загипсованная нога то и дело соскальзывает. Всё это Билли воспринимает... Да никак блять он это не воспринимает. Где-то на краю сознания проскальзывает мысль, что Харрингтон, выражающий своё беспокойство (беспокойство блять, просто невероятно) путём вжимания его в больничную койку – это какой-то сюр, это нихуя не нормально и обычно за такие мансы парни отхватывают пару хуков по ебальничку. Но в сравнении с тем, что Билли только что вспомнил, даже Харрингтон, в страстном порыве вжимающий его в койку, безвыиграшно меркнет. Кстати он сейчас сосредоточено сканирует Билли, видимо пытаясь понять, ожидать ли новых ударов по рёбрам. Видимо, не найдя причин для беспокойства, Стив попытался слезть, но стоило ему совсем немного привстать на локтях, как лицо исказилось от боли. – Бляяять..., – прошипел он и опустил голову, их лбы соприкоснулись, – Дай мне минутку, ладно?.. Я сейчас... – фраза оборвалась в прирывистом хриплом дыхании, обжигающем лицо. Билли отрешенно наблюдал за происходящим. Он был не здесь, когда чьи-то руки подхватили Харрингтона под подмышки и помогли тому грохнуться на стул, пока он сквозь зубы материл несправедливость бытия. На его бинтах появились красные пятна, увеличивающиеся с бешеной скоростью. Билли был не здесь, когда докторишко Оуэнс – про которого он совершенно забыл – отправил Харрингтона на перевязку и возможную переделку швов. Билли был не здесь, когда тот же Оуэнс детальнее объяснял, какое операционное вмешательство понадобилось, чтобы он выжил. В принципе весь его трёп можно было свести к: Билли схлопотал численные повреждения внутренних органов, так что выпотрошили, подлатали органы и собрали заново. Ничего подобного врачи никогда не делали, и то, что он выжил – это просто чудо блять, не иначе. Руки у него тоже повреждены очень сильно, но сухожилия почти не задеты, функционал сохранён полностью, но обновлён дизайн – в образ добавлены перчатки «подранная псина», то бишь сеточка из шрамов. В ближайшее время Билли должен: не вставать, не шевелить руками, жрать через капельницу (чтоб не вставать и не шевелить руками, если он вдруг не усёк) и незамедлительно уведомлять ответсвенный персонал об изменении самочувствия. Одним словом: на ближайшее время он инвалид. Но Билли не был способен на объективную оценку всей ситуации, поскольку он всё ещё был не здесь. Он был в разных местах. Его авторский тур: Сталелитейный завод–чужой дом–бассейн–снова завод–другой чужой дом–Старкот–чужой дом–завод... И так по кругу. Локации менялись, а события были одни и те же. Кровь. Страх. Смерть. Не бойся. Скоро всё закончится. Постарайся не двигаться. Лица в агонии сменяются в мозгу как в сраном калейдоскопе. Мужчины, женщины, дети. Дети. На его руках кровь детей. Он весь в крови, от которой никогда не отмоется. Он не должен жить. Потому что они умерли. Все они умерли из-за него, потому что он сраный слабак, который не смог вспороть себе глотку в те редкие минуты, когда ему возвращался контроль над телом. Как только понял, что им завладела нечисть он обязан был с этим разобраться. Но он зассал. Просто замер с лезвием в руках в душевой общественного бассейна и ревел, как маленькая девочка. Что, щенок, кишка тонка, да? – гремело в бошке голосом Нила. Всё-таки Нил был прав на счёт него. Он слабак. Ничтожество. Просто кусок дерьма, недостойный жизни. Единственное доброе дело, которое он мог сделать – это сдохнуть в Старкоте, получить за всё по заслугам. Но даже тут он проебался. Ты сраный кусок дерьма, Харгроув. Ему просто хотелось сдохнуть. Потому что, а как жить дальше? Как смотреть людям в глаза? Хотя каким людям, он на своё отражение в зеркале посмотреть не сможет. Потому что ненавидит то, кем стал. Он и до всего этого был не самым хорошим человеком, а теперь... Даже привычные удобные оправдания собственного ублюдства не помогут, они просто не найдутся, этому  нет и не может быть оправданий. Билли попытался привстать на локтях. Живот резануло так, что потемнело в глазах. А это он считай просто подумал вставать. Медленно приподняв оделяло, выснил: крови на бинтах нет, а при движении кожа на руках болит, но если не делать резких движений, то всё вполне терпимо. Интересно, как он не заметил боли, когда вырывался из-под Харрингтона? Наверное, у него было что-то вроде шока. А швы как не разошлись? Хотя на нём всё всегда заживало как на собаке, в этот раз тоже повезло. В любом случае, империчиским путём выяснили: сейчас он беспомощен и сделать ничего ни себе, ни другим не сможет. При большом желании, конечно, можно свалиться с койки, тогда все раны откроются (что тоже не факт) и можно подохнуть от потери крови. Да только не даст ему никто тут подохнуть. Зашьют, напялят смирительную рубашку и в комнатушку с мягкими стенами. Если он хочет спокойно сдохнуть без того, чтобы оказаться в психушке с другими суицидниками, сначала нужно выздороветь и съебать из этого города... Погодите-ка... А дадут ли ему вообще съебать хотя-бы из больнички? Погибли люди. Это не могло пройти на тормозах. Будет расследование и когда местный шериф начнёт копать... Харрингтон и Оуэнс в эту мистическую херобору верят, а полиция – очень вряд-ли. Как вообще всё это для общественности обернули? Что-то типо пожара? Поджога? Интересно, сколько за такое дают? Пару пожизненных? Видимо, с выписки Билли встретит шериф с наручниками и обвинениями в массовых убийствах. И будет прав, кстати, даже не зная правды. Из груди вырвалася хриплый смешок. Поздравляю, кусок дерьма, ты по уши в дерьме. Дверь палаты открылась и в неё на инвалидной коляске вкатился Харрингтон. Судя по всему, его-таки перешивали, раз на своих двоих он теперь не передвигается. Да и выглядит хуже, бледный слишком. Стив проехал через всю палату к окну и с усилием поднял створку наполовину. Палату наполнил прохладный вечерний воздух. Затем вернулся к койке Билли, достал пепельницу из тумбы. Подрагивающими пальцами выудил пачку из шорт и прикурил сигарету. Глубоко затянулся и выдохнул дым, откинувшись на спинку коляски и запрокинув голову. Билли самому хочется курить. Забыть нахер всё это. А с Харрингтоном что-то странное. Смертельная бледность, дрожащие руки, его что, наживо перешивали, без обезбола? В этой дыре закончился вшивый ледокаин или что? В чём прикол? Странно это всё. Стив глянул на Билли и молча приставил фильтр к его губам. Пальцы невесомо касались челюсти. Билли затянулся, но Стив не дал ему сделать слишком длинную затяжку и убрал руку. Билли зло зыркнул на него. – Ты давно не ел, от никотина херово станет. Чтобы вставило тебе и этого хватит, – тоном, каким объясняют пиздюку, что нельзя жрать песок, сказал Стив и дополнил мысль после того, как глубоко затянулся: – И не смотри на меня так. Я не в том состоянии, чтобы тащить твою блюющую тушу до туалета. Харрингтону повезло, что никотин действительно быстро ударил в голову и мысли о том, чтобы пиздануть по его наглой патлатой бошке ушли на второй план, не успев достаточно окрепнуть. Вообще все мысли ушли на второй план. Осталось только приятное ничто в мозгах. Билли прикрыл глаза, наслаждаясь тем, как никотин дурманит его. Харрингтон с ювелирной точностью угадывал, когда действие слабло и подносил фильтр, всё также не давая вдохнуть слишком много. Не ясно, сколько это продолжалось, но у Харрингтона окончательно перестали дрожать руки и успокоилось дыхание. Кстати, за всё время тот не произнёс ни слова. Словно понимал, что Билли не хотелось разговаривать. Просто давал ощущение, что Билли не один и при этом не лез под кожу. Одно только было не понятно. Нахуя? Откуда в Харрингтоне появилось желание сидеть здесь с ним, будто они старые приятели, которые попали в передрягу? В передрягу-то они попали, но они нихера не приятели. Есть, конечно, мнение, что самая крепкая мужская дружба начинается с мордобоя, да только это не их случай. Может Харрингтона просто приставили следить за ним? Чтоб не сбежал? Не, херня, не стыкуется нихуя. Какого хера тогда происходит? Какого хера было в Старкоте? Этот придурок буквально спиной его заслонил. Какого хера он так себя ведёт с момента, как Билли проснулся? Помогает, не даёт наделать глупостей. Даже сейчас вон, сидит молча и делит с ним сигареты. Выявляет готовность при необходимости героически дотащить до толчка. Как будто Билли нормальный парень, как будто Билли не перехуярил половину Хоукинса. За окном окончательно стемнело, тёплый свет лампы не давал палате погрузиться во тьму полностью. Отчего-то этот желтоватый полумрак ощущался комфортно. И всё ещё накуренная бошка Билли нашла этот момент уместным для того, чтобы во всём разобраться. – Чё с тобой, а, Харрингтон? – язык всё ещё немного заплетался, но мозги были готовы воспринимать информацию. Стив на секунду замер с окурком над пепельницей, медленно переводя взгляд на него. – Что ты имеешь ввиду? – Ну всё это... Ведёшь себя... странно. Харрингтон затушил окурок и откинулся на спинку. – Меня без обезбола зашивали, поэтому дёрганый. Так сложилось, что за пару часов до... событий, из-за которых мы с тобой оказались здесь, меня накачали наркотой. Сильной, галюциногенной, которая полностью выводится из организма только через месяц и которую нельзя мешать с другими препаратами. Так что из обезболивающих мне доступны только сигареты, и то нежелательно. Вот и... – Это, конечно, всё очень печально, но я не об этом, – Билли сделал паузу в надежде, что до полудурка дойдёт, да не судьба видимо, – Зачем ты это делаешь? Притворяешься, что всё нормально, что я не..., – язык не поворачивается закончить предложение. В глазах напротив вспыхивает понимание. Ну надо же. Харрингтон качает головой: – Ты не виноват. Не знаю, в каких смертных грехах ты там себя обвинил, но... – Я убийца, Харрингтон. – прошипел он, – Я вот этими руками убивал людей, я... – Это был не ты, – отрезал Стив. – Тобой управлял Истезатель Разума. На твоём месте мог оказаться кто угодно. Ты не виноват и обсуждать тут нечего. Эта уверенность в собственной правоте. Как же это коробит. Как его бесит Харрингтон. Бесит сочувствие, которое блестит где-то в глубине этих карих глаз. Бесит забота, бесит притворство. А может вовсе не Харрингтон его бесит. Может он просто спятил нахер. В любом случае, резьба слетает и его несёт: – Да что ты знаешь, а?! Да, этот... Истязатель или как там его, был в моей бошке, управлял, да. Но не всё время. Я мог... Я мог его остановить, понимаешь? Конечно нет, нихуя ты не понимаешь, Харрингтон! Я должен был, но не смог. Если бы я поступил как надо, все эти люди были бы живы! Я был там, видел, как все они умирали, потому что я нихера не сделал! Да даже если не я управлял своими руками, их убивали мои руки. Мои. Это моя вина. Билли зажмурился, горло сдавило. Ему стоило титанических усилий сдержать жалкий всхлип, который рвался наружу. А вот блядскую слезу сдержать не удалось. Сука. Дожили блять, он ревёт перед Харрингтоном, как какая-то из его шмар. Есть вероятность, что тот не заметил этого позора? Очень вряд-ли. Никотин как на зло окончательно выветрился и он начал соображать слишком хорошо. Харгроув, да ты точно ёбнулся. Что ты несёшь, что ты вообще делаешь? Все вокруг уже знают, что ты уебан последний, так ты хочешь просвятить их в том, что ты ещё и слабак? С боку прозвучал тихий хрип: кажется, Харрингтон пытался прочистить горло. – Ты не мог ничего сделать, – тише обычного сказал Стив. Билли повернул голову, не открывая глаз. Он не собирался ничего говорить, но Харрингтон всё же решил покомандовать: – Нет, молчи, просто послушай. Ты столкнулся с коллективным разумом из Изнанки... параллельного измерения, которое..., – он оборвал сам себя: – ладно, сейчас это не так важно. В общем, я веду к тому, что Истезатель Разума очень силён. Слишком. Ты просто не мог ему противиться, у тебя не было шансов вот и всё, прими это как данность. Твоё тело было просто... инструментом. – У меня были все шансы, Харрингтон, все! – прорычал Билли, – Был бы я по умнее, всё могло бы быть иначе. На кой хуй я пошёл к той заброшке, когда почуял неладное? Во всех страшилках одна ебаная мораль: если творится херня, надо валить оттуда по дальше, а не лезть в самое пекло! А что сделал я? Я встрял, блять, по самые гланды! Если бы я занялся своей машиной, вместо того, чтобы совать свой нос по непонятным местам, эти люди были бы живы! Если бы я сидел дома, а не ехал развлекаться со сраной шмарой Уилер, эти люди были бы живы блять! – он со злостью лупанул рукой по матрасу и скривился от боли. – Ты хотел их смерти? – вопрос ударил по мозгам, в рекордно короткие сроки выкручивая агрессию до предела. – Чего блять? – Я спрашиваю, ты хотел смерти тех людей? Ты бы убил их, если бы...? – Да я бы всё отдал, чтобы они были живы, больной ты уёбок! – заорал Билли. – Я глотку себе вспороть пытался, чтобы всего этого избежать, как ты смеешь!.. – он оборвал себя, но продолжал злобно сверлить взглядом всё такого же спокойного Харрингтона. – Ты  бы их не убил. Тех людей убил Истязатель Разума, а ты пытался его остановить. Ты сделал всё, что мог. Билли издал тихий смешок и отвернулся. – Да что ты знаешь об этом... – повторил он, вжимая ладони в глаза до белых пятен, – Как думаешь, близких тех людей сильно утешит то, что я был «просто инструментом» и «пытался его остановить»? Кто вообще в это поверит... – он убирает руки от лица и переводит взгляд на Харрингтона, – Честно, я удивлён, что я ещё не пристёгнут к койке. Копы посчитали, что я слишком беспомощен, чтобы оказывать сопротивление, а? Скажи, умник, ты же у нас эксперт по всем вопросам... – Что? Копы? Ты... – обрывает его Харрингтон и хмурится, а потом качает головой, – По официальной версии, в Старкоте произошёл пожар, несчастный случай. Хоппер обо всём позаботился и он в курсе про Истезателя. Никто тебя убийцей не считает и не будет. Шеф полиции в это поверил? Они там что все угашеные или как? Нет, в его ситуации это, конечно, на руку но в принципе... Это ж пиздец какой-то. – Ты, наверное, удивишься, но херня в Хоукинсе происходит... уже года два, наверное, – снова подал голос Стив, устало откидываясь на спинку. – И каждый раз всё масштабнее... Мы пытаемся с ней бороться, только выходит не очень. Каждый раз думаешь, что всё кончено, а в итоге всё по новой. Мы делаем всё возможное, но это помогает только на время. Так получается мы все виноваты? – Когда ты успел заделаться в философы? – Стив пропустил слабую колкость мимо ушей и продолжил: – Подумай о том, что я сказал, Харгроув. Мне можешь ничего не говорить,... – О, благодарю за дозволение, Ваше Сиятельство! –... но ответь сам для себя. Станет... если не легче, то хотя-бы понятнее. Харрингтон опрокинул содержимое пепельницы в мусорку и вернул её на место. – Доброй ночи, Харгроув, – сказал он, отъезжая к своей койке и закрывая по дороге окно. – Советую попробовать поспать, но если не выйдет... В общем, я тут. Он со скрипом забрался на свою койку, Билли щёлкнул выключателем лампы, и палата погрузилась в тихий мрак. Стив не знал, сколько прошло времени, когда из темноты донеслось: – Харрингтон. – А? – Когда я очнулся, ты спросил что-то в духе «что твоя бошка придумает на этот раз?». Чё значит «на этот раз»? Стив усмехнулся. – Когда ты отходил от наркоза, у тебя периодически был бред. И каждый раз, когда ты замечал меня, ты начинал материть меня за свою Камаро. – В смысле? – Эээ... Ну... За рулём машины, которая врезалась в твою на парковке, был я... – Ты разъебал мою Камаро!? – Я разъебал твою Камаро. – Вот же ж сука! – Ой блять, только не начинай, а...