Справка о назначении витамина SM

      Говорят, что в Сочи, благодаря уникальному субтропическому климату и богатой растительности, можно выделить концентрацию определенных витаминов и полезных веществ, получаемых из продуктов и из окружающей среды. Например, Сочинский воздух, насыщенный морскими аэрозолями, богат йодом. Всем известный витамин C можно получить из славных местных цитрусовых, а также хурмы, фейхоа, киви и мушмулы, которые богаты этим витамином. В летний период в Сочи высокая солнечная активность способствует выработке витамина D в коже. А у Дмитрия Позова был редкий авитаминоз, который заключался в недостатке витамина SM.

***

От чего тебе грустно? Зачем спишь сутки напролёт? Сколько было таких дней? Я уже потеряла счёт Ты пропал, тебя нет Мне это нужно, тебе — нет

Тебе получше, а мне — нет

      Когда самолет из Москвы приземлился в Сочи, Дмитрий понял, что его значительно потрясывает. Сердце билось где-то в пятках, руки ходили ходуном, ноги ватные. Его колотило так, словно он шестнадцатилетний подросток, первый раз выходящий на сцену. А ведь с этого момента минуло больше двадцати лет, и на висках, и в щетине пробивалась первая седина, но он всё равно не мог взять себя в руки. Не сейчас, когда до встречи оставались считанные часы, а может, и минуты.       Пять лет. Пять лет он не видел Серёжу, не разговаривал с ним, не вдыхал его запах, не прикасался к нему. С тех пор, как Серёжа загорелся абсурдной идеей внедрить их музыку в театральную постановку. А он дал то безумное в своей глупости и слепоте интервью про то, что, наверное у Сергея Матвиенко и Арсения Попова свое видение творчества в театре, и теперь у них оно совместное, без него. И совершенно неважно, что он возненавидел себя уже в процессе интервью, это никому теперь не интересно. Как не были интересны последующие, гораздо более честные и правильные, интервью, бесконечные звонки на недоступный номер, огромные и короткие сообщения в чатах. На всё это Сергею было наплевать. Иногда Диме казалось, что даже не возвращаться к образу рок-звезды после окончания проекта в театре Сергей решил только потому, что Дима был ему противен, и Сергей не хотел с ним пересекаться. Наверное, так и было… И Дима его понимал. Он и сам себе был противен. А затем Позов смирился. Оставил его в покое, не пытался больше выйти на связь, ушел со сцены, открыл свою школу, стал продюсером, обучал молодые таланты, и по возможности избегал интервью. Он, естественно, не мог не знать, что Сергей возглавлял часть организации VK феста в Сочи уже не первый год и активно занялся продвижением музыки в курортном городе. Но в тот момент, когда Дима принимал предложение стать наставником молодого долговязого парня, он, конечно, ни на секунду не задумался о том, что Антон Шастун так быстро дорастёт до таких масштабных выступлений.       Все эти долгие пять лет Дима не питал тщетных надежд на примирение, не тешил себя иллюзией возможного прощения и не мечтал о встрече. Но и забыть не пытался. Не обманывался глупостями, что время лечит, и можно простить самого себя, разлюбить и начать новую жизнь. Нет. Он просто жил. Спал, когда нужно, ел, когда нужно. И абсолютно не помнил сны. Сны, в которых Матвиенко был рядом, в которых любил и верил, в которых Дима не давал того идиотского интервью, а Серёжа, в конце концов, сдавался и отвечал на его звонки. Он запрещал себе их помнить, иначе отлаженный механизм действий ломался, выходил из строя и с огромным трудом поддавался ремонту.       Но первая же встреча с Серёжей, лично встречавшим хедлайнеров предстоящего мероприятия в роскошном холле отеля, сломала механизм, кажется, навсегда.       Серёжа почти не изменился. Только как будто похудел, на лице кое-где скопились морщинки, да из глаз пропали веселые искры. И улыбка из искренней и счастливой превратилась в служебную. Но Дима не заслужил и такой. Здороваясь с его небольшой командой, Серёжа лишь коротко глянул на Диму, едва пожав ему руку, и стремительно отвернулся, одаривая своей картонной улыбкой остальных.      Дима понял, что не может вдохнуть. Померкшая за годы разлуки память вернулась разом, в одно мгновение и затопила разум, заставляя сердце заполошно колотиться где-то в пятках. Он смотрел на Серёжу и не мог отвести от него взгляд, вбирая каждую чёрточку, каждое движение, каждую деталь. Сергей выглядел фантастически. В объемных чёрных штанах, цветастой рубашке фривольно выпущенной поверх, с расстёгнутыми верхними пуговицами, с непривычной прической, без хвостика, он казался даже моложе, чем когда они виделись в последний раз. Короткое прикосновение руки всё ещё горело на его коже, а Серёжа сейчас был слишком похож на того молодого и открытого парня, увидев которого однажды Дима уже не смог перестать на него смотреть. И поэтому теперь до одури хотелось плюнуть на работников отеля, свою команду, на вообще на всё, хотелось схватить его за плечи, встряхнуть и впиться губами в губы, заново присваивая его себе. Хотелось на весь мир закричать, что Серёжа — его! Только его. А сам он — Серёжин.       Будто услышав эти его мысли, Серёга обернулся, мазнул по Позову ледяным, равнодушным взглядом и презрительно усмехнулся краешком рта, тут же возвращая на лицо свою картонную улыбку и обращая её кому-то другому. Дима сглотнул. Он ошибся. Конечно, он ошибся. Это не его Серёженька. Не тот молодой, счастливый, смешливый и до безумия влюблённый в мир Сергей, без которого Дима не мыслил своей жизни. Это другой Сергей. Тот, которого он предал. Тот, от которого отказался. Сам.       Если бы не его картонная улыбка и ледяной взгляд, Дима подумал бы, что Серёжа счастлив, и, может быть, это позволило бы ему снова научиться дышать. А потом, когда-нибудь, и жить. Но смотреть на него такого — жёсткого, равнодушного, ледяного — было до одури страшно. И бьющаяся в висках мысль, что именно он виноват в том, что Серёжа стал таким, причиняла настоящую физическую боль.         Наверное, он так и не смог бы сдвинуться с того места, где впервые за столько лет вновь ощутил прикосновение любимой руки, если бы не его будущая звезда Антон.         — Чо пялишься, работать надо, — насмешливо произнёс он, толкая плечом наставника. Дима очнулся. Своего слегка самовлюблённого подопечного он обожал и даже мог назвать его другом. Работать им это не мешало, а в остальном Позов старался сохранять субординацию. Но сейчас эта дружба была на пользу — Дима всё-таки вышел из ступора. Ещё раз окинув взглядом прямую спину, Позов покатил чемодан и отправился заселяться. Этот фест обещал быть самым тяжёлым за всю его музыкальную и продюсерскую карьеру.       Серёжа был везде. На саундчеках, в столовой отеля, в пресс-центре, за сценой. Он лично беседовал с менеджерами, персоналом и артистами. Он действительно собирался сделать этот фест лучшим, и Дима был уверен, что у него это получится. Вот только видеть Серёжу постоянно было невыносимо. Дима забывал не только азы своей профессии, но и базовые умения — думать, говорить, дышать.       Каждый раз при виде Матвиенко на него накатывали воспоминания. То о первом поцелуе — смешном, неловком, отчаянно необходимом и будоражащем. То о первой ночи — решительном и открытом Серёже, который сам подталкивал его к действиям. То о бесконечной череде других ночей, когда всё было так легко и счастливо. Когда Сергей плавился в его руках, отвечал на поцелуи, целовал сам. И о тех ночах, когда Дима полностью отдавал инициативу Серёже, растворяясь в его нежности и ласке. И о тех моментах, когда так хотел сказать, но так ни разу и не сказал заветного, переполняющего, самого важного…       Первый день он пытался избегать встреч. Пытался жить, как все предыдущие пять лет. Искренне старался снова запустить сломавшийся механизм «работа-работа-работа-здоровый сон». Ругался с персоналом, орал на Антона, тестировал звук. Судорожно выныривал из воспоминаний, искал в пустой голове якоря обязанностей и привычных действий. Но не получалось. Воспоминания не отпускали, а в голове отыскивалась только безумная в своей недостижимости надежда на прощение.       Он сдался, когда Сергей подошёл со своими вопросами и к нему. Слишком сюрреалистично выглядел их предельно вежливый и официальный разговор о качестве звука и предстоящем фесте. Слишком тяжело было подавлять в себе желание всмотреться в равнодушные глаза, дотронуться до обнажённых пальцев, заговорить совсем о другом, не о звуке и организации. И когда Серёжа, поблагодарив, отвернулся, чтобы уйти, Дима не сдержался и всё-таки поймал пальцами рукав его объемной рубашки.     — Сереж… — дыхание перехватило, а в голове стало абсолютно пусто. Сердце сжалось от того, как мгновенно изменилось выражение лица Сергея. От того, как он зажмурился, раздувая ноздри, как заходили желваки на его скулах. — Серёж, прости меня…        Это глупое «прости» рванулось из самого сердца, из самых глубин души, но было так неуместно и глупо сейчас, спустя пять лет. Так никому не нужно. Сергей рывком высвободил ткань куртки из его пальцев и, не оборачиваясь, стремительно двинулся в противоположную сторону.   — Зачем ты просишь прощения у этого мудака? — молодой, звонкий голос заставил Диму вздрогнуть. Кулаки сжались сами, зубы заскрипели от сдерживаемых ругательств.    Развернувшись к подопечному, Позов уже готов был выместить на нём всю свою тоску, злость, разочарование, но наткнулся на горящий огнём взгляд, и, внезапно, всего одна пришедшая в голову мысль заставила его успокоиться. Разве он не был бы таким же, если бы не Серёжа? Разве он не был таким же до Сергея? Категоричный, горячий, думающий, что способен изменить мир… Был. Именно таким и был. Просто ему чуть больше повезло — он встретил Серёжу. И впитал в себя его взгляд на мир: не суди, пока не знаешь всего. А лучше не суди, даже зная абсолютно всё. Не судим будешь.     — Вырастешь — поймёшь, — добродушно хмыкнул Позов.       Это почти случайное «прости» и внезапно вспомнившееся «не суди» как будто прорвали плотину. Дима больше не запрещал себе вспоминать, с каждым днём и часом всё больше увязая в образах прошлого. В ласковом голосе, шепчущем нежности. В мягких руках, чьи прикосновения так отчётливо вспомнились столько лет спустя. В громких стонах, снова зазвучавших в ушах. И в понимании — просить прощения бесполезно. Не потому что Серёжа не простит, а потому что простил сразу, потому что никогда не осуждает. Просто прощение и доверие — очень разные вещи. Потому что боль, которую он причинил Серёже, так просто не забывается. Потому что не прощения он должен просить, а доказывать, что до сих пор любит. Что больше никогда не предаст. И даже если всё это бессмысленно. Даже если Серёжа не поверит. Даже если ему это просто не нужно. Это нужно Диме. Сделать всё, что может, попытаться вернуть. Чтобы заново научиться если не жить, то хотя бы дышать.        И он перестал бороться с воспоминаниями, перестал делать вид, что не замечает Серёжу, перестал пытаться вернуться в свой механический ритм. Позволил себе смотреть на Сергея, не переставая, следить за ним взглядом, где бы он ни был. Например, он поздним вечером, стоя на балконе с прозрачными периллами, Дима наблюдает, как Серёжа паркуется на небольшой стоянке отеля, неторопливо выходит из своей дорогой машины и чуть опустив голову скрывается за поворотом. Дима позволил себе помнить, позволил себе мечтать. Пока он ещё не знал, о чём именно мечтает и как к этим мечтам прийти, но где-то на задворках сознания уже смутно угадывалась мысль, что поговорить всё-таки нужно. Попробовать объяснить, донести, расставить все точки над пресловутым "i". А потом как-то научиться жить с тем, что из этого выйдет.       Момент перед выходом на сцену Дима обожал до дрожи в кончиках пальцев. Именно об этом он больше всего жалел, что перестал сам выступать, и теперь всегда стоял перед выходом со своим подопечным, чтобы хоть немного зарядиться от них этой энергией. И дыхание задерживал, и глаза закрывал и делал глубокие вдохи машинально. Ему всегда казалось, что со стороны это должно выглядеть комично, но сделать с собой он ничего не мог, и просто не обращал ни на кого внимания. Но сегодня и здесь, в такой непосредственной близости от Серёжи, всё с самого начала пошло не так. Он с трудом смог бы сказать, на сколько секунд Антон стоял готовый выходить, кто выступает перед и после Антона. Потому что не смотреть на VIP-зону, где сидел Серёжа, то и дело бросающий исподлобья странные взгляды, было просто невозможно. Как невозможно было перестать думать о том, что же всё это значит. О том, что Антон произвёл фурор, он узнал от людей подходивших поздравить знакомых.       Подарки от спонсоров артистам вручал Матвиенко. Удивительно, но в этот день на его лице сияла настоящая, совсем не картонная улыбка. Почти такая же, как раньше. То ли радовался тому, что всё почти закончилось, то ли тому, что прошло отлично, то ли чему-то ещё, своему. Дима отказывался думать о том, что улыбка Серёжи начала теплеть после того дня, как он так глупо, неуместно и нерешительно пробормотал своё убогое «прости». Он просто завис на этой улыбке, наслаждался, впитывал, залип на ней, как муха в паутине, не в силах отвести взгляд.       Вот только когда Серёжа улыбнулся Шастуну, у Димы перехватило дыхание и заледенело всё внутри. Он следил за тем, как соприкоснулись их руки, как они на мгновение замерли, вглядываясь в глаза друг друга, как игриво улыбнулся Серёже самоуверенный и слегка заносчивый Антон, как они что-то сказали друг другу и засмеялись. Серёжа представлял Антону какого-то высокого парня в кепке, и солнечных очках. С такого Дима при всём желании не смог бы опознать его со спины, однако именно этот силуэт пять лет назад Дима мечтал обездвижить, и выкинуть в канаве или лесополосе. Дима ощущал, как где-то внутри замирает ещё недавно почти счастливое сердце, как осыпаются осколки глупых надежд и ванильных мечтаний. Он опять ошибся. Снова.       Серёжа обернулся и посмотрел (в который раз за сегодняшний день!) прямо на Диму. Вот только всмотревшись в его побледневшее лицо и переполненные ужасом глаза, Серёжа почему-то перестал улыбаться. Замер на мгновение, скривил губы в горькой усмешке, будто убедился в чём-то нерадостном для себя, отчаянно неприятном, и отвёл взгляд, снова ставший стальным.        Дима так ничего и не понял. Что значила эта почти родная улыбка, эти взгляды? И почему всё так резко и странно оборвалось? Почему Серёжа стал даже холоднее и равнодушнее, чем в день их прилёта в Сочи, хотя в тот день казалось, что это попросту невозможно… И, главное, что теперь со всем этим делать? Оставить Сергея в покое, молча улететь домой, забыть его улыбку и снова жить в своём привычном механическом ритме он уже не сможет.       На афтепати в ресторане-баре отеля Дима не выдержал. Выпив чуть ли не залпом два стакана пива, он выждал, когда Серёжа останется один, и решительно подошёл к нему. Матвиенко стоял, облокотившись локтём на барную стойку, попивал из бокала какой-то коктейль и нечитаемым взглядом наблюдал за веселившимися артистами. И совершенно никак не отреагировал на подошедшего Диму и хриплое «привет». Даже рука, подносившая ко рту бокал, не дрогнула.       Дима смутился на мгновение, но всё-таки набрался храбрости. Потому что оставить всё как есть он не мог. Пять грёбаных лет он существовал как заведённый на работу механизм, а теперь сломался. И больше он не сможет быть механизмом. Потому что слишком много вспомнил, потому что слишком много понял. Ему нужно, нет — необходимо, поговорить с Сергеем. Окончательно объясниться. Понять и быть понятым. Либо пан, либо пропал.  — Серёж, нам нужно поговорить, — решительно начал он, шагая в бездну. Отныне быть механизмом не получится. Он либо останется навеки сломанной куклой, либо выплывет и начнёт дышать. Третьего не дано. — Пожалуйста.       Серёжа медленно зажмурился, тяжело выдохнул, и всё-таки повернул голову в его сторону. — Уверен? — ухмыльнулся он, внимательно изучив Позова с ног до головы, а потом — с головы до ног. От этого холодного, какого-то оценивающего взгляда, так непохожего на все предыдущие взгляды Серёжи, Диме стало неуютно, но он всё равно решительно кивнул. — Ну пойдём тогда, — Серега снова криво ухмыльнулся, поставил бокал на барную стойку и стремительно направился куда-то в сторону служебных помещений.       Серёжа шёл быстро, не останавливаясь и не оглядываясь, не проверяя, успевает ли за ним Дима, будто ему было всё равно — идёт он следом или нет. Они оказались у холла с лифтом. Серёжа вдавил пальцем кнопку вызова и, скрестив руки на груди, мрачно уставился прямо перед собой. Дима, засунув руки в карманы джинсов, разглядывал его уже не скрываясь, широко открытыми глазами. Чёрные большие брюки и объемная рубашка надетая поверх футболки шли Серёже неимоверно. До одури хотелось скинуть эту рубашку к чертям, стянуть футболку и присосаться к той самой яремной впадине, которая — Дима помнил, хорошо помнил — всегда была одним из самых чувствительных мест Серёжи. Тяжело сглотнув, Дима отогнал безумные видения, которым не суждено сбыться, и отвёл взгляд от Сергея. Лифт пришёл крайне вовремя.        Номер Матвиенко оказался в дальнем закутке. Серёжа провёл картой по магнитному замку, широко распахнул дверь и склонился перед гостем в шутовском поклоне, пропуская его вперёд. Дима решительно шагнул в огромное, залитое фонарным и лунным светом помещение и остановился на пороге, разглядывая обстановку. Кажется, здесь было даже уютно.        Серёжа за его спиной зачем-то нажал кнопку, блокируя дверь, и широко шагнул к столу, на котором располагался стандартный отельный набор (стационарный телефон, бутылки воды, чистые стаканы, ламинированная бумажка с правилами проживания, крохотная табличка "не курить", блокнот, ручки и прочая поебень), на ходу разгружая карманы - вытаскивает ключи от машины, телефон и солнечные очки из-за ворота футболки.    — Выпить хочешь? — холодно спросил он, открывая дверцу маленького холодильника. — Буду, — попробовал согласиться Дима, но получился едва слышный шёпот. Серёжа усмехнулся и достал миниатюрку предлагаемого отелем алкоголя.       Протянув Диме его бутылочку и стакан со стола, Серёжа сделал глубокий глоток из бутылки с водой, затем поставив её на стол и принялся снимать рубашку. Дима возблагодарил богов за то, что единственным освещением так и остался свет с улицы бьющий в окна, а значит, Серёжа не увидит, как мучительно он покраснел, как тяжело ему дышать. Скинув рубашку, проведя рукой по волосам Серёжа опёрся задницей о столешницу и, сделав ещё глоток воды, тяжело посмотрел на Диму:     - Ну? О чём говорить будем?      Дима тяжело сглотнул слюну и открыл рот, но так ни слова и не произнёс. Все с трудом подобранные слова, все смутно осознаваемые мысли куда-то делись, а взгляд никак не мог оторваться от шеи и рук Сергея открывшимся так внезапно. Так ничего и не сказав, Дима нервно облизнул губы и зажмурился, пытаясь собраться с мыслями.       Серёжа, в очередной раз громко хмыкнув, оторвался от стола и вдруг оказался очень близко, почти вплотную.  - Нечего тебе сказать, да? Ну что ж…       И, схватив его за волосы и притянув к себе, больно впился в губы грубым поцелуем, второй рукой сжимая ягодицу. Из Димы разом вышибло весь воздух. Сколько они не занимались сексом? Когда последний раз были вместе? Вспомнить не получалось. Память отключилась вместе с мозгом, стоило только почувствовать его прикосновения. Пусть грубые, пусть злые, но такие желанные.       Не переставая целовать и кусать его губы, Серёжа расстёгивал его джинсы, царапал ногтями нежную кожу, до боли сжимал ягодицы, наверняка оставляя синяки. Дима не сопротивлялся. Ему хотелось позорно зарыдать просто от того, что он снова может ощущать эти губы и руки, вдыхать этот запах, прикасаться к спине, зарыться пальцами в короткие волосы, ощущать давно забытый шёлк кожи. Когда он упёрся задницей в край высокого стола, Серёжа всё-таки оторвался от его губ и яростно прикусил кожу на шее, с силой дёргая в стороны полы Диминой рубашки, заставляя мелкие пуговицы рассыпаться дождём по полу. Позов не выдержал и застонал в голос, жёстче вцепляясь в затылок Серёжи, крепче прижимая к себе его голову, находя губами висок.       В ответ на это прикосновение Серёжа вдруг дёрнулся, высвобождаясь из объятий, отстранился и внимательно посмотрел на любовника. Сквозь застилавший глаза туман Дима никак не мог прочитать странный взгляд Серёжи. Он понимал только одно — он больше не может терпеть. Он хочет его прямо сейчас. Пусть даже и «снизу», что раньше было редко. Плевать! Лишь бы чувствовать, ощущать, вдыхать, соединяться…       Медленно проведя пальцами по голой коже груди и живота, Серёжа снова усмехнулся и отойдя на два шага, достал из чемодана презервативы и смазку. Мозг царапнула мерзкая мыслишка о том, почему Серёжа возит такой набор, но тут же трусливо сбежала под напором горячих и страстных губ.             Серёжа сдирал с него джинсы так яростно, будто тоже все эти пять лет ждал только его. Будто теперь ему тоже было всё равно — где, как, лишь бы скорее.       С трудом оторвавшись от шеи Димы, Серёжа прохрипел куда-то ему в подбородок: — Там есть кровать. Надо дойти, Дим..              Это сказанное на выдохе «Дим», такое родное и давнее, резануло даже не по сердцу — по самой глубине души. Дима вцепился в родные плечи и замотал головой:       — Стол тоже ничего, давай уже. Не могу больше.       Серёжа как-то протяжно со свистом выдохнул, ещё раз поцеловал его и отстранился. — Перевернись, — приказал он, открывая тюбик со смазкой.             Дима вздрогнул от жёстких, никогда не слышанных прежде интонаций, но мысль, что можно не подчиниться, даже не пришла ему в голову. Он развернулся спиной к Серёже, прижимаясь грудью к холодной глади стола, вцепляясь руками в его края, выпячивая голую задницу. Раньше это показалось бы ему унизительным, но сейчас его волновало только одно — лишь бы Серёжа не останавливался.        Сергей вжал свой до предела возбуждённый член между ягодиц Димы, укусил его за шею над воротником рубашки и несколько раз прошёлся по пульсирующему от возбуждения входу. Дима только крепче вцепился в край стола. Когда-то он и сам обожал так дразнить Серёжу, сводя его с ума и сходя с ума сам. Неизвестно, для кого из них эта отсрочка была мучительней раньше, но сейчас не выдержал именно Сергей. Как не выдерживал и раньше, требуя: «Поз, сука, перестань издеваться и трахни уже меня!». Может быть, сейчас Дима и сказал бы то же самое, но от переполнявших его ощущений он просто не мог выдавить из себя что-то более осмысленное, чем короткие стоны.        Когда Серёжа отстранился, Диме мгновенно стало холодно и пусто. Потеря этого долгожданного ощущения единения пугала и причиняла почти физическую боль. Поэтому, когда покрытый холодным гелем палец прикоснулся к его анусу, Дима закусив губу, резко подался навстречу. Серёжа зашипел сквозь зубы и выругался, но Дима не услышал — слишком громко в ушах колотился пульс, слишком важны были ощущения. Серёжа готовил его торопливо, на грани грубости, но стараясь не причинять дискомфорта. Дима глотал стоны боли и наслаждения, не желая показывать, что дискомфорт всё-таки есть, насаживался на эти знакомые и при этом такие непривычные пальцы и мечтал не кончить до того, как Серёжа, наконец, заменит пальцы членом.    — Всё, не могу… Будет больно, наверное, — хрипло прошептал Серёжа, целуя Диму в шею и разрывая упаковку презерватива. Дима и хотел бы ответить, что ему наплевать, но горло перехватило от осознания того, что сейчас произойдёт. Серёжа — его Серёжа — рядом, с ним, снова.        Это было действительно больно. Очень больно. Дима до крови закусил губу, стараясь не застонать, но попросить Серёжу остановиться даже не пришло ему в голову. То, что это происходило именно так — остро и больно, — казалось ему правильным. После стольких лет, их секс просто не мог быть ласковым и нежным. Нежность и неторопливость сейчас были бы ложью, через которую потом невозможно было бы переступить. Или, что ещё хуже, значили бы, что никакой любви нет вовсе. Что это просто секс, который ничего не значит. И мысль о том, что всё происходящее может быть для Серёжи просто ничего не значащим трахом, была в разы болезненней, чем самый грубый секс, который можно себе представить.        Сергей вошёл до конца и замер, привыкая к немыслимой тесноте. Дима разглядывал его, повернув голову на бок, бездумно теребя зубами прокушенную губу, и не мог даже моргнуть. Судя по рваному, сбитому дыханию Сергея, по его безумному взгляду, по закушенной губе, по медленно блуждающим по спине Димы рукам, для него самого все происходящее было острым, почти жестоким, на грани боли. Бездействие становилось нестерпимым и, несмотря на боль, Дима двинул бёдрами навстречу Серёжи, понуждая его к продолжению. Серёжа хрипло застонал, грубо вцепляясь пальцами в бёдра Димы, склонился к нему, впиваясь поцелуем в прокушенную, кровоточащую губу, и всё-таки начал двигаться.        Дима закричал бы, если бы не этот болезненный, с привкусом его собственный крови, но медленный, мучительно-сладкий поцелуй. Всего происходящего было для него слишком много — боли и наслаждения, холода полированной столешницы и жара любимого тела, грубости резких движений и нежности ласкающих губ и языка, твёрдых пальцев, сжимающихся на бедре, и мягких — запутавшихся в волосах. Ему казалось, что ещё немного, и он не просто кончит от переизбытка ощущений, а взорвётся весь, целиком. Распадётся на атомы, рассыплется в прах и перестанет существовать окончательно и бесповоротно. И, пожалуй, это было бы не худшим окончанием последних пяти лет его жизни.        Серёжа вдруг оторвался от его губ и замер, уткнувшись лбом между лопатками, тяжело, отрывисто дыша. Выругался, прошёлся губами по позвоночнику прямо сквозь ткань рубашки и вышел, заставив Диму разом провалиться в холодную мучительную бездну пустоты и одиночества. Он дёрнулся было спросить, что произошло, но не успел выловить в вязком тумане своих мыслей ни одного разумного слова — Серёжа схватил его за руку, дёрнул на себя, заставляя подняться и развернуться к нему, и снова поцеловал. Яростно, горячо, сильно. Подхватив Диму под ягодицы, Серёжа усадил его на стол, устроившись между широко разведённых ног и снова находя членом пульсирующий покрасневший вход. Остановился на мгновение, вглядевшись полыхающим безумным огнём взглядом в глаза Димы, и резко вошёл, сразу же задавая немыслимый темп.        Дима цеплялся за Серёжу ногами, руками, губами, глазами, сжимающимися мышцами ануса. Впивался всем собой, стремясь стать единым целым, напрочь перестав думать о будущем и вспоминать прошлое, ощущая только, что вся его жизнь сосредоточилась в точке их соприкосновения, которое вот-вот должно взорвать вселенную и окончательно уничтожить холодное прошлое и невозможное друг без друга будущее.        Серёжа окончательно перестал сдерживаться, вбиваясь так яростно, будто выступал на собственном рок-концерте, целуя Диму куда попало, и уже даже не стонал, а хрипло всхлипывал. Дима всё крепче прижимал его к себе, наверняка, оставляя на спине царапины и вряд ли осознавая, что вот-вот впервые в жизни кончит, не прикасаясь к себе. Безумие, так тщательно подавляемое пять лет и сжимавшееся в адскую пружину все последние дни, вырвалось на волю, взрывая привычный устоявшийся мир, разрушая его до основания, сжигая дотла всё, что стояло между ними, оставляя только голые, ничем не прикрытые чувства. Не в силах совладать с этими оглушающими эмоциями, Дима схватил Серёжу за щёки, вглядываясь в его глаза, выдохнул в эти невозможные губы сжигающее изнутри вот уже пять лет «люблю» и кончил, полностью растворяясь в охватившем их обоих безумии.       Сколько прошло времени, прежде чем он осознал, что всё ещё жив, что лежит на ставшем тёплом столе, а сверху навалился тяжело дышащий Серёжа, которого он крепко прижимал к себе руками и ногами — неизвестно. Но привёл его в себя тихий, какой-то отчаянно горький шёпот Серёжи, уткнувшегося лбом ему в плечо: — Когда же ты меня отпустишь, мать твою.      Захотелось вдруг закричать, забиться в детской истерике, стуча кулачками по полу, требуя исполнить самое заветное желание — подарить ему услышавшего «люблю» Серёжу, ответившего взаимностью Серёжу… Но в этом равнодушном и жестоком мире мечты не сбываются только от того, что без их исполнения дальше просто бессмысленно жить. В последний раз прижав к себе горячее тело, всей грудью вздохнув острый запах разделённой страсти, Дима развёл руки и ноги, отпуская Сергея из своих объятий. Матвиенко задержался на пару мгновений, провёл носом по шее Димы, шумно вобрал в себя воздух и отстранился, оставляя после себя холод и пустоту.       По-прежнему лёжа на столе, Дима наблюдал, как Серёжа резкими движениями надел на себя штаны и совершенно неожиданно вытащив из ящика небольшой тумбочки белую пачку, закурил, нервно рванув стеклопакет окна, впуская ночной, холодный воздух в пропахший сексом номер. Дима нутром почувствовал, насколько неуместными будут вопросы в стиле "че это ты начал курить?"... Яркий свет серебрил волосы Серёжи и бликовал на покрытой бисеринками пота коже. Ветер, врывавшийся в окно, охлаждал мысли и чувства Димы, но всё равно до одури хотелось провести кончиками пальцев по бликам на волосах, стереть капли пота с зацелованной шеи, прижаться всем телом. И Дима не видел причин отказывать себе в этих желаниях. Эта странная, сумасшедшая, невероятная ночь очень скоро закончится, и всё, что ему останется — лишь память о ней. Так к чему ложный стыд и запоздалое смущение?     Неловко спустившись со стола, игнорируя одежду и жуткий дискомфорт в заднице, Дима подошёл к Серёже, закурившему вторую сигарету, и уткнулся лбом ему в спину. До одури хотелось обнять, прижаться всем телом, согреть его и согреться самому, но на это не хватало смелости, даже несмотря на то, что на эту ночь он разрешил себе абсолютно всё. Было просто страшно, что ночь может закончиться раньше, чем ему хотелось бы.        Серёжа передёрнул плечами, но не оттолкнул, делая очередную затяжку, и Дима нерешительно положил руки ему на бёдра, прижимаясь уже не лбом, а всем собой, впитывая тяжёлый мускусный запах, запоминая каждый мускул.     — Я так скучал по тебе, Серёня.. — выдохнул Дима куда-то в лопатку Сергея, едва касаясь губами. Мечтая сжать его в крепких объятиях, но в очередной раз не решаясь.      — Хуй, в грудоне. — зло выплюнул Матвиенко, щелчком отправляя окурок в полёт в пустоту и тут же закуривая новую, третью подряд, сигарету. — Ага… — эхом повторил Дима, теснее вжимаясь в горячую спину. Ему не хотелось разбивать магию момента низменными извинениями за то, чего сам так и не понял, бессмысленными объяснениями и никому ненужными признаниями. Но пока была хоть призрачная надежда на то, что момент не станет последним, некогда было размениваться на мгновения. - Я так и не научился жить без тебя, Серёнь. И не хочу.        Очередная сигарета полетела в пустоту, Серёжа развернулся к Позову, гневно сверкая глазами, и застыл, зацепившись взглядом за его порванную рубашку, оставшуюся единственной его одеждой.    — Идиот, что ли? Простынешь! — зашипел он, захлопывая окно. Наверное, он хотел сказать что-то совсем другое, но эта внезапная для них обоих и такая искренняя забота стоила много больше всего, что злой и отстранённый Серёжа мог сказать сейчас. — А сам? — Дима пробежался кончиками пальцев по обнажённой груди Серёжи и с сожалением протянул ему рубашку. Сергей со свистом втянул воздух сквозь зубы и схватил Позова за запястья, отстраняя его руки от своей груди.   — Дима, послушай… — хрипло начал Сергей, вглядываясь Диме в глаза, но оборвал сам себя, зажмурившись и тяжело сглотнув. Набрал в грудь побольше воздуха, начал снова. — Дима… — Нет, Серёг, подожди! — срывающимся голосом перебил его Диман. Он не знал, что хочет сказать Серёжа, но отчаянно боялся того, что может услышать. Перекошенное болезненной гримасой лицо не сулило ему ничего хорошего. Он должен успеть раньше. Просто обязан. — Это же я хотел поговорить, мне и начинать.        Серёжа судорожно выдохнул и нервно кивнул, разрешая Диме говорить. Он так и не открыл глаз, будто боясь смотреть на Позова, будто опасаясь того, что может увидеть, и Диме до цветных кругов перед глазами хотелось поцеловать плотно сжатые веки, провести кончиками пальцев по нахмуренным бровям, погладить напряжённые плечи. Но его запястья по-прежнему были зажаты в ледяных после ночного воздуха пальцах Серёжи, и этот захват был одновременно стеной между ними и его опорой в этом тяжёлом разговоре. — Я не буду просить прощения. Не вижу смысла. Ни за слова, которым до сих пор не могу найти объяснения, ни за ревность, ни за то, что предал тебя, ни за то, что тогда отчаялся добиться ответа и отступил. Всё это вряд ли теперь имеет значение, слишком много лет прошло, слишком много воды утекло, — Дима перевёл дыхание, облизнул пересохшие губы и, увидев, что Серёжа приоткрыл рот, собираясь что-то сказать, торопливо продолжил: — Мне кажется, что сейчас имеет значение только одно — я по-прежнему без тебя не могу. И….        Дима зажмурился, набираясь храбрости и воскрешая в памяти горький шёпот Сергея «Когда же ты меня отпустишь, мать твою». Такой болезненный, такой режущий, но при этом дающий надежду.   — И мне кажется, что ты тоже… — еле слышно закончил он. И открыл глаза, встречаясь с полным ярости и боли взглядом Сергея. Матвиенко резко выпустил руки Димы и отошёл на несколько шагов, сжимая кулаки.   — Не можешь? Ты без меня не можешь? — и громко заливисто расхохотался. Вот только смех этот отдавал безумием и зарождающейся истерикой. — Видел я, как ты не можешь, Поз, — ядовито прошипел он, выделяя голосом «Поз», прозвучавшее, как пощёчина. — Каково оно — спать со звездой? Твоя слабость, да?       Дима зачарованно смотрел на Серёжу, не в силах понять, о чём он говорит. Безумные и абсолютно непонятные обвинения не проникали в мозг, оседая на сердце странной заполошной радостью. Серёжа ревновал. Совершенно очевидно ревновал! Позов никак не мог осознать, где и когда мог дать повод для этой ревности, про кого говорил Серёжа, но был бесконечно этому человеку благодарен, потому что как-то внезапно понял — именно ревность пробила ледяную броню, в которую Матвиенко заковал своё сердце. Именно она стала спусковым крючком, высвободившим их взаимное безумие.    — Молчишь, — холодно и зло усмехнулся Серёжа, — Нечего тебе сказать, да?       — Пытаюсь понять, о чём ты. И о ком, — Дима улыбнулся, не смог не улыбнуться. Настолько приятной была мысль о ревности Сергея. Настолько сладкой, что хотелось запеть. Теперь он был окончательно уверен, что не всё потеряно. Да, легко не будет. Но их ещё можно вернуть. — Не строй из себя дурака, Поз, тебе не идёт. Я видел вас Шастуном не только в здесь, но и три предыдущих года, — Серёжа скривился, а Дима ошарашенно замер.        Три предыдущих года? Серёжа был на проектах, выступлениях? Видел его? И ни разу не подошёл, не заговорил, даже не позволил его увидеть? Дима зажмурился, с горечью думая, что, наверное, поспешил с выводами. Если бы надежда была, они бы встретились раньше… Три года! Господи, три года! Сам не осознавая, что делает, он подошёл к окну, открыл тяжёлую створку, бездумно покрутил в руках пачку, вытащил сигарету и закурил. Просто до одури хотелось занять хоть чем-то руки. Холодный воздух, врывавшийся в открытое окно, совершенно не причинял дискомфорта. Внутри было настолько холодно, что холод снаружи казался почти Африкой.   — Я не знаю, что ты там себе напридумывал, но с того проклятого дня я никого и ничего не видел. Я ел, спал, работал, потому что так было нужно. Но не жил. Ты можешь мне не верить, твоё право, но я бы хотел, чтобы ты хотя бы не приписывал мне лишнего, — одной глубокой затяжкой докурив сигарету до фильтра, Дима выкинул окурок в окно и, развернувшись к молчащему, напряжённому Серёже, присел голым задом на подоконник. — А с Антохой мы просто дружим. Прости, если разочаровал.       Диман устало прикрыл глаза и откинулся спиной на вторую — закрытую — раму окна, скрестив на груди руки. Эмоции постепенно покидали его, оставляя после себя усталость и опустошение, тело начинало потряхивать от холода, но найти в себе силы, чтобы одеться или хотя бы закрыть окно, он не мог. Да и не хотел, на самом деле. Всё это окончательно перестало иметь значение.        — Ты серьёзно? — тихий голос Серёжи раздался очень близко, опасно близко, послышался звук закрываемого окна. Дима распахнул глаза и встретился со взглядом Серёжи. Абсолютно чёрным и совершенно нечитаемым. Дима сглотнул.     — Да, — прошептал он вмиг осипшим голосом. — А что?       Серёжа улыбнулся одними уголками губ и поправил сползающую с плеча Димы рубашку. — Серёж… — Дима замолчал и прокашлялся, начал снова: — Серёнь. Я тебя люблю, — он выделил срывающимся голосом это «тебя» и прокашлялся, собираясь продолжить. Но в этот момент Сергей снова посмотрел на него широко открытыми глазами.        — Что ты сказал? — одними губами прошептал он.     — Я тебя люблю, — еле слышно проговорил Диман, сгорая во вспыхнувшем в глазах Серёжи огне. — Любил пять лет назад, любил все эти пять лет, люблю сейчас. Прости меня.       Серёжа зажмурился и сжал кулаки, тяжело выдыхая сквозь плотно сжатые зубы.  — Какого, блять, ты молчал? Почему ни разу, слышишь, ни разу этого не сказал?! — в ярком свете полной луны Серёжа казался мертвенно бледным, а глаза — неестественно яркими. — Пять ёбаных лет, которых могло бы не быть, если бы ты хоть раз это сказал! Хоть раз, Дим! Хоть раз…        Голос Серёжи сорвался, и он тяжело прислонился головой к плечу Димы, пытаясь отдышаться. Дима нерешительно поднял руку и опустил её на затылок Серёжи, мягко поглаживая мизинцем впадинку на шее.    — Прости. Я — идиот, прости меня. Пожалуйста! — он не особо задумывался о том, что шепчет, просто не мог молчать. Осознание того, насколько он виноват, обрушилось на него разом, придавив могильной плитой все надежды и мечты. Серёжа прав. Он собственной лёгкой рукой разрушил их жизни, и это было вовсе не глупое интервью, а его собственная трусость. Трусость сказать первым. Трусость показаться слабым. И в итоге — пять лет холода, одиночества и пустоты. Для них обоих.        Серёжа передёрнул плечами и отстранился. Снова закурил, окинул взглядом всё ещё обнажённого Диму, съехавшую с его груди рубашку, и не стал открывать окно. Пожарная сигнализация почему-то молчала. Отошёл, побродил по номеру, сделал глоток из попавшейся подруку бутылки, подобрал его джинсы, кинул ими в сторону окна, но промахнулся, и замер у стола, рассматривая валявшийся на полу использованный презерватив. — Что ты от меня хочешь теперь, Дим? Зачем говоришь это сейчас? Поезд ушёл, тебе не кажется? — его голос звучал тускло и безжизненно. — Позволь мне остаться, Серёж. Пожалуйста, — Позов так и сидел на холодном подоконнике, привалившись спиной к ледяному стеклу, даже не пытаясь поднять джинсы и одеться. Ему вообще не хотелось шевелиться. Никогда. Ни за что. Потому что больше ничего не имело значения. — Может быть, поезд ещё можно догнать?    — Я не могу тебе запретить остаться. Хоть навеки поселись в отеле, мне всё равно.        Дима соскочил с подоконника, морщась от неприятных ощущений в заднице, в пару шагов оказался рядом с Серёжей. Схватил его за руку, разворачивая к себе, прижался всем телом. Если не сейчас, то уже никогда, ведь так?   — Ты же понимаешь, о чём я! Разреши мне остаться с тобой. Пожалуйста!        Серёжа напрягся, но руку не вырвал и отодвинуться не спешил. Вгляделся в глаза Позова, запрокинул голову, длинно выдохнул и тихо ответил:        — Я уезжаю завтра. В отпуск. — А… — начал было Дима, но Серёжа вдруг опустил голову, снова вгляделся ему в глаза и неожиданно обнял за талию.     — Можешь поехать со мной. Зато там очень красиво, тихо, и абсолютно никто не мешает.