Деньги на цветы

      Пунктуальность вытолкала Зилгариста из дома сильно заранее. Каких-то сорок минут, и он уже поднимался по, на это раз убранной от сахарных сугробов, лестнице в кофейню, где пару месяцев назад укрылся от аномального бурана, призванного, будто древними богами в наказание людишкам за проступки. Сегодня довольно много покупателей… гостей — в основном сочащиеся ванильностью сладкой ваты парочки, воркующие голубями. Витрины при первом быстром взгляде пустовали, ситуацию усложняли заслоняющие обзор тела, крутящиеся то тут, то там. Над кассой возвышался вечно улыбчивый Ушяр, принимая заказы, параллельно мило общался о всяком то с рядом мельтешащим напарником, укладывающим десерты по коробкам, создающим лишь ненужную суету, то с посетителями. Единственный, кого можно разглядеть всегда и везде, как и услышать. По болтуну не скажешь, что работал практически без выходных, что усталость хоть как-то трогала, энергия била ключом, как и боевой настрой на дальнейшие подвиги.       До конца смены чуть больше часа, мысль: «а что если не стоило спешить?» — растекалась в сознании. Зилу пообещали незабываемый вечер, который непременно понравится, такое предложение, исходящее со стороны Ушяра, если не пугало, то точно настораживало. И всё же он здесь, стряхивал с воротника пальто налипший снег, поймал искрящийся жёлтый взгляд, почти детский предпраздничный, когда знаешь о подарках и гадаешь, что окажется в яркой коробке. Паршивец не сомневался, его навестят, как бы перед этим не ворчали, не отговаривались.       — Доброе утро, утро! — неизменно поприветствовал Ушяр, когда наступила очередь Зила делать заказ. Откуда появилась фраза, почему именно утро, и почему именно дважды повторённое придумщик умалчивал, подсказок не давал. Утро в любое время суток: со звоном будильника, средь бела дня в сообщении, шёпотом на ухо в ванной за вечерней чисткой зубов.       Извилистая невольная улыбка тронула губы обоих, порождённая трепетными воспоминаниями. Беглый взгляд прыгал по витринам, выискивая юрким зверьком любимый малиновый чизкейк, обзор с его ракурса усложняли алые бантики и много, очень много сердечек. Просто отвратительно, напихали их всюду к празднику, на Новый год подобного ужаса не было, всё украшено скромнее, помниться. Почему-то каждый раз, заходя в кофейню, Зил быстро отогревался, дело ли в пронизывающем пряном аромате, будоражащем сознание? Вроде язык обволакивал знакомый нежный вкус горячего молока с кофе, подслащённого всегда разным сиропом, когда естественной мятой или игривой солёной карамелью, когда окрашивал пенку в розовый вишней.       — Место ищешь, Мышь? Кофеёчку пока ждёшь?       — Мышь? Это ты мне такое прозвище дал? Почему? А не важно, что ты там уже делаешь? — Ушяр уверенно стучал по монитору, будто забивая заказ, которого пока ещё не поступило, хотя, наверное, за столько посещений успел зазубрить не выходящий за рамки простого — любимый чизкейк с малиной и большой капучино покрепче. — Мне как обычно.       — Н-да…       — Как-то неуверенно и подозрительно. Что задумал? — не сдерживая очередной улыбки, сейчас, правда, загадочной, он пожал плечами, будто не при делах. Взгляд невинный-преневинный, которому прощалось всё, которым нагло пользовались всегда. — У меня нет шанса отказать от опытов над собой? Тогда прошу тебя, не много еды, я не голоден.       — Будет-будет ваш обожаемый чизкейк, сэр, — ему удалось сохранить крохи серьёзности в голосе, однако губы плыли смешинкой дёргано. — Прошу располагайтесь, все свободные столы в вашем распоряжении.       Излюбленный столик в мышином уголке, к сожалению, оказался занят. Ничего не осталось, кроме как зайти в окружение влюблённых парочек, у которых напитки плескались на дне, наверняка давно остывшие. Фу, отвратительное зрелище! Все их ужимки, прижимашки, поцелуйки, мурлыкающие смешки, слащавые шепотки раздражали со страшной силой. Ярко выпячивали, выставляли любовь на показ до тошноты, до сморщенного лица. На людях они с Ушяром не пара, держали дистанцию, как хорошие знакомые, ну, друзья, не более. Проявление тактильности только дома за закрытыми дверями, в укромном и уютном месте. Оголённые чувства существовали исключительно для них, не кого-то другого, их вкуснейщий десерт по тайному рецепту, которым стоило наслаждаться без спешки.       А вот и десерт, конечно же, малиновый чизкейк! А вот и кофе, конечно же, неспроста Ушяр замялся! В прозрачном бокале молоко с розовинкой, не кричащей, как у Барби, нежной, краситель или приторный сироп? Слой эспрессо, запомнил-таки бестолковое слово, успел посветлеть. Воздушная шапка пенки напоминала сахарную вату, где кривеньким сердечком лежали лепестки розы. Украшал с душой, в голове образ пыхтящего над стаканом работничка, у которого сушился кончик языка от стараний. Зилгарист, бывало, заставал его с таким лицом на кухне в процессе готовки, даже не столь важно был то напиток или их ужин на скорую руку. И каждый раз блюдо под настроение, по собственной инициативе, хотя обычно заглядывали в забегаловку, спешили домой с пакетом, пока не остыло, реже доставка. А по степени открытости рта понятен уровень вовлечённости в происходящее на экране при совместном просмотре фильма. Те немногие привычки, которые засели в голове за время отношений.       — С чем он? Выглядит симпатично. Ты и трубочку принёс, хи, спасибо, — усмешка проскользнула, как нечто обыденное, она естественная, не саркастичная, часто между ними звучали безобидные подколы. Прозрачная соломинка проткнуло пенку аккурат по центру, не задевая рисунка из лепестков. По трубочке вверх поспешило розовое молоко, воздушная пенка поползла вниз. — Что-то ягодное... Подожди, странный вкус. Что это?       — Вкусно тебе? — растянул губы в улыбке, бегающие в глазах искорки весёлости не давали покоя. Складывалось ощущение, что Зилгарист упускал важную, неуловимую, но очевидную деталь.       — Да, мне нравится. Ты отвечать собираешься? Мне интересно узнать, из чего это сделано.       — Правда, вкусно? — Он для убедительности сделал новый глоток, причмокнув, облизнув зачем-то губы в конце.       — Правда, вкусно, я тебя не обманываю. — Лицо Ушяра чуть ли не засветилось от этих слов.       — Это мой спэшл. Прям мой, представляешь? То есть я сам придумал рецепт, всё-всё разработал! С ягодой ты угадал, тут есть ежевика. И, видимо, ты никогда не пробовал ничего лавандового, тогда бы узнал её вкус, она такая странно-цветочная. У неё неповторимый особенный вкус. И как раз для тебя, тут в основном молоко, чтобы давление не поднялось… Ай! Да шучу я. — Он наклонился буквально на одну фразу, сказанную шёпотом, вгоняющую в неловкость. — Я-то знаю, какой ты молодой и горячий.       — Иди работать, но напиток вкусный. В следующий раз тоже возьму.       — Возьми, а я приготовлю. И сердечко ровнее сделаю.       Не сделает. Он не сразу заметил, но при готовке напитков руки бариста мелко подрагивали, словно волнением, что исключено, каждое движение отточено до совершенства, поражал естественностью, кофейные инструменты, будто продолжение тела. Тема о причинах никогда не всплывала в разговорах, её не существовало, в отличие от молчаливых подозрений, что что-то нервное. Странная особенность вроде не мешала, максимум рисунки на кофе кривоватые, расплывчатые получались, и если не приглядываться, не бросалась в глаза. Но Зилгарист обратил внимание. Помогал заклеивать пластырем кровоточащие трещины сухой кожи, тонкие порезы, оставленные второпях, обнаруженные едким соком какого-то цитруса — у Ушяра через палец кольцо. О креме он вспоминал после слов перед сном, не глядя, копошился, гремел, когда натыкался на чашку, бывало, расплёскивал чай, бывало, шипел, обжигаясь, и никогда сразу не вытирал лужи, капли, но постоянно руку облизывал. Свинух, для которого всегда заготовлена пачка влажных салфеток, а использовал только на себя.       Новый смакующий глоток ощущался полнее, насыщеннее, как бы закреплял во рту сочную сладость ежевики, отдавался своеобразной лавандой. Придумщик Ушяр! И он что-то запланировал на вечер, непонятно, правда, чего ждать. Как сказал: «незабываемо», да?

***

      Воодушевлённый наступившим свиданием Ушьяр похватал вещи, натянул, не застёгивая, потёртую, видавшие виды куртку, ту самую с их первой встречи, вылетел за дверь «Служебного помещения». Заламывал руки и неустанно натирал их, размазывал хлюпающий крем, зимний холод вгрызался в кожу, студил до красноты и сушил лучше пустыни. Вроде забота о себе начала входить в привычку.       — Я готовчик! — выдал он, дыхание на середине последнего слова перехватило, концовку посипел.       — Застегнись для начала. — Ждущий метнул взгляд «Издеваешься», после которого торопыга послушно застегнулся, как порядочный ребёнок после маминых слов. Казалось, ждал стариковского ворчащего наставления, мол заболеешь. — Куда мы пойдём?       В вопросе не слышно привычной усталости, лишь бы быстрее отвязаться, один горящий интерес. Ответили тем, что пожали неопределённо плечами. Ясно, его ждал очередной невероятный сюрприз, возможно, как тогда на Новый год с крепким во всех смыслах кофе, сладкой кукурузой на огне и неожиданным первым поцелуем на пляже под звёздами. Брошенное напоследок напарнику «До встречи» — прозвучало скоро, резко выпущенной пулей, в обратку скомканное мямленье, едва различимое. На улице их ждал сыпучий снег, не клейкий, иначе в строгое асфальтное пальто сто процентов бы прилетел снежок, остался белым пятном где-нибудь на спине. Зилгарист усмехнулся, когда не нашёл спутника под боком, зато чуть позади, безуспешно сгребающего рыхлую горку в комок на капоте чьего-то автомобиля, забытого на день на парковке, тихонько ругающегося под нос.       — Пойдём уже. Мы же ко времени, не опоздаем? — подгонял его Зилгарист, почему-то ему казалось, что их свидание распланировано чуть ли не до секунды, любое промедление сулило проблемы.       — А? Не-е-е, у нас есть время. — Ушяр таки оставил снег, метнулся резвым щенком к хозяину. Его чуть занесло из-за внезапно обнаруженного под содранным ногами покровом льда, кое-как затормозил. Холодный палец оставил мокрую каплю на кончике носа ворчуна. — Тебе разве не интересно, куда мы идём?       — Мозги успел отморозить? Я же спрашивал, ты не ответил.       — Угадай, куда мы сейчас? — Знакомый до более взгляд, полный отрицания, говорящий лучше любых слов. — На перекрёсток… Хорошо-хорошо, мы махнём почти в центр города. Там есть очень крутая тема, всегда хотел попробовать!       — Это что-то из еды, я правильно понимаю? — Лицо мигом озарила довольная улыбка, уголки губ взмыли до ушей.       — Ага, значит, всё-таки решил попытать удачу и угадать. Нет, мы туда не на ужин идём, но еда тоже будет, наверное. Ну мне так кажется, она должна быть, что-то небольшое. Точно! Там много разных палаток, а ещё там можно вкусный глинтвейн попить! Давай возьмём глинтвейн?       По торопливым, корявым объяснениям то место, куда они направлялись, походило на ярмарку, никогда не привлекавшую его шумом, толкучкой, должно быть, в день влюблённых ещё и с обилием сладких лобызающихся на каждом шагу парочек. Его редко удавалось куда-то вытащить из уютной мышиной норки, тем более зимой, с её грызущим щёки морозом, снегом, короткими серыми днями. И не сказать, что последнее волновало, скорее очередной минус в копилке причин не выходить из дома, даже пройтись за продуктами — не достаточный повод, ведь есть доставка. Одним из предположений было, что они наконец-то сходят посмотреть кино нормально, на большом экране с попкорном и колой на последнем ряду, но тут же вспомнил про палатки с глинтвейном. Видимо, погуляют в красивом месте, выпьют согревающий коктейль и поедут домой… на незабываемый вечер не тянуло.       В быстро подошедшем нелюбимом автобусе заняли угол, точнее первым юркнул туда Мышь, от мира отгорожен высокой фигурой на сидении рядом и стеклом. Вскоре от дрожащего нехолодом пальца появилось запотевшее, ожидаемо кривоватое сердечко, одна половинка значительно больше другой, к хвостику исходилась мелкими волнами. Зилгарист перехватил запястье, когда негодник удирал, прилипли взглядами, сплели по его инициативе пальцы, аккуратно устроились так у него на бедре на подушке из пальто. Их руки одинакового размера, одинаково худые, костлявые, точно оставляли отпечатки на зеркале. Потрескавшаяся кожа на большом выцарапывала полумесяцы на ладони, не раня, почёсывая.       — Не хочу жалеть потом об этом, — пробормотал ворчун, отворачиваясь.       — Хочешь просто ехать и держаться за руки? — Ушяр  придвинулся к уху и шептал, дыханием опаляя кожу до расходящихся под пальто мурашек.       — Тебе дать пластырь? — Закономерно не ответил на вопрос, связанный с проявлением нежностей вне дома.       — Мне рот заклеить? — Он резко взбрыкнул, как молодой козлик, состроил совсем детские напуганные глаза, прижимая руку к губам.       — По-хорошему дай сюда лапу!       — А поцелуйчик, чтобы пальчик не болел, будет? — На него Зилгарист смотрел уже грозно исподлобья. — Тогда не дам!       — Тебе же больно, это раз. Два, может попасть инфекция, и тебе отрежут пальцы.       Аргумент про отрезанные пальцы действовал всегда, но за смену пластыри размокали и слетали, тоже всегда. За месяц с небольшим привычно в сумке валялась коробочка для таких экстренных случаев, и больнучий, щиплющий до сморщенного носа, змеиного шипения антисептик. И оба понимали истину ребячества, охотно отвечали на провокации, распушали павлиньи хвосты друг перед другом, в итоге покорялись. В беззлобных шуточных перепалках было особое наслаждение, азарт забороть. На ребре ладони Зилгарист углядел свежую царапину, не глубже трещины, обратился с немым вопросом.       — Я не знаю, как так получилось. Она и не болит. Можно кремом намазать, и дело с концом? — Предложение прозвучало больно наивно, задевало, накалывало на рыболовный крючок.       Дважды пшикнул антисептик на доверительно раскрытые ладони, лицо морщилось, как под лимонным соком на языке. Осторожной волной прокатился ветерок дыхания по ранкам, чтобы меньше щипало, чтобы не болело. Он послушный, сейчас не сбегал, а мог бы, значит, хотел остаться. Оба ждали, когда появившаяся влага сойдёт, оставив шлейф зелёного чая с жасмином. Руки опустились на колени, скрытые пальто, словно весили много, трещины и царапина спрятались под лентами пластыря темнее его бледной кожи. Ушяр по началу молча разглядывал собственные едва различимо дрожащие пальцы.       — Хочу пластыри с Томом и Джерри, я видел такие недавно, — это последнее, что ожидал услышать Зилгарист от него, тяжело вздохнув, отчитывал до десяти. — К нам на днях мелкий школьник забегал, у него на лбу пластырь такой был.       — А вариант со здоровыми руками ты не рассматриваешь, где тебе не потребуются пластыри? — Он завис, поджав губы, кажется, задумался. — Так же будет лучше, не правда ли?       — Ну… я о таком не думал. Это от работы, наверное, так будет всегда. Я не могу их вылечить, не бросив работу, а ничего другого не умею. Тебя бесят мои руки? — Ушяр спрятал покоцанные пальцы в ладони, наставил костяшки, будто шипы, защищаясь, посерьезнел голосом, больше не слышно смешинки в интонации. Зилгарист долго не находился с ответом и молчал, но бледных, тощих рук, одного с ним размера не выпускал.       — Тебе же в первую очередь, больно и наверняка из-за… я даже не знаю, как их назвать, царапины? Раны?       — Я, конечно, не эксперт, но думаю, что это трещины. У меня кожа сохнет и трескается, — судя по лицу, ответа не оценили.       — Именно потому, что мы не знаем, что это такое, неплохо было бы сходить к врачу, проконсультироваться, чем тебя мазать, — заключил Зил.       — Та говорю тебе, это из-за воды и работы, к тому же всего лишь трещины на пальцах. Главное, что мой ворчливый, колючий Мышь умеет волноваться о других и даже быть заботливым. — Ушяр по щелчку перескакивал с одного настроения на полярное, лучился улыбкой, теперь сам переплёл их пальцы. Зилгарист предпочёл промолчать, жест оставил без комментариев, отвернулся к уже поплывшему сердечку на окне, краем глаза заметил шевеление у плеча, за которым последовала тяжесть прильнувшего тела. — Не дуйся, мне приятно. До тебя никто обо мне не заботился.       — Куда мы едем? — Улыбка не сошла с лица от столь резкой перемены темы, зато добавила хитрого огня взгляду. — Помню, что в центр. Мы погуляем на ярмарке, а потом?       — Да, можем и на ярмарке заодно погулять, — усмехнулся он, ожидая шуточного отстраняющего от себя шлепка, однако свои планы не собирался раскрывать. — Тебе настолько интересно, что ты продолжаешь допытываться? А я из коварства не скажу!       — Мне надо просчитать время, планиро…       — Ой не отговаривайся! Тебе любопытно, просто признай! Я вижу тебя насквозь, а ты делаешь вид, что тебе всё равно.       Но это не так! Могли оба ответить, каждый по-своему: один — ты самоуверенный слепец; второй — ты ранимый лжец. Но они смолчали! Они не лучше зайцев, всегда прятали кинжалы слов из трусости. Но это лишь сводило с ума, порой перерастая в тупую боль! И это казалось неправильным. Перед глазами перекрещенные пальцы в плотном замке, а думал, как бы не содрать свежие пластыри, а не обжигающее тепло оставляла отпечатки подушечек, которые скоро пропадут и дымки не оставят. Под беззвучным мысленным признанием Зилгарист склонил голову, из него ужасный врун, сам себя запер в только сейчас начавшей трескаться скорлупе.       — Хочешь в следующий раз в кино? — Ушяров взгляд полон недоверия, вопрос умудрился смутить. Жевал губы, не выдал и слова, в конце откинулся на спинку сидения.       До озвучивания Зилу предложение казалось более чем логичным. Наверное, за коротания вечеров вдвоём, он просмотрел больше фильмов, чем за всю жизнь. Ушяр же обожал долго выискивать по стримингам, до этого бесполезными, пустой тратой денег на подписку, то, чем впечатлить неискушённого Мыша сегодня. Специально протаскивал в дом по несколько штук, а потом также незаметно в кровать то ведёрко мороженого со вкусом кофе с парой ложек, себе предусмотрительно брал побольше, чтобы после тягать у соседа, то пачку чипсов. Конечно, получал выговор, спасался поцелуем в щёку, вкусняшкой во рту ворчуна, включенным телевизором. Зилгаристу добрую неделю крошки напоминали быть строже в плане установленных правил.       — Ты так приглашаешь? Нет, не хочу, — и выбил отказом землю из-под ног. — Ничего интересного не показывают, а ждать нормальный фильм для следующего раза — долго. Лучше по-старинке дома, в обнимку. — И обогнул рукой талию.