В каждой шутке есть доля... тебя

      Жара в медиа-центре стояла невыносимая, несмотря на гудящие на полной мощности кондиционеры. Воздух казался густым от напряжения, запаха дорогого парфюма, кофе и нагретой аппаратуры. Ослепительные вспышки фотокамер сливались в единый пульсирующий стробоскоп, от которого у Шарля уже начинало ломить виски.              Он сидел за длинным столом, механически крутя в руках пластиковую бутылку с водой. Слева от него Ландо Норрис безуспешно пытался выстроить пирамиду из микрофонов, тихо хихикая над собственной неуклюжестью. Справа возвышался Карлос Сайнс, излучающий профессиональное спокойствие, хотя его слегка подергивающаяся нога выдавала желание поскорее закончить этот официоз.              А на самом краю стола, вальяжно откинувшись на спинку кресла, сидел Макс.              Ферстаппен выглядел так, словно вся эта суета вокруг не имела к нему никакого отношения. Он лениво скользил взглядом по залу, одетый в командную футболку Red Bull, которая слишком хорошо облегала его плечи. Шарль старался не смотреть в ту сторону. Точнее, он изо всех сил делал вид, что не смотрит, хотя периферийным зрением улавливал каждое движение голландца.              Леклер давно вывел для себя идеальную формулу выживания в паддоке: если тебе страшно до одури, если твое сердце начинает отбивать бешеный ритм в горле при одном только виде конкретного человека – просто сделай из этого шутку. Преврати свою уязвимость в фарс. Никто не ищет глубоких чувств там, где все громко смеются. Эта тактика работала безотказно. Шарль надел маску обаятельного, ироничного парня, который флиртует со всеми подряд и отпускает двусмысленные комментарии просто потому, что у него такое настроение.              – Эй, приятель, – Ландо толкнул Шарля локтем под столом, наклоняясь ближе. – Спорим, тебя сегодня снова спросят про тот инцидент во втором повороте? Держу пари на свой шлем, что журналисты попытаются столкнуть вас с Максом лбами прямо здесь.              – Пусть пытаются, – Шарль беспечно пожал плечами, ослепительно улыбнувшись другу. – Я сегодня в миролюбивом настроении. Может, даже предложу ему обнимашки в знак примирения.              Карлос, услышавший эту реплику, тяжело вздохнул, не меняя позы:              – Шарль, умоляю. Давай хотя бы один брифинг проведем без твоего стендапа. У меня от ваших перепалок уже мигрень.              – Карлос, ты просто не ценишь высокое искусство драмы, – подмигнул ему монегаск.              В этот момент гул в зале немного стих, и модератор пресс-конференции дал отмашку для вопросов. Сначала все шло по стандартному сценарию: вопросы об износе шин, аэродинамике, ожиданиях от грядущего уик-энда. Шарль отвечал на автомате, выдавая заученные, гладкие фразы, которые так любили пиар-менеджеры Ferrari.              Пока микрофон не перешел к высокому парню в первом ряду. Его бейдж гласил «Artem».              – Вопрос к Шарлю и Максу, – произнес журналист, и в зале мгновенно воцарилась тишина. – Ваши сражения в этом сезоне невероятно плотные. Многие эксперты отмечают, что напряжение между вами можно резать ножом. Как вы справляетесь с этой агрессией на трассе, и не переходит ли она в личные отношения вне гонок?              Ландо, который как раз в этот момент сделал большой глоток воды, замер с надутыми щеками, предвкушая шоу.              Шарль почувствовал, как внутри все сжалось в тугой, ледяной ком. Личные отношения. Если бы этот репортер только знал, как сильно Шарль хотел бы, чтобы между ними вообще были хоть какие-то отношения, кроме обмена дежурными кивками в моторхоумах. Паника кольнула где-то под ребрами. Защитный механизм сработал мгновенно, быстрее, чем Леклер успел это осознать.              Он придвинул к себе микрофон, расплываясь в самой широкой, самой лукавой из своих улыбок.              – Агрессия? О, Артем, вы даже не представляете масштабов трагедии, – голос Шарля зазвучал мягко, с легкой хрипотцой, идеально отыгрывая интонацию шоумена. – Макс так яростно и одержимо преследует меня в слипстриме, так жадно дышит мне в спину на прямых, что я начинаю всерьез опасаться за свою честь. Иногда мне кажется, что он хочет пристроиться ко мне сзади не только на трассе. Ему определенно слишком сильно нравится смотреть на мой задний… спойлер.              Секундная пауза. А затем медиа-центр взорвался.              Ландо сдавленно хрюкнул и прыснул водой прямо на стол, заходясь в приступе кашля. Он пытался что-то сказать, но только махал руками, содрогаясь от беззвучного смеха. Карлос медленно, с выражением абсолютной безысходности на лице, опустил лицо в ладонь              – Por Dios, Charles (Боже мой, Чарльз), – протяжный стон Сайнса потонул в общем хохоте журналистов.              Шарль откинулся на спинку стула, довольный произведенным эффектом. Он улыбался, купаясь во внимании, но его пальцы под столом впились в ткань джинсов так сильно, что побелели костяшки. Ему было страшно посмотреть направо. Но он заставил себя это сделать.              Макс не смеялся.              Он даже не улыбался. Ферстаппен медленно повернул голову, и их взгляды встретились. Глаза Макса были темными, спокойными и пугающе цепкими. В них не было ни раздражения, ни смущения. Он смотрел на Шарля так, словно препарировал его заживо, пробиваясь сквозь эту дурацкую клоунскую маску прямо к колотящемуся сердцу.              Макс неторопливо потянулся к своему микрофону. Шум в зале начал стихать – все ждали ответного удара.              – Если бы я действительно хотел пристроиться сзади, Шарль, – голос Макса прозвучал низко, ровно и абсолютно серьезно, резонируя в микрофоне бархатным рокотом. – Поверь, ты бы узнал об этом первым. И я гарантирую, что одним только спойлером дело бы не ограничилось.              В зале повисла звенящая, электрическая тишина. У Шарля перехватило дыхание. Воздух внезапно закончился.              – Оу-у-у! – первым нарушил тишину Ландо, стуча кулаком по столу. – 1:0 в пользу Ред Булл! Леклер, тебя только что уделали на твоем же поле!              Журналисты снова рассмеялись, напряжение спало, перейдя в русло привычного подкола. Шарль заставил себя рассмеяться вместе со всеми. Он вскинул руки в примирительном жесте.              – Ловлю на слове, Ферстаппен! Буду чаще проверять зеркала заднего вида! – звонко ответил монегаск, но его голос предательски дрогнул на последнем слоге.              Остаток пресс-конференции прошел как в тумане. Шарль отвечал невпопад, улыбался камерам, но чувствовал себя так, словно шел по тонкому льду. Тяжелый взгляд Макса, казалось, оставил физический ожог на его коже.              Когда модератор наконец объявил о завершении, Шарль первым вскочил с места, мечтая как можно скорее скрыться в спасительной прохладе своего моторхоума. Он быстрым шагом направился к выходу из медиа-пена, игнорируя оклики репортеров.              – Леклер. Стой.              Шарль замер в узком коридоре, ведущем к зоне команд. Карлос, шедший следом, поравнялся с ним. Испанец выглядел серьезным, его обычная снисходительная улыбка исчезла.              – Карлос, не начинай, – Шарль устало потер переносицу. – Это была просто шутка. Отличная медийная отбивка, пиарщики будут в восторге.              – Пиарщики, может, и будут, – Сайнс скрестил руки на груди. – А вот ты сам себя загоняешь в ловушку. Ты доиграешься, Шарль.              – О чем ты?              – О том, что твоя защита дает трещину, – Карлос понизил голос, чтобы никто из проходящих мимо механиков не услышал. – Ты думаешь, никто ничего не замечает? Норрис и Риккардо ржут, потому что им лишь бы поржать. Но Макс не дурак. Ты дергаешь тигра за усы, надеясь, что он рассмеется в ответ. А что ты будешь делать, если он решит откусить тебе руку?              – Макс прямолинеен, как бетонный блок. Он ничего не понимает в сарказме, – фыркнул Шарль, пытаясь казаться беспечным. – Для него это просто продолжение нашего противостояния.              – Сегодня он посмотрел на тебя так, словно планирует твое убийство. Или что-то похуже, – Карлос покачал головой. – Прекращай этот цирк, пока не обжегся.              – Мне не о чем беспокоиться, Карлос. Я полностью контролирую ситуацию.              – Ну-ну, – испанец хлопнул его по плечу и пошел дальше по коридору. – Увидимся на брифинге инженеров. Контролер.              Шарль остался один. Он прислонился спиной к прохладной стене коридора и выдохнул, прикрыв глаза. Сердце все еще билось так сильно, что отдавало в ушах.              Голос Макса снова прозвучал в его голове – низкий, ровный, пробирающий до костей. Шарль сглотнул вязкую слюну. Он убеждал себя, что это был просто удачный ответный панч. Просто игра слов на потеху публике. Макс просто поддержал шутку, не более того.              Но почему тогда, стоя в пустом коридоре, Шарлю казалось, что обратный отсчет уже запущен, и прятаться за маской клоуна ему осталось совсем недолго?       

***

             Гран-при Монако вымотало всех. Узкие улицы княжества, не прощающие ни малейшей ошибки, палящее солнце и бесконечные спонсорские мероприятия выжали из гонщиков последние соки. Но когда погасли огни над трассой и болиды остыли в закрытом парке, на смену адреналину гонки пришла острая необходимость сбросить напряжение.              Закрытая вечеринка проходила на крыше одного из самых пафосных отелей Монте-Карло. Тяжелые басы клубной музыки вибрировали в стеклянных панелях ограждения, за которыми расстилался невероятный вид на залив и подсвеченные мачты дорогих яхт. Воздух пах солью, дорогим алкоголем и раскаленным ночным городом.              Шарль сидел за дальним столиком в VIP-зоне, медленно вращая в руке широкий стакан с «Негрони». Это был уже третий. Или четвертый? Леклер перестал считать. Алкоголь приятно согревал кровь, размывая острые углы реальности и притупляя то ноющее чувство тревоги, которое поселилось в груди еще с недавней пресс-конференции.              Он старался вести себя непринужденно: смеялся над шутками Пьера Гасли, чокался с проходящими мимо механиками и танцевал с какими-то моделями из свиты спонсоров. Но всё это время, словно настроенный на определенную частоту радар, он безошибочно фиксировал перемещения одного конкретного человека.              Макс был здесь. В простой черной рубашке с закатанными рукавами и темных джинсах, он выглядел до одури расслабленным. Ферстаппен не лез в центр танцпола, предпочитая стоять у бара с бутылкой пива, но каким-то непостижимым образом всё равно оставался магнитом, притягивающим взгляды.              – Так, джентльмен! – громогласный голос Даниэля Риккардо прорезался сквозь гул музыки, когда австралиец с размаху плюхнулся на бархатный диван рядом с Шарлем. – Официальная часть окончена, пиар-менеджеры спят, а значит, пора перестать делать вид, что мы приличные люди!              Вслед за Даниэлем к столику подтянулись остальные. Ландо притащил ведерко со льдом и несколько бутылок текилы, Карлос опустился в кресло с тяжелым вздохом человека, который уже предчувствует катастрофу, но не может уйти. Подошел и Алекс Албон, утягивая за собой упирающегося Джорджа Расселла.              А затем Шарль увидел боковым зрением, как прогнулась подушка дивана на противоположной стороне стола. Макс сел прямо напротив него. Он поставил свою бутылку на стеклянную поверхность и скрестил руки на груди, откинувшись на спинку. Их взгляды встретились на долю секунды, и Шарль тут же отпил из стакана, чувствуя, как горечь кампари обжигает горло.              – Предлагаю классику, – Даниэль потер руки с энтузиазмом заправского тамады. — «Я никогда не...». Правила все помнят? Кто делал то, что назвали – пьет шот. Кто врет – тот штрафуется двумя. И чур без скукотищи про гонки! Мы тут не шины обсуждаем.              – Дэн, это плохая идея, – попытался воззвать к голосу разума Карлос. – Мы уже достаточно выпили, чтобы завтра на брифинге у всех болели головы.              – Сайнс, не душни! – Ландо уже разливал прозрачную жидкость по маленьким стопкам. – Давай, я начну! Я никогда не... не читал фанфики про себя!              Алекс подавился смехом, Джордж закатил глаза, но честно потянулся за рюмкой. Карлос, к удивлению многих, тоже выпил, пробормотав что-то про «случайный клик в твиттере». Шарль с легкой улыбкой опрокинул шот. Он не только читал, он их еще и писал, но эту тайну он унесет с собой в могилу. Макс даже не шелохнулся, лишь насмешливо изогнул бровь, глядя на компашку.              – Моя очередь, – Алекс хитро прищурился. – Я никогда не... не флиртовал с сотрудницами чужой команды, чтобы выведать их телеметрию.              Теперь за стопкой потянулся Ландо, густо покраснев под гогот Даниэля.              Игра набирала обороты. Вопросы становились всё более личными, абсурдными и провокационными. Алкоголь стирал границы дозволенного. Шарль пил наравне со всеми, чувствуя, как внутри разгорается странная, отчаянная смелость. Маска обаятельного шутника, которая дала трещину в четверг, сейчас казалась единственным способом не сорваться. Ему хотелось привлечь внимание Макса, хотелось выбить его из этого невозмутимого, спокойного состояния.              Ферстаппен пил редко. Он вообще говорил мало, предпочитая наблюдать за разворачивающимся хаосом. Но каждый раз, когда Шарль отпускал очередную острую шутку, глаза Макса темнели, а челюсть едва заметно сжималась.              – Окей, повышаем ставки, – Даниэль облокотился о стол, его улыбка стала почти дьявольской. – Я никогда не... не представлял в постели кого-то из присутствующих за этим столом.              Над столиком повисла секундная тишина, которую прервал нервный кашель Джорджа Расселла.              – Знаете, парни, мне пора. Завтра рано вставать на рейс... – британец поспешно вскочил на ноги и ретировался, сорвав дружный гул насмешек.              Ландо, хихикая, выпил. Даниэль, ничуть не смущаясь, опрокинул свою стопку и подмигнул Карлосу, который просто закрыл лицо руками, отказываясь участвовать в этом безумии, но рюмку всё же опустошил.              Шарль смотрел на свою порцию текилы. Сердце бухало о ребра с такой силой, что, казалось, это было заметно снаружи. Перед глазами мелькнула картинка: сильные руки, сжимающие руль, упрямая линия подбородка, тяжелый взгляд. Пальцы монегаска дрогнули, когда он обхватил холодное стекло. Он поднял стопку и выпил.              В тот же момент он поднял глаза и оцепенел.              Макс Ферстаппен тоже держал в руке пустую стопку.              Нидерландец медленно опустил стекло на стол. Он не отрывал взгляда от Шарля. В этом взгляде не было ни капли веселья. Это было чистое, концентрированное пламя, от которого у Леклера перехватило дыхание. Воздух между ними внезапно стал плотным, искрящимся, как перед грозой.              – Ух ты! – протянул Ландо, переводя взгляд с одного на другого. – Вот это поворот. И кто же у нас тут тайный воздыхатель?              – Так, всё, игра окончена, – Карлос попытался вмешаться, почувствовав, как резко изменилась атмосфера за столом. Испанец попытался отодвинуть бутылку подальше. – Мы переходим черту.              Но Шарля уже было не остановить. Гремучая смесь алкоголя, уязвленной гордости, страха и пульсирующего желания ударила в голову. Если Макс думает, что может так смотреть на него, выбивать землю из-под ног одним жестом, а потом просто сидеть с этим самодовольным видом... Ну уж нет. Шарль привык защищаться нападением.              Он подался вперед, опираясь локтями о стол. Губы изогнулись в кривой, саркастичной усмешке – той самой, за которой он всегда прятался.              – А чего тут угадывать, Ландо? – голос Шарля прозвучал громче, чем он планировал. Музыка словно отошла на второй план. – Очевидно же, что наш действующий чемпион просто не хочет отставать от коллектива. У него же комплекс отличника. Везде нужно быть первым, везде нужно поучаствовать.              Даниэль заинтересованно приподнял брови. Макс не шелохнулся, лишь слегка склонил голову набок, давая Шарлю продолжить.              – Только вот знаешь, Макс, – монегаск покрутил пустую стопку в пальцах, его тон сочился наигранной, ядовитой иронией. Он смотрел прямо в ледяные голубые глаза напротив. – Мне кажется, ты слишком много сил оставляешь на треке. Вся эта твоя знаменитая агрессия, безжалостные обгоны, дайвбомбы в поворотах... Это же чистая компенсация.              – Шарль, закрой рот, – прошипел Карлос, дернув друга за рукав, но Леклер вырвал руку.              – Нет, Карлос, мы же тут за откровенность! – Шарль театрально развел руками и снова вперился взглядом в Ферстаппена. Слова срывались с губ быстрее, чем мозг успевал их фильтровать. – Я просто рассуждаю логически. Ты на трассе-то агрессивный, как дикий зверь, а в постели, поди, скукота смертная. Два движения и финишный флаг. Миссионерская поза в темноте под одеялом. Держу пари, что это так, даже спорить на это не буду. Слишком предсказуемо.              За столиком воцарилась мертвая тишина. Даже Даниэль, любитель любых провокаций, слегка округлил глаза и приоткрыл рот. Ландо испуганно вжался в диван, переводя взгляд с ухмыляющегося, но бледного Шарля на Макса.              Это было прямое оскорбление. Удар по мужскому эго, завернутый в грубую, дешевую шутку. Шарль внутренне сжался, ожидая взрыва. Он ждал, что Макс пошлет его к черту, встанет и уйдет. Или плеснет остатками текилы ему в лицо.              Этого бы Шарль и хотел – скандала, который поставит точку, который докажет, что всё это – лишь глупая вражда.              Но Макс не взорвался.              Он медленно опустил руки под стол. Его лицо оставалось пугающе спокойным, но мышцы на шее напряглись. Взгляд, которым он смотрел на Леклера, изменился. Ушла расслабленность, ушла ленивая отстраненность. Теперь это был взгляд хищника, который наконец-то дождался, пока жертва сама загонит себя в угол.              – Скукота, говоришь? – голос Макса был тихим, но в нем лязгнул металл. Он не пытался перекричать музыку, но Шарль услышал каждое слово так четко, будто они были произнесены прямо ему в ухо.              – Именно, – Шарль попытался рассмеяться, чтобы разрядить обстановку, но смех вышел надломленным и жалким. – Так что извини, Макси, но твои фантазии обо мне...              – Я никогда не говорил, что фантазировал о тебе, Шарль.              Короткая фраза ударила наотмашь. Шарль осекся. Усмешка на его губах задрожала и начала медленно сползать.              Макс подался вперед. Внезапно всё пространство вокруг сузилось до размеров этого маленького столика.              – Я не фантазирую, – продолжил Ферстаппен ровным, почти гипнотизирующим тоном, глядя прямо в расширенные, растерянные глаза Леклера. – Я беру то, что хочу. И если я захочу показать тебе, насколько ты ошибаешься насчет скукоты... тебе не помогут ни твои дурацкие шутки, ни твой сарказм.              Шарль открыл рот, чтобы выдать очередную колкость, чтобы отбить подачу, но слова застряли в пересохшем горле. Впервые за весь вечер ему стало по-настоящему страшно. Потому что в глазах Макса не было игры. Не было злости из-за задетого эго. Там было обещание.              – Знаете, мне нужно... подышать воздухом, – пробормотал Шарль.              Его голос дрогнул, разрушая последние остатки образа уверенного в себе шутника. Он резко поднялся с дивана, едва не опрокинув ведерко со льдом, и, не оглядываясь на растерянных друзей, пошел прочь от столика, в сторону слабо освещенного коридора, ведущего к уборным и служебным выходам на террасу.              Ему нужно было уйти. Сбежать от этого тяжелого взгляда, от осознания того, что он зашел слишком далеко. Музыка колотила по вискам, неон слепил глаза. Шарль почти бежал, стараясь затеряться в толпе танцующих, прорваться в спасительную тишину и прохладу.              Он не видел, как Макс неторопливо поднялся со своего места.              – Дэн, Ландо, – бросил Ферстаппен, даже не глядя на ошарашенных гонщиков. – Запишите этот счет на меня.              И, сунув руки в карманы джинсов, нидерландец уверенным шагом направился вслед за Шарлем в полумрак коридора.              

***

             Басы клубной музыки глухо пульсировали сквозь толстые стены, но здесь, в отдаленном коридоре, ведущем к служебным помещениям и пожарным выходам, царила спасительная тишина. Полумрак разбавлялся лишь тусклым светом редких бра, отбрасывающих на ворсистый ковер длинные тени.              Шарль привалился спиной к прохладным обоям, судорожно втягивая носом воздух. Ему казалось, что кислорода катастрофически не хватает. Он закрыл лицо руками, пытаясь унять бешеную дрожь, бившую его крупной дрожью. Что он наделал? Зачем он вообще открыл рот за тем столом? Одно дело – отпускать двусмысленные комментарии на камеру, зная, что всё спишут на медийный образ, и совершенно другое – бросить прямой, грязный вызов в лицо Максу, когда тот смотрел вот так.              Глухой стук шагов заставил Леклера вздрогнуть и резко поднять голову.              Из-за поворота показалась высокая фигура. Макс шел неторопливо, засунув руки в карманы темных джинсов. Его лицо в неровном свете ламп казалось высеченным из камня. Ни тени улыбки, ни капли той расслабленности, что была у бара. Он двигался с грацией хищника, точно знающего, что добыче некуда бежать.              Паника захлестнула Шарля с новой силой. Рефлексы сработали быстрее разума.              – О, Макс! – Шарль натянул на лицо свою самую лукавую улыбку, хотя мышцы щек свело от напряжения. Он отлепился от стены, делая шаг в сторону, словно собирался просто пройти мимо. – Решил тоже сбежать от пьяного пения Даниэля? Не виню тебя. Я как раз собирался спуститься вниз, попросить портье вызвать мне такси. Увидимся за-…              Макс сделал один быстрый выпад и преградил ему путь. Тяжелая ладонь с глухим стуком оперлась о стену прямо возле уха монегаска, отрезая путь к отступлению. Шарль инстинктивно вжался лопатками обратно в стену.              – Мы никуда не торопимся, – голос Ферстаппена прозвучал низко, ровно и пугающе спокойно. Он стоял непозволительно близко. Настолько близко, что Шарль чувствовал исходящий от него жар и улавливал терпкий запах дорогого парфюма.              – Макс, послушай, – Шарль издал короткий, нервный смешок, пытаясь проскользнуть под рукой голландца, но тот не сдвинулся ни на миллиметр. – Если тебя задела та глупая шутка за столом, то извини. Ты же знаешь, это просто игра. Я немного перебрал с текилой, вот и ляпнул... Мы же можем просто обсудить это, как взрослые люди? Например, завтра, на свежую голову. Или давай обсудим тот инцидент в пятом повороте, ты явно был недоволен тем, как я...              – Заткнись, Шарль.              Слово хлестнуло, как удар плети. Второе запястье Макса легло на стену с другой стороны. Теперь Леклер был надежно заперт в ловушке из чужих рук и тела.              – Но я только хотел сказать, что... – Шарль попытался снова, чувствуя, как его хваленая броня рассыпается в прах, оставляя его абсолютно голым и беззащитным.              Макс не стал спорить. Он просто оторвал одну руку от стены, и его пальцы жестко, но парадоксально бережно обхватили подбородок Шарля. Большой палец лег на скулу, заставляя монегаска поднять голову и посмотреть прямо в глаза.              – Я сказал: заткнись, – повторил Макс, его тон снизился до угрожающего шепота. – Твое шоу окончено, Леклер. Здесь нет камер. Нет Даниэля, нет Ландо, перед которыми ты мог бы паясничать. Никаких шуток. Никакой иронии.              Шарль судорожно сглотнул. Он смотрел в эти обжигающе холодные, синие глаза и понимал, что проиграл. Все его уловки, весь его сарказм, за которым он прятал свою уязвимость месяцами – всё это не имело никакого значения. Макс видел его насквозь. Видел, как бешено бьется жилка на его шее, как расширены зрачки, как дрожат приоткрытые губы.              – Чего ты хочешь? – едва слышно выдохнул Шарль, окончательно сдаваясь. В его голосе не осталось и следа уверенности. Только хриплый, надломленный шепот.              Взгляд Макса скользнул с испуганных глаз монегаска на его губы и медленно вернулся обратно.              – Я хочу, чтобы ты ответил за свои слова, – медленно произнес Макс, его большой палец неосознанно погладил мягкую кожу на щеке Шарля, контрастируя с жесткостью тона. – Скукота, говоришь? Предсказуемость?              Шарль зажмурился, не в силах выдерживать этот зрительный контакт.              – Макс, пожалуйста... это была просто бравада... я не...              – Докажи, – прошептал Макс прямо ему в губы.              И прежде чем Шарль успел сделать вдох, Макс поцеловал его.              Это было похоже на то, как Макс водил свой болид – бескомпромиссно, агрессивно, на грани сцепления. Он смял губы Шарля своими, властно и требовательно вторгаясь в его пространство. Тихий, сдавленный стон удивления сорвался с губ Леклера, и Макс мгновенно этим воспользовался, углубляя поцелуй.              Весь мир сузился до размеров этого темного коридора. Шарль почувствовал, как у него подкашиваются колени. Он так долго мечтал об этом, так долго подавлял эти чувства, пряча их за дурацкими ухмылками, что сейчас реальность обрушилась на него, как цунами.              Он попытался отстраниться – чисто инстинктивно, от испуга перед силой собственных эмоций, – но Макс не позволил. Рука, державшая подбородок, скользнула на затылок, пальцы запутались в каштановых волосах, жестко фиксируя голову. Вторая рука Макса легла на талию Шарля, с силой дернув его на себя. Их тела столкнулись – твердые мышцы, горячее дыхание, бешено колотящиеся сердца.              Шарль сдался. Ирония умерла в ту же секунду, когда он открыл рот, отвечая на поцелуй с не меньшей жадностью. Его руки, до этого безвольно висевшие вдоль тела, метнулись вверх. Пальцы вцепились в плечи Макса, сминая черную ткань рубашки, словно утопающий хватается за спасательный круг. Он приоткрыл губы, впуская чужой язык, позволяя Максу исследовать, доминировать, забирать всё, что он так долго скрывал.              Они целовались отчаянно, зло, словно пытались компенсировать все те месяцы дурацких перепалок и недосказанностей. Макс теснил его, вдавливая в стену своим весом. От этого давления, от силы чужих рук Шарлю сносило крышу.              – Макс... – простонал Леклер, когда Ферстаппен на секунду разорвал поцелуй, чтобы сделать судорожный вдох.              Нидерландец не ответил. Его губы скользнули по линии челюсти монегаска, спускаясь к шее. Шарль откинул голову назад, ударившись затылком о стену, полностью открываясь. Макс горячо дышал на его кожу, прижимаясь всем телом, давая кристально ясно понять, насколько сильно он возбужден. И это осознание ударило Шарлю в голову похлеще всей выпитой текилы.              Макс прихватил зубами чувствительную кожу на шее, там, где бился пульс. Шарль дернулся и прерывисто выдохнул, его руки заскользили по широкой спине партнера.              – Значит, скукота? – хрипло переспросил Макс, не отрываясь от его шеи. Его рука скользнула под легкую рубашку Шарля, грубые пальцы прошлись по горячей, влажной от пота коже живота, заставляя монегаска выгнуться навстречу прикосновению.              – Я... я забираю свои слова назад, – прохрипел Шарль, его глаза были полузакрыты, а дыхание срывалось.              – Поздно, Шарли, – Макс усмехнулся, и в этой усмешке было столько темного, первобытного торжества, что у Шарля по спине побежали мурашки.              Ферстаппен резко перехватил обе руки Шарля, которые тот пытался запустить ему под рубашку, и единым, плавным движением поднял их над головой монегаска. Одной своей широкой ладонью он намертво прижал оба запястья Шарля к стене. Это было абсолютно властное, доминирующее движение. Шарль оказался полностью обездвижен, распят на стене перед Максом, открытый каждому его взгляду и прикосновению.              Леклер попытался дернуться, скорее по привычке сопротивляться, чем от реального желания вырваться. Хватка на запястьях стала только крепче.              – Прекрати дергаться, – скомандовал Макс низким, вибрирующим голосом, от которого внизу живота Шарля всё стянуло тугим узлом. – Ты сам напросился на эту гонку. И теперь правила диктую я.              Свободная рука Макса скользнула по груди Шарля, расстегивая пуговицы его рубашки одну за другой. Ткань разошлась в стороны, обнажая тяжело вздымающуюся грудь. Взгляд Макса потемнел еще больше. Он провел костяшками пальцев по ключицам, спустился ниже, очерчивая линию пресса. Шарль дрожал под его прикосновениями, как натянутая струна. Каждое движение голландца было точным и уверенным.              Макс снова наклонился, его губы нашли грудь Шарля, язык подразнил твердый сосок, а затем зубы слегка прикусили его.              – Черт... Макс! – Шарль выгнулся дугой, его голос сорвался на откровенный, неконтролируемый стон. Руки инстинктивно дернулись в стальной хватке, но Макс лишь сильнее вдавил его запястья в стену.              – Тише, – пробормотал Макс, переходя к другой стороне. – Мы же не хотим, чтобы кто-то вышел покурить и увидел, как громко ты стонешь от "скучного" парня.              Шарль был уничтожен. Вся его спесь, вся многомесячная защита разлетелась на тысячи осколков. Остался только раскаленный воздух коридора, грубая стена за спиной и Макс, который заполнял собой всё пространство, выжигая на коже Шарля свое имя.              Пальцы Макса скользнули к ремню на джинсах Леклера, ловко расстегивая пряжку. Звук металлического щелчка эхом разнесся по коридору, показавшись Шарлю оглушительным. Молния поползла вниз. Горячая ладонь проскользнула под ткань белья, сразу же накрывая обжигающе твердую плоть.              Шарль захлебнулся воздухом. Его глаза широко распахнулись.              – Макс... кто-нибудь... – попытался воззвать к остаткам разума монегаск, но когда пальцы Макса уверенно обхватили его и сделали первое, медленное движение вверх-вниз, все мысли мгновенно испарились из головы.              – Никто не придет. А если придут – мне плевать, – жестко отрезал Макс. Он поднял взгляд и посмотрел прямо в лицо Шарля. В его глазах полыхал пожар. – Больше никаких дурацких шуток. Никаких отговорок.              Он ускорил темп руки, вырывая из горла Шарля новый, еще более громкий стон. Леклер уже не мог стоять на ногах, его держала только стена и тяжелое тело Макса, прижимавшееся к нему вплотную. Шарль чувствовал твердость самого Макса сквозь ткань джинсов, трущуюся о его бедро при каждом движении, и это сводило с ума окончательно.              – Скажи это, – потребовал Макс, замедляя движение руки, почти останавливаясь, доводя Шарля до исступления. – Скажи, что ты больше не будешь прятаться.              – Не буду... клянусь, не буду... – задыхаясь, прошептал Шарль, беспомощно извиваясь под его рукой. Ирония исчезла. Сарказм сгорел дотла. Осталась только абсолютная, пугающая, но такая прекрасная честность. – Пожалуйста, Макс...              Макс удовлетворенно хмыкнул. Он отпустил запястья Шарля, позволяя рукам монегаска упасть на свои плечи. Шарль тут же вцепился в него, притягивая ближе, зарываясь лицом в изгиб его шеи. Ферстаппен натянул штаны Леклера на место, перехватил его за талию и повел к выходу.              – Вот так-то лучше, – прорычал Макс, уже подходя к двери. Он толкнул ее бедром. – А теперь я покажу тебе, что такое настоящая агрессия вне трассы.              Через 15 минут дверь квартиры Макса захлопнулась за ними, отрезая их от всего остального мира, оставляя позади все маски, недомолвки и страхи, и погружая в абсолютную, безжалостную страсть.              

***

             Слепящее утреннее солнце Монако безжалостно било сквозь темные стекла солнцезащитных очков. Шарль поморщился, прикрывая глаза рукой, и сделал глоток обжигающе крепкого эспрессо из бумажного стаканчика. Паддок гудел. Гонка осталась во вчерашнем дне, но жизнь здесь никогда не замирала полностью: механики с лязгом и грохотом разбирали моторхоумы, упаковывая оборудование в огромные металлические кофры, пиар-менеджеры носились с планшетами, сверяя расписания рейсов, а журналисты вылавливали последние крупицы сплетен перед тем, как Формула 1 покинет Лазурный берег.              Леклер шел по раскаленному асфальту к зоне гостеприимства Ferrari, чувствуя себя так, словно его пропустили через центрифугу, а затем собрали заново. Но, как ни странно, это было чертовски приятное чувство.              Тело ныло. Каждое движение отзывалось легкой, тянущей болью в мышцах – и эта боль не имела никакого отношения к перегрузкам в кокпите. Шею под воротником красного командного поло саднило от свежих следов, которые Макс оставлял с безжалостной методичностью, клеймя свою территорию. Шарль невольно сглотнул, когда перед глазами вспыхнули обрывки воспоминаний: сильные руки, вжимающие его в кровать, сбитое дыхание, хриплый шепот на голландском и тотальная, всепоглощающая потеря контроля.              Он наконец-то отпустил руль. Он позволил кому-то другому вести эту гонку, и это оказалось самым освобождающим опытом в его жизни.              – Выглядишь так, будто тебя переехал каток, а потом сдал назад, чтобы убедиться наверняка.              Шарль вздрогнул, выныривая из своих мыслей, и повернул голову. Карлос поравнялся с ним, выглядя до неприличия бодрым для человека, который вчера пил текилу до двух часов ночи. Испанец держал в руке бутылку со спортивным изотоником и внимательно изучал напарника из-под козырька кепки.              – И тебе доброе утро, Карлос. Твоя эмпатия, как всегда, не знает границ, – Шарль попытался улыбнуться, но губы слушались плохо – нижняя была слегка припухшей и саднила после жадных, жестких поцелуев Ферстаппена.              – Я просто констатирую факты, – Сайнс пожал плечами, не сводя с него проницательного взгляда. – Ты вчера испарился с вечеринки со скоростью света. Я обернулся – а тебя уже нет. Мы с Дэном думали, что ты пошел топиться в заливе после того, как довел Макса до белого каления своими комментариями.              Шарль почувствовал, как к щекам приливает предательский жар. Он отвернулся, делая вид, что его очень заинтересовал процесс погрузки шин Pirelli в грузовик напротив.              – Я просто устал. И перебрал. Поехал спать домой, – ровным тоном соврал монегаск, молясь, чтобы Карлос не заметил, как дрогнул его голос.              Сайнс хмыкнул, явно не поверив ни единому слову, но допытываться не стал.              – Ну-ну. Пошли, нас просили зайти в медиа-зону, подписать партию кепок для благотворительного аукциона. Норрис и Риккардо уже там, ноют, что умирают от похмелья.              Они вошли в просторный, кондиционируемый шатер, где на длинных столах высились стопки кепок, футболок и миниатюрных моделей болидов. Как Карлос и обещал, за одним из столов обнаружился Ландо. Британец лежал грудью на столешнице, накрыв голову руками, и издавал жалобные звуки, пока Даниэль методично и громко шлепал маркером по картонкам, явно наслаждаясь страданиями младшего товарища.              – О, спящая красавица почтила нас своим присутствием! – жизнерадостно гаркнул Риккардо, заметив вошедших пилотов Ferrari.              Ландо застонал, приподнимая голову и щурясь на яркий свет, льющийся из открытого входа.              – Леклер... – прохрипел Норрис. – Скажи мне, что ты чувствуешь себя так же дерьмово, как я. Иначе я тебя возненавижу.              – Я чувствую себя прекрасно, Ландо, – Шарль снял очки, повесив их на воротник поло, тщательно следя за тем, чтобы ткань не сдвинулась и не обнажила шею, и опустился на свободный стул. Он взял маркер и придвинул к себе стопку бейсболок. – Нужно было вовремя останавливаться.              – Легко сказать, – пробурчал британец, садясь ровно. Сонливость начала спадать, и в его глазах появился привычный озорной блеск. Он уставился на Шарля, словно хищник, почуявший кровь. – А кстати, куда ты вчера свинтил? Мы даже не успели доиграть. Я собирался спросить, кто из присутствующих тайком плачет над романтическими комедиями!              – Я покинул вас, чтобы не портить свою безупречную репутацию в вашем обществе, – Шарль привычно отбил словесную подачу, но внутри у него всё сжалось в предчувствии.              – Да брось! Ты просто сбежал, потому что Макс тебя припугнул, – Ландо хохотнул, подмигивая Дэну. – Видели бы вы свое лицо, Шарль! Ферстаппен включил режим "злого босса", и наш бесстрашный монегаск ретировался, поджав хвост. Я думал, вы прямо там подеретесь.              Шарль открыл рот, чтобы выдать одну из своих коронных саркастичных фраз. Что-то в духе: «Да я просто пожалел его эго, Ландо, не хотел доводить мальчика до слез» или «Я сбежал, потому что боялся уснуть от его скучных угроз». Слова уже крутились на языке, привычный защитный механизм почти запустился...              Но в этот момент ткань шатра на входе раздвинулась.              Воздух в помещении словно мгновенно уплотнился, стал тяжелым и наэлектризованным. Шум снаружи отрезало плотной завесой.              Макс Ферстаппен вошел внутрь.              Он выглядел безупречно. Темно-синяя футболка Red Bull сидела на нем как влитая, подчеркивая разворот плеч. Никаких признаков похмелья, никакой усталости. Он двигался с той ленивой, уверенной грацией хищника, который уже поймал свою добычу, сожрал ее и теперь просто наслаждается сытостью.              Макс окинул взглядом шатер, коротко кивнул Даниэлю и Карлосу, а затем его глаза остановились на Шарле.              Это длилось всего секунду, может, две. Но для Леклера время остановилось. В этом взгляде ледяных синих глаз не было ни агрессии, ни вчерашней ярости. Там было спокойное, абсолютное собственничество. Макс смотрел на него так, как смотрят на то, что по праву принадлежит тебе.              Шарль замер. Маркер в его руке дрогнул, оставив кривую черную полосу на козырьке кепки. Он почувствовал, как жар стремительно заливает шею, ползет по щекам к ушам. Во рту пересохло. Он смотрел на Макса, не в силах разорвать зрительный контакт, чувствуя себя так, словно с него прямо здесь, перед всеми, сорвали одежду. А все потому, что утром он позорно сбежал, не дождавшись пробуждения Макса.              – О, а вот и наш терминатор! – радостно воскликнул Ландо, не замечая повисшего напряжения. – Макс, мы как раз обсуждали твой вчерашний триумф! Признавайся, ты догнал Шарля в коридоре и заставил его извиняться за шутку про миссионерскую позу?              Даниэль заржал, Карлос напрягся, переводя взгляд с одного на другого.              Тишина, последовавшая за вопросом Ландо, оказалась оглушительной.              Обычно в такой момент Шарль должен был рассмеяться. Он должен был закатить глаза, отмахнуться и выдать очередную шпильку. Он должен был продолжить играть роль главного клоуна их странного, извращенного броманса, переведя всё в абсурд. «О да, Ландо, он прижал меня к стенке и заставил писать объяснительную», – так бы ответил прежний Шарль.              Ландо выжидательно смотрел на него. Ждал шоу.              Шарль приоткрыл губы. Он сделал вдох.              И ничего не сказал.              Слова застряли в горле. Вся его ирония, весь его многослойный сарказм рассыпались в прах. Он просто не мог больше лгать. Не после того, как узнал, насколько правдивой может быть реальность. Не после того, как Макс сломал его защиту и показал, что скрываться больше не нужно.              Вместо колкой шутки Шарль вдруг опустил голову, пряча глаза, и густо, до самых корней волос, покраснел. Это был не легкий румянец смущения, а глубокий, откровенный румянец человека, которого поймали с поличным. Он отчаянно закусил ту самую припухшую нижнюю губу и начал сосредоточенно, трясущимися пальцами закрывать колпачок маркера, лишь бы не смотреть ни на кого из присутствующих.              Ландо осекся на полуслове. Его улыбка медленно сползла с лица. Он моргнул, глядя на пунцового, молчащего Леклера, и его рот комично приоткрылся.              – Э-э-э... Шарль? – неуверенно протянул Норрис, чувствуя, что происходит что-то совершенно непонятное. – Бро, ты чего? Я же просто пошутил...              Даниэль перестал улыбаться, нахмурившись. Даже Карлос замер, наконец-то осознав масштаб катастрофы или, наоборот, разрешения долгого кризиса, и медленно откинулся на спинку стула, тихо выдохнув:              – Madre mía... (Мать моя...)              Шарль молчал. Его плечи были напряжены, грудная клетка тяжело вздымалась. Он был уязвим, абсолютно открыт, и впервые за долгое время ему было не страшно в этом признаться.              Макс наблюдал за этой сценой с таким выражением лица, будто выиграл свой самый сложный чемпионский титул. Нидерландец неторопливо подошел к столу Шарля, остановившись непозволительно близко. Настолько близко, что их колени почти соприкоснулись.              Макс медленно, демонстративно оперся обеими руками о край стола, нависая над съежившимся монегаском, и повернул голову к ошарашенному Ландо.              – Он не извинялся, Ландо, – голос Макса прозвучал ровно, с едва уловимой хрипотцой, которая заставила по спине Шарля пробежать табун мурашек.              Ферстаппен перевел взгляд обратно на Леклера. На губах действующего чемпиона медленно расплылась та самая, фирменная ухмылка победителя – самодовольная, властная, скрывающая за собой тайну, о которой теперь знали только они двое.              – Шарль просто... признал свое поражение, – тихо, почти интимно закончил Макс, глядя прямо на покрасневшие уши монегаска. – И поверь мне, мы оба сошлись на том, что скучно нам точно не было. Верно, Шарль?              Леклер судорожно втянул воздух. Он медленно поднял голову. Их глаза снова встретились. Масок больше не было. Сарказма больше не было. Только обжигающая честность и обещание того, что следующая ночь будет еще жарче.              Шарль посмотрел в синие глаза, и уголки его губ дрогнули в крошечной, робкой, но абсолютно искренней улыбке.              – Верно, Макс, – выдохнул он, и его голос больше не дрожал.              Где-то на фоне подавился воздухом Ландо, и глухо стукнулся лбом о стол Даниэль, но ни Шарля, ни Макса это больше не волновало. Игра закончилась. Началось нечто совершенно иное. И на этот раз – абсолютно всерьез.