Потеря

Такс. Странно. Очень странно. Я не чувствую собственного тела — словно его вообще не существует. Нет, оно есть, но… какое-то чужое. Непослушное. Я пытаюсь пошевелить рукой — ноль реакции. Ногой — тишина. Пальцами — пустота. Словно меня заперли в тюрьму из плоти, а ключи выбросили. Открываю глаза. Резкий белый свет бьёт по сетчатке, заставляя мгновенно зажмуриться. Потолок. Белый, стерильный, высокий — слишком высокий для того, чтобы быть обычным. Где-то совсем рядом раздаётся тихое, мерное сопение. Нет, не одно. Много. Сотня маленьких дыханий сливается в странную, почти гипнотическую мелодию. Так сопят только младенцы — глубоко, беззаботно, с тем абсолютным доверием к миру, которое взрослые люди теряют где-то по пути. Такс. Первый вопрос: где я? Второй: кто я сейчас? Третий — самый болезненный: какого чёрта я вообще дышу? Я помню всё. До последнего хруста. До последнего удара асфальта по лицу. До того момента, когда мир просто… выключился. Меня сбила машина. Тёмный силуэт фары на мокрой дороге, визг резины, а потом — пустота. Я умерла. На сто процентов. В такой аварии не выживают. Это не «скорая» и «реанимация». Это — черта. Которую я переступила. Но если я жива… почему всё вокруг кажется таким огромным? С огромным трудом, словно карабкаясь по крутому склону, я поворачиваю голову. Каждый миллиметр даётся с боем — шея не слушается, мышцы либо отсутствуют, либо работают по каким-то своим, неведомым мне законам. И тут я вижу. Я лежу в кроватке. Маленькой, белой, с высокими бортиками. Такие ставят в роддомах для новорождённых. Вокруг — точно такие же кроватки. А в них — младенцы. Крупные, пухлощёкие, розовощёкие существа с кулачками у ртов. Они спят. Они сопят. Они выглядят так, будто у них нет ни одной проблемы в этом мире. Почему они такие огромные?..Секунда — и правда обрушивается на меня, как тот самый грузовик на мокрой дороге. О нет. Да нет же. Только не это. Я переродилась. Всё внутри сжимается в крошечный, болезненный комок. Я не просто умерла — меня отправили на рестарт. Как старую игру, которая вылетела с ошибкой. Только вот ошибка была не в системе. Ошибка была во мне. Но почему я помню? Почему моя прошлая жизнь — вся, до последнего унизительного момента — осталась со мной? Я помню вкус утреннего кофе. Помню звук дождя по карнизу. Помню лицо человека, который не пришёл на похороны. Помню всё. До мельчайших, ненужных, болезненных деталей. Чем дольше я думаю, тем сильнее раскалывается голова. Мозг младенца. Чистый лист, который кто-то — кто? боги? вселенная? случайность? — решил заляпать старыми чернилами. Он не предназначен для такого объёма информации. Связи ещё не сформированы, нейроны только учатся работать вместе. А я — я загружаю в него целую жизнь. Со всей болью, обидами, страхами и разочарованиями. Это не просто больно. Это то, для чего в человеческом языке ещё не придумали слова. Я закрываю глаза и пытаюсь дышать. Получается плохо — дыхание выходит скомканным, прерывистым. Где-то внутри, в этом крошечном тельце, зарождается что-то, похожее на истерику. Но я не могу заплакать. Не потому что не хочу. А потому что даже слёзы теперь подчиняются каким-то чужим биологическим часам. Шаги. Чёткие, уверенные, слишком взрослые для того, кто их издаёт. Каблуки по кафелю. Приближаются. Моё сердце — новое, маленькое, ещё не натренированное жизнью — пропускает удар. Фигура останавливается рядом с моей кроваткой. Мальчик. Лет девяти на вид. Чёрные волосы падают на лоб неровной чёлкой. Тёмные глаза — такие глубокие, что в них можно утонуть, если не знать броду. Он смотрит на меня сверху вниз, и на его лице расцветает мягкая, чуть усталая улыбка. До боли знакомое лицо. Чёрт. Чёрт-чёрт-чёрт. Повязка на лбу. Металлическая пряжка. Знак, который я узнала бы из тысячи. — Привет, малыш, — его голос тихий, чуть хрипловатый для ребёнка. Тёплый. Так говорят с теми, кого боятся разбудить. — Ты же не против, если твой братик сейчас же заберёт тебя домой? Он наклоняется. Сильные, но осторожные руки скользят под моё крошечное тело, поднимая меня в воздух. Я чувствую тепло его ладоней даже через пелёнку. Он пахнет деревом, потом и чем-то сладким — может быть, рисовыми колобками. Он прижимает меня к груди. Аккуратно. Будто я — хрупкий фарфор. Учиха Шисуи. Вот это поворот. Вот это, мать его, судьба. Я попалась. Я попала в «Наруто». В мир, где дети убивают детей. Где кланы вырезают кланы. Где слёзы — это роскошь, а дружба — оружие. Господи. Знаете, я всегда любила этот жанр. Манхва, где главная героиня просыпается в теле второстепенного персонажа. Где ей даётся второй шанс. Где она получает любовь, уважение, силу — всё то, чего ей так не хватало в прошлой жизни. Я проглатывала такие истории пачками, лёжа в постели в три часа ночи с мокрыми щеками. «Вот бы и мне так», — думала я тогда. А теперь я здесь. И всё, чего мне хочется — это обратно. В ту самую серую, бездарную, никчёмную жизнь, где никто меня не ждал. Потому что я не главная героиня. Я никогда ею не была. Я не из тех, кто прощает зло. Кто смотрит врагу в глаза и говорит: «Я понимаю тебя». Кто собирает осколки чужих судеб и склеивает их своей кровью. Нет. Я из тех, кто отворачивается. Кто делает вид, что не заметил. Кто переходит на другую сторону улицы, когда впереди — чужая боль. Я не хочу ничего менять в этом мире. Не хочу спасать Учих. Не хочу предупреждать Наруто. Не хочу становиться тем самым винтиком, который перевернёт всю машину сюжета. Пусть всё идёт как идёт. Вселенная может рассчитывать на кого-то другого. Я не герой. Я — наблюдатель. Тот самый человек, который живёт по течению. Как щепка в реке: куда вынесет, туда и поплыву. А вынесет меня, скорее всего, в братскую могилу. Потому что, если моя память не врёт, где-то через восемь лет Учиха Итачи соберёт дань с собственного клана. И моё горло — крошечное, тонкое, легко перерезаемое одной катаной — станет просто ещё одной строчкой в отчёте. Умереть от рук Итачи Учихи. Мда. В прошлой жизни я хотя бы могла выбрать себе красивый гроб. Дом Шисуи оказался маленьким. Традиционным. Дерево, бумажные перегородки, низкий стол и запах старого чая. Ничего лишнего. Никаких следов женской руки — никаких цветов на подоконнике, никаких вышитых салфеток, никаких фотографий на стенах. Первым делом он меня искупал. Это было… странно. И унизительно. И почему-то бесконечно нежно. Тёплая вода, его ладони, которые поддерживали мою голову. Мыло с травяным запахом. Полотенце — мягче всего, что я когда-либо трогала. Он говорил что-то тихое, успокаивающее, пока я лежала в его руках беспомощным кульком мяса и костей. Я — девочка. В этой жизни я родилась девочкой. Могла бы переродиться мальчиком. Тогда шансов выжить было бы чуть больше. Мужчины в этом мире живут дольше. Ну, в смысле, не живут, но умирают позже и, желательно, в бою, а не в собственном доме. Хотя… если бы я была мальчиком, я стала бы первым геем Скрытой Листа. А может, и вторым. В любом случае, статистику бы попортила. После купания — кормление. Молоко тёплое, чуть сладковатое, из бутылочки. Я ненавижу эту зависимость. Своё беспомощное, животное существование. Но желудок решает за меня, и я покорно глотаю, потому что выбора у меня всё равно нет. — А где родители? — хотела бы я спросить. Но вместо этого издаю невнятное мычание, похожее на сдувающийся воздушный шарик. В аниме о родителях Шисуи почти ничего не говорили. Кажется, у него была только мать. А потом… потом я. И её не стало. Ходячая потеря. Убийца собственной семьи, даже не умея ходить. — Малыш, — говорит Шисуи, укладывая меня в манеж. Мягкие бортики, куча разноцветных игрушек — погремушки, тканевые кубики, резиновые уточки. Почему-то именно уточки вызывают у меня желание заплакать. — Твой братик взял отпуск от миссий на месяц. А потом за тобой будет присматривать няня. Так что… пока потерпи мою неопытность, хорошо? Он улыбается. Та же улыбка. Тёплая, лёгкая, словно солнечный зайчик на стене. Но я вижу его глаза. Чёрные, бездонные. В них — усталость. Глубокая, не по годам. И нежность. Такая огромная, что она не помещается в груди и выплёскивается через край. Как он может так смотреть на меня? Моё появление принесло ему только потери. Смерть матери. Груз ответственности. Отсутствие нормального детства. Он — ребёнок, который растит ребёнка. А он всё равно улыбается. Он начинает петь. Негромко, чуть фальшивя на высоких нотах. Старая колыбельная — про луну, про сокола, про то, как мать качает сына и обещает, что зло никогда не переступит порог их дома. Я не хочу засыпать. Но тело не слушается. Веки тяжелеют. Дыхание выравнивается. Где-то на границе сознания и сна я чувствую, как его рука осторожно гладит меня по голове. Кончики пальцев — шершавые, загрубевшие от куная. — Спи спокойно, малыш, — шепчет он. — Я стану для тебя самым лучшим братом. А ты будешь самой счастливой сестрёнкой. Он врёт. Мы оба это знаем. Счастье в Конохе — это роскошь, которую никто не может себе позволить. Особенно с фамилией Учиха на дверной табличке. Но его голос звучит так убедительно. И я засыпаю. С мыслью о том, что, может быть, самую малость, на самую капельку — этот мир не так уж и плох.По крайней мере, сегодня.