гегемония

***

      – Даки! – взывает к помутившемуся сознанию сестры Гютаро, и бурлящая хрипотца его голоса в сонном параличе кажется скрежетом сухой ветви по железу, а землисто-бледное, мертвецки синеющее лицо кривится оскалом – эта улыбка далека от радостной, она скорее напоминает гримасу подступающих слёз своими неестественно растягивающимися уголками рта. – Моя милая Даки, глупышка, посмотри, что они сделали с тобой! Неужели ты снова не справилась без меня?       Каждый его выдох тяжёлым всплеском волны о камни, ужаснейшим натяжением нервов, суставов, жилок слышится – кости его эластичнее жидких металлов, гниющая плоть – последние свидетельства его человеческой сущности, чем-то дополнительным стала, не защищающим внутренности, но в каждом его торчащем позвонке ссутулившейся спины, в застилаемых вечной насмешкой пустых глазах, в каждой его невинной колкости нет ничего кроме вековой памяти о долге беречь свою дорогую сестру. Сукровицей сочатся глубокие язвы, посмертной, идолопоклоннически одержимой любовью истекает то, что осталось от Гютаро, когда он чувствует Даки с бросившей её в чудовищные увечья гордыней, с окрасившимися в грязно-бордовый и ссыхающимися колтунами волос, которые некогда серебром звёздного света переливались. Гютаро всё не может забыть, как в отроческие дни их приглаживал, любуясь чужой, самому по природе недоступной хрупкой красотой; как заплетал густые шелковистые косы, сухощавыми грубыми пальцами пряди перебирая. Это ли не чудо, что у уродца родилась сестра невероятной красоты, это ли не ошибка генетики и предзнаменование свыше, счастье дарующее?       Глупая, самонадеянная девчонка – так и не смогла обрести самосознание, только к брату умеет взывать, глотая обжигающие слёзы, откашливаясь кровавыми сгустками – вот они, все её мстительные мечты измученного голодом ребёнка – вкраплениями алыми горят в предрассветной росе, изломанными руками скребут по колючему песку.       Помнишь ли ты, драгоценная Даки, как мы играли, будучи детьми? Знаешь ли ты, что осталась такой же наивной и обидчивой?       – Гютаро! – у Даки за разрывающими голосовые связки гортанными рыданиями едва можно слова разобрать, когда она молит в пустоту. Сновидения, которые у брата с сестрой одни на двоих, как у единого изувеченного демоническим вмешательством организма, сливаются с реальностью, в глазах раскачивается перевёрнутый набок мир, и Даки, силясь голову поднять, острым подбородком рассекает мокрую землю. – Явись сейчас же, Гютаро! Не дай мне погибнуть!       Кожные покровы начинают неистово зудеть от мнительного страха перед солнечными лучами, до появления которых ещё есть время, последствиями легкомыслия отражается изорванное облачение, лепестками цветущих ирисов раскрывшееся.       – Я же предупреждал тебя, моя глупенькая бедная крошка, – голос Гютаро обыденно смеющимися нотками подрагивает. Высшие силы ли послали ему в наказание это заносчивое дитя? Изголодавшееся по истреблению нутро в клокочущем шёпоте ощущается, будто бы Гютаро и благодарен сестре за возможность вновь вырваться в реальность из плена безвременного пространства. – Ты почувствовала себя сильной, зная, что братец закончит твою работу? Как же всё-таки тебя легко провести!       Даки облегчённо дрожит всем телом, когда длинные пальцы проводят по её окровавленному затылку. Небо робко расцветает розовым. Зловонное дыхание холодом потустороннего стелется по луговым травам.