Каждая корова мечтает стать бутербродом

Свет множеством игл искусственных лучей впивается в глаза. Образ не хочет становится чётче. Много, много черного — то ли жизнь, то ли смерть, в Готэме спасители любят носить траурное. Джонатан сжимает зубы, готэмское спасение — его погибель. Отчего же так трудно открыть глаза? Кажется, он притворялся спящим, чтобы не отвечать на вопросы полицейских, врачей, всех тех мразей, что лезли к нему в дрожащую глотку за проблеском отсутствующей морали. — Ты! Готэмская погибель — его спасение. Ра'с аль Гул. Анри Дюкард. Зрачки лезут под потолок в поисках спасения от холодных пальцев, спустившихся от век к самой груди. Крейн рад его видеть. И предпочёл бы оглохнуть и ослепнуть тому, чтобы видеть и слышать его. Предпочёл бы не знать о шорохе удаляющихся шагов за железной дверью. Печально большого количества шагов. — Что такое, птичка? — Анри расправляется с ремнями слишком быстро, слишком эффективно, без мнимой заботы и хотя бы тени сочувствия на своём всё ещё ужасно нечетком лице. Ничего. Помимо того, что Джонатан, кажется, почти умер, а его... Любовник? Начальник? Ни одно слово не подходит этим серебристым вискам. Ни одна мысль не идёт в паре с ним, только сковывает мышцы попытка выбраться из смирительной рубашки. Попытка, одновременно с этим попытка его ударить. Того, кто ничего не предпринял, чтобы избежать его смерти. — Не трогай меня! — Просьба оседает на ткани напротив мелкими каплями его вязкой слюны. Джонатану стыдно, очень стыдно, что приказ не прикасаться к нему звучит как просьба обрисовать его хорошими отпечатками поверх плохих. Стыдно, пока пыльный мешок скользит по препятствиям его острых выступов суставов. Стыдно, что унижение для него — вполне приемлемая цена за жизнь. — Я хочу, чтобы мы были на равных. — Ра'с не смотрит на него. Или Джонатану кажется, что не смотрит. Или он хочет, чтобы Джонатану казалось, что он этого не делает, Джонатан не знает и не хочет знать. Нет ни одного разумного объяснения тому, чтобы хищник с таким спокойствием обступал полумертвую дичь. — Разве это честно — разговаривать с тобой, пока у тебя руки связаны? Он не произносит самодовольный и очевидный факт вслух, но Джонатан и сам знает, что Анри — его освободитель. Благородный разбойник на уродливой черной машине вместо прекрасного белого коня. Единственная возможность увидеть свет до того, как разлетевшаяся при штурме стена переломает его хрупкие косточки и трубочки, удерживающие голову. — Где ты... — Джонатан не договаривает. Был? Он знает где. Если бы и не знал, но не дрожал как выброшенный из гнезда птенчик, наверняка бы догадался по невыносимому запаху гари. По розовым полосам, которые он не может разглядеть на нетронутых ни одним импульсом напряжения щеках. Сколько слёз льётся с его глаз, сколько соли и воды мешает ему видеть. Джонатану страшно. Страшно руками по широким плечам. Он не должен этого делать, не должен хвататься за того, кто каждым своим поступком прожигает по грудной клетке обиду, но больше ничего не остаётся. Ремни, удерживающие его от безрассудных поступков теперь осели на полу. — Ты прекрасно знаешь, где я был. — Очевидное, сказанное им, превращается в истину. Крейн догадывался, но теперь знает. Он сомневался, но теперь, когда подтверждение этим голосом полосует по виску, он уверен. Вместо стремления спасать Ра'с аль Гулом движет жажда мести. Вместо здравого смысла Джонатана съедает изнутри обида. Обида, что иерархия, возведённая им в его собственной голове, не соответствует ходу мыслей человека, возводящего структуры и вне черепной коробки. — Он мог меня убить. — Для пущей убедительности ногти, которых нет, впиваются в плечи, защищённые тканью. Бэтмен мог его убить. Единственная матра, дребезжащая под пропитавшимися кровью волосами. Единственный сигнал, на который совсем не реагирует подобие человека перед ним. Если демоны и существуют, с чего бы им быть злыми? Скорее всего они пугающе равнодушны. — Мог. — Дюкард не трогает ни плеч, ни чрезмерно оголённых ног. Призрак свободы скользит между напряжённой хваткой на его теле и холодным отсутствием его на чужом. — И сейчас он медленно умирает в огне, только потому что посмел тебя тронуть. Не по этому, далеко не по этому. Джонатан чувствует это на губах, к которым прислоняется, пытаясь выесть слова с чужой слизистой. Ложь стекает по подбородку его собственной слюной, он не верит, что его так легко одурачить, но на зубах песком скрипит благодарность. Это для тебя. Это для всего человечества, включая его, но никак не для него. Этот запах крови, поданый на лацкане дорогого пиджака, обоженный перед употреблением хаотичным огнем. Для него. Поцелуй — трейлер к награде за спасение. Поцелуй — сладкая взятка, которую Джонатан предлагает за признание собственной правоты. — Ты же знаешь, что он выберется. — Учитель никогда не убьёт ученика. Это противоестественнее, чем задушить той же рукой, что дарила ласки. Джонатан просто говорит правду. Ра'с даже не злится. Слегка расстраивается, но не больше, чем если бы нож, попавший к нему в руки не до конца оправдал бы его ожидания. — Ты совсем в меня не веришь, птичка. — Отпечатки пальцев рисуют по влажному рту. Анри касается его, впервые сам. Анри касается его и предвкушение сменяется ступором крылатой, услышевшей щелчок замка. — Так грустно это слышать. Птичка. Крейна тошнит. От прозвища или от того, что на языке совсем не осталось чужого вкуса. Его тошнит. Это паника подступает к горлу. Если нет вкуса — есть ли Анри вообще? Или повреждённый мозг саботирует последний сон единственным, кого он любил, боялся и ненавидел? Птичка. Человек, называющий его так, не может его любить. Птичка. Судороги сотрясают влажное горло. — Болит? — Пальцы перебирают место удара. Пальцы минуют тонкие частицы крови. Сладкое предвкушение пишет недоумением по бледным глазам. Анри следит, очень пристально следит за бельём, стекающим ломаной тканью к железному уродству пыточного стула. — Мне казалось, ты не хочешь меня видеть. Джонатан спускает резинку белья по мраморным бёдрам, подобно движению руки несостоявшегося самоубийцы, что вечно тянется к острым предметам. Он хочет его. Он стягивает бельё перед человеком которого хочет убить за одно лишь бездействие. — Я не хочу. — Видеть. Ответ-отражение. Он хочет его чувствовать, хочет, потому что только в пульсе, проникающем под кожу — опровержение безразличию, накрывшему его трагедию. Только в хватке на бедрах, прожигающей синее клеймо ладони — проблески заботы. Крейн спускается. Заставляет чужие длинные ноги услужливо оказаться на полу. Анри не сопротивляется, готов лежать, застужая плохо работающие органы, всё ради представления, всё, ради него, такого хрупкого, красными коленями по бокам черного костюма. — Тогда я побегу дальше по своим серьёзным делам, Джонатан. — Побежит, не сменяя положения. Побежит, сразу после того как вытащит свои пальцы изо рта, огороженного озлобленным оскалом. Джонатан не жалеет слюны. Часть затекает под модные запонки. Его серьезные дела — на грязном полу этой грязной лечебницы. Джонатан чувствует бедрами фактуру дорогой ткани. Его серьезные дела — на двух фалангах внутри, без ничего кроме слюны. Джонатан чувствует боль, от которой не может отказаться, ведь сам на неё напрашивался. Его серьёзные дела настолько серьезны, что подождут, пока он закончит трахать свою птичку. — Ты уверен, что он сдох? — Крейн не спрашивает, выстанывает что-то невнятное. Старается в каждое своё слово вместить тень летучей мышки. Спровоцировать на нежность, вызвать удар в челюсть. Анри разводит пальцы. Слишком медленно для жестокости, слишком широко для любви. Разводит в своём, ужасающе чётком ритме, который не хочет сочетаться с царапинами, уродливым рисунком жира и влаги оседающими на кафельном полу. Царапинами, которые сдерживают крик и слёзы, сбегающие по выбитым солёным дорожкам. — Я надеюсь. Он лишь надеется, что Бэтмен умер. Для Джонатана надеется. В дальних уголках разума, может быть, и запрятана вера в то, что Бэтмен жив, ведь с мёртвым драться совсем неинтересно. В почти-смерти есть что-то более страшное, чем смерть. То, что это может вновь повториться. Джонатан теперь знает это по себе. — Надеешься? Он бил меня головой о бетон! — Мокрая из-за него ширинка еле поддается. Крейну нужно прекратить, это лишено всякого смысла. Он не может указывать убийце кого убивать, а кого мучить жизнью. Он стягивает с Анри бельё, не ощущая жара трясущейся ладонью. — Ты должен был убить его! Ответа не следует. Анри смотрит в потолок, не отпуская хрупких ног. Джонатан избавлен от наказания в виде его взгляда, избавлен от награды в виде его одобрения, которое итак слишком редко мажет зрачками по его измождённым формам. Джонатан опускается на член, облитый своей гадкой слюной и совсем не чувствует дрожи. Только замирает дыхание на пару мгновений. Его или Дюкарда. — Ударь меня тоже. Кто тебя останавливает, птичка? — Он предлагает, но это звучит единственно верно. Он вынуждает, так несвойственно лидеру смакуя каждое мазохистическое слово. Искупит ли это вину? Какую вину? Джонатан более чем уверен, что Анри не испытывает никакой вины. Ему просто нравится получать по своему аккуратному лицу. — Кто запрещает? Задуши. Удар. Электрический импульс, меняющий ритм сердца. Если переборщить — остановится. Удар. Джонатан хочет, чтобы его сердце остановилось, иначе странно, что бить его так приятно. Удар. Почему-то не хочется даже про себя именовать пощечину иначе. Удар. Слезы капают на черный галстук, сливающийся с черной рубашкой, слёзы боли, сливающиеся со слезами страха. Он не должен этим наслаждаться. Удар. — Слабовато. — Анри совсем не кривит душой. Его губы всё ещё целы. Дыхание всё ещё слишком ровное. И несколько слабых пощёчин даже не напоминают ему о настоящей боли. Жжение. Жжение по ладони и там. Жжение. Пора переходить ко второму предложению, раз первое не вызывает ничего, кроме колец-отпечатков рук, которые Дюкард сводит сильнее по его бёдрам. — Заткнись. — Крейн приказывает прямо противоположное своим желаниям. Ему бы хотелось слышать стоны, ему бы хотелось услышать мольбу, подобную той, до которой он сам не опустился, истекая кровью по препятствиям черепа. Но никаких звуков, кроме тихого шелеста дыхания о сухие губы, не доходит до его ушей. Джонатан хватает ладонью пару видных родинок, опирается о шею, чтобы продолжать движение. Продолжать эти редкие соприкосновения с оголенными нервами, не вызывающими ничего, кроме новых слёз. Применение силы возбуждает. Взбивает его внутренности в довольное кровавое суфле, дрожащее лишь от того, как краснеют под его ладонью щёки. Как бледнеют под его хваткой губы. — Тебе это нравится? — Чуждые холоду и грязи правила хорошего тона. Джонатану нравится, а телу, адски полыхающему по щекам под ним? Наверное. Джонатану не хочется признавать, что стань его измученные попытки причинить боль хоть немного слишком, они немедленно прекратятся. Лишь бы не прекратилось поступательное слияние. Хоть кому-то из них должно быть больно, чтобы другой оказался прав. — Конечно. — Так хрипло, что Крейн почти... Так сладко, что руки немеют, гудят предвкушением все до локтя. Анри растягивает простые слова: — Обожаю, когда ты искренний. Вся его искренность — наслаждение, согревающее тело, пока кому-то больно. Кому-то и ему, одновременно, так больно, что происходящее достойно зваться торжеством справедливости. Он увлекается. Он хочет почувствовать последний, заслуженный вздох на кончиках пальцев. Слышит крик. Кажется, кости перемолоты в пыль, вот вот безжизненным мясом упадут ладони. Джонатан не понимает кто кричит — его рот, его глаза, врывается ли крик в его слух. Понимает, что запястья болят. Его запястья. — Я не дам себя убить, прости. — Извинение, настолько неискреннее, что его почти не слышно. Анри больше не держит его руки, позволяет обвалиться им об пол, позволяет слезам обвалиться на его раздражённое лицо. — Не сейчас. Не так просто. — Он выдерживает паузу, долгую, жаркую, прежде чем возобновить движение. Своих бёдер. Своих губ. — И не так приятно. Прежде чем ласково ощупать запястья, осмотреть, не посинели ли, почувствовать, не скрипят ли внутри осколки кости. Больше страшно, чем по настоящему болит, но сил даже на то, чтобы открыть рот, Джонатану не хватает. А он хочет, он очень хочет произнести что-то, снова о Бэтмене, снова о том, что Анри издевается, когда не даёт себя убить, ведь у него не было выбора не поддаваться. — Перестань оправдываться. Тебе стоило лучше обороняться. — Неутешительный вердикт. Расписка в собственном бессердечии. Анри наставляет на будущее, которое должно оборваться через жалкие часы по его же вине: — В следующий раз ты ответственнее подойдёшь к своей задаче, правда? Слёзы, натекшие в горло, мешают говорить. — Ты... Джонатан соскальзывает спиною к полу, задыхаясь в собственной влаге. Не желая подыгрывать ни одному из сценариев, где его за прошлую наглость не убьют. Раз уж у него не вышло выбивать раскаяние рукой, пусть выбьют из него, и не рукой, а пошлее. Мечта. Вместо этого по ушам режет звук закрывающейся ширинки. — Я что? Перевернись. — Анри не продолжает допрос, не так уж ему и интересно. Анри не бросается в объяснения. Джонатану должно быть очевидно, что сила Бэтмена никак его не оправдывает. Он должен быть лучше. Хотя бы в том, чтобы слушаться, он должен быть лучше. — Перевернись. Повторяет команду, как для самой глупой на свете собаки. Натренированной собаки. Крейн опускается горячной грудью о пол и только тогда замечает, как много на нем пыльных следов. Как руки, очертившие всё его тело — от щиколоток до запястий, собирают на себя серые, по армейски кривые следы. — Тебе нравится? — Пульсация по внутренним бёдрам или грязь, врывающаяся в рот настойчивыми пальцами. Проходящая от искусанных, надорванных жжением губ, до корня языка. Ра'су нравится, а телу, задыхающемуся в натекших в глотку слезах? — Пепел с земли поместья Уэйнов. Последний день Помпеи на твоих грязных губах. Интересно, а его губы всегда грязные, или только теперь, после грязных пальцев? Крейн не смеет спросить. Не решается прервать голос, исполненный неуместного спокойствия, словно они на претенциозной выставке античных подделок. — Ра'с... Если бы только у Джонатана были силы говорить, он бы сказал, что ненавидит. За унижение, за обиду, которая ломает его изнутри, за наслаждение, которое подбегает к низу живота болезненным итогом, за то, что Ра'с аль Гула так приятно бить, и за то, что так страшно в ненависти к нему признаться. Джонатан бы сказал, если бы целое предложение не означало мешать во рту доказательство чужой верности, гадкое на вкус и подлое в своей сути. — Тебе хочется кончить с этой отвратительной кличкой на зубах? Хочется. Есть в этом что-то возбуждающее. Из всех его имён, Джонатан уверен, для окончания, если бы только Анри хотел закончить, он бы выбрал не его имя. Имя — слишком свято. Он бы назвал его птичкой, выкатывая по языку сладкую судорогу. — Анри... — Последнее, что выстанывает Джонатан, прежде чем всё вокруг меркнет, не оставляя и переживания о горьком послевкусии гадости, что завертелась в его спазмированном рту. Сколько он пролежал тут? Дни? Недели? Месяцы? Судя по жидкому состоянию его завершения всего несколько минут. Судя по тому, как дорогой пиджак обвивает его некрасивые чресла, план не сработал, Анри его не убил. Судя по молчанию в котором не блестит раскаяния, Анри так и не признал свою вину. — Нужно вытереть...— Крейн не уточняет что. Не хватает силы в голосе, чтобы уточнить. Пол, а, может быть, его рот, в котором всё ещё хрустит пепел. Хрустит, не доставляя никакого удовольствия, ни тем что это пепел — для него, ни тем, что это пепел, может быть, не с нужных ботинок. Но с нужных пальцев, которые теперь тянутся к нему с запоздалой осторожностью. — Думаешь, утром апокалипсиса кому-то будет дело до твоей... — Это звучит смешно. Это звучит пусто. Но, может быть, ему и не нужно волноваться об этом. Анри заводит руку под острые колени, под выступающие лопатки. Тянет, как упрёк: — Джонатан. Что-то неправильное сквозит в каждой из букв. Он не Джонатан, только не для него. Не после произошедшего, где он нервами наружу возвышался над ним. Он не может просто продолжить использовать имя, выбитое лазером в паспорте, пока удары ещё не остыли на чужой щеке. Джонатан хватается на плечи сильнее, ещё сильнее чем раньше, ведь теперь они чуть больше, чем раньше, открыты. Джонатан. Какой же он Джонатан, если он... — Птичка. Анри усмехается. Невыносимо интимнее, чем во время секса. Соглашается по углу застуженной кафелем пола челюсти: — Птичка.