Иммунитет

Свое тридцатилетие Леон Кеннеди встречает в одиночестве. Его никто не поздравляет. Никто не звонит ему, ведь его возможности связи с внешним миром ограничены и строго подконтрольны. На его рабочий телефон не упадет ни единой смс со спамом. Никто не разбудит его ночью, ошибившись по пьянке номером. Доступен лишь заверенный десятью подписями ответственных лиц список контактов — куратор от BSAA и куратор от Пентагона. Остальное — лишь одноразовая рация на миссиях для связи с основным отрядом. Впрочем, будь у Леона обычный телефон — вряд ли ему кто-нибудь позвонил бы. Леон не жалуется. В конце концов, после года пребывания в камере десять на десять под неспящим оком видеокамер, и эта комната — хоромы. Здесь есть обычная кровать, а не металлический лежак, прикрученный к стене, и телевизор — не мертвая радиоточка, через которую объект получает указания. В углу висит истрепанная тысячей ударов боксерская груша. Рядом — беговая дорожка. Сражаясь с собой, Леон проводит на ней часы, заливая покрытие трудовым потом, и это лучше перемазанных кровью стен камеры, о бетон которых он разбивал костяшки кулаков раньше. Иногда узкая прорезь металлической двери открывалась снаружи и «биологически опасный объект» слышал раздраженно-испуганное от охраны: — Опять «это» шизеет… Один раз Леон раскрошил о бетон кости и суставы всей кисти — и дал ученым в очередной раз изумиться «аномальной регенерацией костной и суставчатой тканей». Впрочем, исследования «объекта» остались в прошлом. Сейчас объект используется по назначению — и он совсем не против.        L01. Иронично, думает Леон, когда его пальцы касаются той подвески, что когда-то подарил ему Альберт. W09. Леон носит эту вещь не снимая из мазохистского желания терзать себя своей ошибкой. Иногда его пальцы скользят за ухом, убирая растрепанную прядь волос — так, как когда-то делал Альберт. Теперь огрубевшие подушечки пальцев касаются странноватой выпуклости под кожей за ухом — там, где вшит датчик, отслеживающий местонахождение объекта. И это тоже неплохо. Лучше бьющего током ошейника или титановых кандалов на запястьях и лодыжках.        Леон ностальгирует и по первым месяцам заключения. Ага, все тот же мазохизм. Его вина огромна и нет наказания, достаточного для него. Он был полностью согласен с болью, когда в то, старое здание BSAA залетел по тревоге спецназ и обнаружил его, спокойно сидящего среди стонущих охранников и дежурной смены — ведь иного способа доказать свою нечеловечью породу у него не было, кроме как переломать невиновным людям кости — один против десятков обученных бойцов. Леон был согласен с болью, когда его сделали объектом для изучения. Да, можно сказать, что его пытали, но прогресс не обходится без жертв, верно? — Мы не видим вирусный агент в крови… — Если мы его не видим, не значит, что его нет. Вспомните, сколько времени потребовалось для обнаружения ВИЧ? — Зато мы видим последствия… Леон слышал голоса сквозь тяжкий дурман седатива, доза которого могла бы убить слона, а его лишь валила с ног на пару часов. Он даже не засыпал. Он чувствовал все — и это было ужасающе прекрасно-больно. Не все шрамы на его теле получены в бою. Некоторые — следы экспериментов. А как прикажете узнать скорость регенерации тканей при термическом или химическом ожоге? Как выяснить болевой порог объекта от травмы, которая обычного человека просто убьет? Как узнать, как быстро и долго объект сможет бежать в условиях повышенной нагрузки — но с пониженным уровнем содержания кислорода в крови? Сколько объект может выдержать без воды, пищи, воздуха, в экстремально низких или высоких температурах? Верно. На практике. Его пытали. Электрический ток. Барокамера. Жара. Мороз. Кислота — «возьмем этот участок кожи на бедре». Рюкзак с свинцовыми грузами на спину, маска с разреженным воздухом на лицо — Объект L01, бег! Ему не давали спать, есть и пить, сутками наблюдая и скрупулезно записывая симптомы. Наверняка, какой-нибудь ретивый ученый хотел бы отпилить ему руку или ногу, чтобы посмотреть, не отрастет ли новая, но спецкомиссия Пентагона пришла к выводу, что объект должен быть использован в военных целях и лишний риск неуместен.        За эти года Леон видел лишь одного человека, который не считал его монстром. Крис. Конечно, Крис Редфилд. Лишь он своим напором смог пробиться через стену запретов и тонны секретных циркуляров. Да, Крис начал его искать, когда Леон слишком долго не отвечал на сообщения. Да, Крис бросил все — жену, дочку — и примчался в Раккун-сити, чтобы обнаружить шикарный, но пустой дом в изумрудных предгорьях Арклея, ведь исчез не только Леон Кеннеди. Исчез и его хозяин — ныне био-террорист номер один. Да, дом был пуст. Его тяжелые резные двери вскрыли позже, когда BSAA все-таки получили необходимые разрешения и ордера. Они ничего не нашли, кроме иссохшего трупа пожилой женщины в кухне. Нет, хозяин дома не убивал Марту. Сердце женщины просто остановилось, когда ее божество оставило ее, без сожалений и сомнений, без предупреждения и прощального слова. Альберт Вескер просто ушел — так, как умеет делать только он, оставив за спиной дом, шикарную винотеку, статуи несметной стоимости, гардероб, полный вещей — и сухонькую, неприметную женщину, про которую Леон не знал ничего, кроме имени. Марта не вынесла этого. Она ждала хозяина, как ебаный Хатико, и просто умерла у плиты, когда готовила очередной ужин в надежде, что доктор Вескер вернется.        Крис поднял все связи — в армии, в полиции и черт знает как нашел Леона Кеннеди. И не просто нашел, а добился личной встречи. Возможно, BSAA хотели послушать, не скажет ли Леон Кеннеди что-то еще интересное, помимо того, что сказал на допросах. Но этим надеждам было не суждено сбыться. Встреча произошла через толстенное, укрепленное стекло, конечно. — Вы не имеете права! Он человек! — бушевал Крис, увидев металлический ошейник с мигающим зеленым индикатором на шее Леона, цепи и браслеты на руках, приковавшие его к подобию электрического стула. Спасибо, что намордник не надели. — Он не виноват! Да нет. Виноват, думает Леон. Очень виноват. Он ничего не сказал Крису, лишь: — Я в порядке. Не приходи больше. Забудь меня. Крис что-то говорил — о надежде, о том, что все можно исправить, о борьбе, о искуплении, даже плоско шутил, дескать — твою мать, Кеннеди, я вот старею, а ты… — и да, виски Криса уже серебрились сединой, в тридцать пять-то лет, а здоровая фигура расплылась и потяжелела, — но объект L01 уже ничего не отвечал ему.        Леон щелкает пультом и на экране появляются новости мира, более недоступного ему. Ведь объект L01 опасен для граждан. Он видит мир лишь через перекрестье прицела, когда спасает его — и возвращается в свою тюрьму, выполнив свое предназначение. Сотни операций. Сотни трупов людей и монстров. И его работа еще не закончена. «Срочные новости! Начинается судебный процесс над бывшими руководителями корпорации Umbrella». На скамье подсудимых — топ менеджмент, не успевший сбежать за границу, и лучшие научные умы мира — доктор Биркин с женой, доктор Сера, доктор Гидеон, доктор Маркус. Правда, ходят слухи, что ученым не долго томиться за решеткой. В BSAA шепчутся, что после оглашения приговоров — конечно, чертовы сто лет без права на условно-досрочное, ученых переведут в закрытые, совершенно секретные лаборатории Пентагона. Они слишком важны, чтобы из-за нелепой справедливости гнить в тюрьме. Их еще можно использовать — так же, как можно использовать объект L01. Оперативники BSAA скрежетали зубами, когда обнаружили вместо основателя корпорации Спенсера — изуродованную гору старческой плоти. — Кто то зачищает следы… У объекта L01 нет права голоса, так что Леон молчит, хотя знает, кто может нанести такой страшный, взрывающий грудную клетку удар голой рукой. Десяток сенаторов и министров, замешанных в связях с корпорацией, подали в отставку.        NEST Альянс брал штурмом, спустив с цепи Леона вперед, как бойцового пса. Он дрался и убивал тех, с кем работал в корпорации. Без эмоций и чувств, хоть и без большого желания. Он должен искупить вину и этого достаточно. Бойня длилась сутки. Никто из бойцов BSAA не сказал спасибо, когда Леон выносил их из-под огня. Никто не прикрыл ему спину. — Заразный педик, — лучшее, что мог услышать объект. Нет, Леон не афишировал свои отношения с био-террористом номер один, но и скрыть не мог. Обижен ли он? Огорчен? Нет. Он заслужил. Своей слепотой и глупостью. Бельмами на глазах, которыми он смотрел на реальность. Леон не знает, заразны ли его биологические жидкости, ведь он занимался сексом лишь с Альбертом. С таким же, как он. Впрочем, его это не волнует. — Может, тебе самку подкинут, животное? Такую же, как ты? Поебешься и перебесишься, — комментарий охранника, когда Леон, сражаясь со своей натурой, сутками колотил боксерскую грушу, разбивая кулаки и самого себя, пока животная ярость не отступит и не спрячется в глубину его тела до поры.        Леон выключает телевизор и отворачивается к стене, когда на экране появляется знакомое лицо. Доктор Альберт Вескер, бывший капитан S.T.A.R.S, бывший вирусолог корпорации Umbrella — до сих пор в розыске.        Через час или вечность беспокойной дремоты его будит удар в металлическую дверь. — L01, — охрана прекрасно знает, что его имя — Леон Кеннеди, но предпочитает звать по номеру, — через час вылет. Леон поднимается. Бреется. Гадит. Моется. Он не знает, куда они вылетают — объекту это знание ни к чему. Он знает лишь то, что биотерроризм живет. Umbrella разгромлена. Tricell — поднялась. А значит, объект L01 еще нужен.        Леон идет первым. Так было проще для остальных. Так было принято. Если впереди ловушка — пострадает он. Если впереди чудовище — первым встретит его он. Если впереди пули — они сначала пропахают его бронежилет. Никто не спорил с очевидной рациональностью, включая самого Леона. За спиной грохотали тяжелые ботинки бойцов BSAA, но их присутствие ощущалось смутно, будто принадлежало другому миру. — L01, сбавь темп! — кто-то кричал ему в наушник. Леон не ответил.        Коридор уходил вниз, все ниже, все глубже. Бетон стен сменился голым камнем, потом — снова бетоном. Стены задрожали. Где-то совсем рядом что-то взорвалось, по потолку побежали трещины, а с потолка посыпалась белая пыль. Безликий женский голос прозвучал из динамиков. — Внимание. Зафиксировано критическое повреждение исследовательского комплекса. Начата аварийная эвакуация персонала. Персонала? Здесь вряд ли остался хоть кто-то живой. Леон видит впереди гермодверь, мигающую красным. У порога чернеет обугленная кисть, до сих пор сжимающую пластиковую карточку допуска. Отлично. Пригодится. Он идет дальше. Воздух становится тяжелее. Вентиляция давно смолкла и из решеток больше не тянет холодом. Дым медленно заполняет галереи. Красные аварийные лампы мигают с ленивым постоянством угасающего сердечного ритма. Шаг. Еще. Еще. Выстрелы. Выстрелы. Каждый шаг отзывается болью где-то глубоко в теле. Под бронежилетом расползается неприятно теплое. Кровь. Леон уже давно перестал считать ранения. Правое бедро. Левое плечо. Порез на боку. Что-то хрустит при каждом вдохе. Вероятно, ребро. Неважно. Он мог идти дальше — и этого достаточно. В наушник опять кричат. — Стоять! Обрушение! Гулкая вибрация сотрясает коридор. Сзади что-то рушится. Леон не оглядывается, просто знает, что пути назад уже нет. Он либо найдет другую дорогу наверх, либо останется здесь навсегда. Возможно, рванул мини-реактор комплекса и скальная порода рухнула на галерею, заблокировав проход для BSAA. Связь? Лишь шипение статики. Леон срывает наушник и давит его ботинком. Он чувствует. Не разумом. Всем телом. Где-то впереди. Где-то очень глубоко. Что-то зовет его. Не голос. Не звук. Не спутанная дорожка кровавых следов. Будто стрелка компаса, которую кто-то медленно поворачивает внутри грудной клетки. Он ненавидит это чувство, потому что уже знает его. Дом. Теплый свет кабинета. Запах красного вина. Низкий спокойный голос. Тяжелая ладонь на затылке. «Домой, Леон». Леон резко мотает головой. Это невозможно. Это всего лишь память. Всего лишь привычка. Всего лишь… Шаг. Тело само повернуло в неприметный боковой коридор. Стертые ступеньки, уходящие глубоко вниз, в самый ад. Он остановился. Нет. Он же хотел идти прямо? Хотел. Он был уверен, но ноги несут его вбок и вниз. По позвоночнику пополз холод. — Что… Он не договорил. Безликий голос снова ожил. — Нарушение герметичности. Всем подразделениям немедленно покинуть комплекс. Покинуть… ты должен был подчиниться приказу перед тем, как связь сдохла. Тогда почему он идет глубже? Почему каждый следующий шаг кажется… правильным? Он вдруг почувствовал настоящий страх. Не перед смертью, не перед чудовищами, трупы которых оставил за спиной. Страх перед самим собой. Внутри него действительно существует нечто, что не принадлежит ему. Не мысль. Не чувство. Не приказ. Нечто более простое. Инстинкт. Создание ищет своего создателя. Он коротко рассмеялся и пошел дальше, туда, куда его так тянуло. Вдали, сквозь дым и мигающий красный свет, показалась массивная дверь. Она была приоткрыта. Из щели тянуло холодным стерильным воздухом. Леон длинно выдыхает, взводит автомат и делает шаг вперед. Он больше не ищет Альберта Вескера. Он отчего-то знает, что нашел его. А боится… боится простого. Боится, что, увидев его, почувствует не ненависть, а облегчение.        Лаборатория встретила его не боем, а почти тишиной, лишь аварийные лампы лениво заливали помещение густым красным светом. Компьютеры еще жили. Экраны мигали строчками данных. Где-то наверху шипел азот. Пахло озоном, кровью и расплавленным пластиком. Над головой прогремел новый взрыв. С потолка сорвало облицовку. Толстые силовые кабели повисли черными змеями, рассыпая голубые искры. Электрические дуги с сухим треском впивались в металлический пол, угасая в густой, почти черной крови и еще каком-то химическом дерьме. Леон шел очень медленно. Торопиться некуда. В ботинке противно хлюпала кровь. Вдоль стены лежали тела. Уже не люди. То, что когда-то было людьми. Разорванные чудовища с раздутыми мышцами, вывернутыми суставами и пастями, застывшими в последнем рыке. Некоторых разорвало почти пополам. На стенах виднелись глубокие борозды от когтей. Здесь была бойня. Чудовища пошли против создателя? А Леон так сможет? Еще шаг. Еще. И еще. И прежде чем увидеть его, Леон почувствовал тот самый запах. Легкий, холодный, почти невозможный среди дыма, крови и гари, чистый, дорогой парфюм. Запах дома.        Альберт сидит у дальней стены. Бетонная балка, вырванная очередным взрывом с потолка, придавила ему правую ногу. Из-под обломков медленно стекала кровь. Они больше, чем люди, но не боги. Они чувствуют боль. Их можно ранить. Их можно убить. Им тоже иногда нужна помощь. Лицо Альберта было испачкано сажей. Рукав рубашки разорван. Но в остальном… Он выглядел так же, как раньше. Идеально. Альберт спокойно смотрит на приближающегося Леона — без страха, без просьбы, без сожаления. И… с облегчением. С тем облегчением, которое, возможно, сейчас плещется в глазах самого Леона. Леон остановился в нескольких шагах. Автомат на ремне, пистолет в кобуре, нож. Он совершенно ясно знает, что должен сделать. Он должен поднять оружие и выстрелить в голову — раз, второй, третий. Даже сверхчеловека убьет очередь в череп. Или он должен надеть наручники. Поднапрячься и сдвинуть балку. Найти другой выход из подземелья и сдать био-террориста властям. Так поступил бы хороший солдат. Так поступил бы хороший человек. Так поступил бы L01. Но Леон… Леон просто смотрит. В груди что-то болит сильнее, чем все эти многочисленные раны, текущие кровью, уже зудящие комариным писком регенерации — жар, покалывание, легкая чесотка, мать ее. Альберт молчит, не торопит, не убеждает, не угрожает и не насмехается. И конечно, великий Альберт Вескер не умоляет. Он просто смотрит. Леон тяжело выдыхает. Колени подгибаются и сползает по стене рядом, плечом к плечу, чувствуя спиной тяжкую вибрацию катастрофы, пожирающей комплекс Tricell. Он так близко, что слышит спокойное дыхание Альберта сквозь вой аварийной сирены. Пыль красиво кружится в красном свете. Далекие взрывы. Здесь мир заканчивается, но вокруг почему-то стало кристально тихо и спокойно. Леон закрывает глаза. Он чувствует, как тяжелая ладонь осторожно ложится ему на затылок. Все так же, как десятки теплых мирных вечеров прежде. Длинные пальцы медленно проходятся по спутанным, пропитанным потом и кровью волосам. Без спешки, будто успокаивают испуганное животное. Леон почти ненавидит себя, потому что именно в этот миг напряжение, державшее его столько часов, дней, ебаных месяцев наконец-то отступает. Он почти незаметно подался навстречу этому прикосновению, и только тогда понял, насколько смертельно устал. Он долго молчал, а потом совсем тихо спросил, не открывая глаз: — Ты скучал по мне? Пальцы на мгновение остановились. Альберт всегда не любил лишних слов. Нет смысла украшать истину — или что-то такое, мудрое, сказал бы он Леону, но сейчас ответил спокойно и честно: — Да. Одно слово. Без объяснений. Без оправданий. Без попытки удержать. И этого было достаточно.        Леон-Леон, думает Альберт, и вновь любуется — да, любуется, даже таким, грязным, раненым, покрытым порохом, кровью и пылью. Забавно. Там, где не работает логика, работают чувства. Чувства все так же во многом не доступны Альберту, но… да, он принимает их во внимание, понимает и пользуется. — Я знаю… про проект «Дети Wesker», — тихо говорит Леон. Его волосы неприятно липкие у корней, жесткие от грязи и пота, но… все такие же чудесные на ощупь. Леон не говорит банального — я знаю, почему ты такой или прочее-неважное. Но Альберт слышит в хриплом голосе ту самую слабость Леона. Сочувствие. Понимание. Принятие. Прощение. Да. У Леона, безусловно, иммунитет к Альберту Вескеру. Но нет иммунитета к самому себе. Они сидят долго. Слушают грохот. Смотрят на трещины в потолке, на искры. В воздухе совсем нет кислорода. Альберт чует запах — огонь. Здесь давно бы все полыхало, но их пока спасают стены и все то же отсутствие кислорода, которое медленно убивает их, но не дает выжить искрам пламени в прорехах бетона. — Я тоже скучал… — признается Леон. Светловолосая голова покоится на плече Альберта и это… приятно. Да. Самое приятное, что Альберт чувствовал за последние три года. — Отсюда есть выход. Я могу показать, — говорит Альберт. Долгое молчание. — Ты… продолжишь заниматься этим? — затянутая в изорванную перчатку ладонь лениво машет в сторону трупов смешных экспериментов Tricell. — Нет, — честно отвечает Альберт. И совсем не врет. Они сидят еще долгие минуты. Легкие начинает жечь. Альберт хочет вздохнуть глубже, но знает, что это бесполезно. Сквозь далекий грохот пробивается на диво живучий голос местного ИИ, управляющего комплексом: — Уровень кислорода менее десяти процентов. Критические повреждения уровней 1 Б, 2С, 4. — и так далее. О, Эскелла, чей труп со сломанной Альбертом шеей, скорее всего уже сгорел в одной из лабораторий уровнем выше, была бы невероятно расстроена концом своего детища. Леон молчит, лишь жмется к нему сильнее. Удивительно, Альберт обнаруживает, что ему — все равно. Он примет любое решение Леона. Он готов отказаться от плана — и закончить жизнь так. С присутствием этого упрямого, наивного мальчишки рядом. Мальчишки, который стал прекрасным мужчиной. В конце концов этот проект Альберта Вескера действительно удачный. Он почти не чувствует ногу. Организм милостиво отключил боль, но Альберт видит тонкий, но постоянный ручеек крови из-под бетона. Вторая рука тоже повреждена в драке с ликерами. Ну что же… Леон вдруг пошевелился. Сел прямо. Отточенное движение — и Альберт видит ледяной блеск лезвия ножа. Леон сует в его левую руку нож, разворачивается спиной и откидывает волосы, обнажая хрупкие позвонки и трогательную линию шеи. Опухоль за ухом. Неаккуратный старый шов. Альберт хмурится. Это сделали мясники. Или те, кому все равно на совершенство, сидящее рядом с ним. Люди действительно непроходимо глупы и не заслуживают лучшего. — Вырежь, — глухо командует Леон. — Конечно, Леон.              Альберт проснулся поздним вечером. Он осторожно откинул с обнаженного тела скользкий шелк простыни и оглянулся. Леон спит. Во сне его лицо становится удивительно детским. Исчезает жесткость черт и упрямая складка между бровей. Альберт неслышно склоняется над ним и легко целует в гладкую щеку. Брюки. Рубашка на распашку. Он бесшумно ступает босыми ногами и выходит из каюты, оборудованной под их спальню. Они недолго прожили молчаливыми соседями в разных каютах супер-яхты Альберта. Они занялись сексом, как только их тела восстановились, и с тех пор ночуют вместе. Иногда Альберт читает Леону книги. Детские сказки, школьные учебники или философские труды — не важно. Леон, конечно, засыпает под его голос, и это прекрасно. Их секс после разлуки великолепен. Сначала — быстрый, больной, с царапинами и укусами, после — медленный, нежный и неторопливый. Тело Леона идеально — и принимает его так же идеально, как и должно быть. Альберт выходит на палубу и смотрит на огромное, кроваво-красное солнце, тонущее в волнах. — Скоро… — говорит солнцу Альберт. — Скоро эпоха человечества подойдет к закату… . Где-то внизу, рядом с машинным сердцем корабля, лежат контейнеры с выбитым по ранту рисунком — змея, пожирающая свой хвост. Уроборос. Солгал ли тогда Альберт Леону? Наверное, нет. Заниматься тем, чем раньше, он действительно не планирует. У него есть все, что нужно. — Скоро… скоро чудо эволюции снизойдет на нас… Солнце гаснет в океане и на мир опускается темнота. — Альберт… — его слух моментально ловит тихий голос. Он возвращается в каюту. Леон приподнялся на локте и смотрит на него невозможно голубыми, еще сонными глазами. Но губы уже сжаты в жесткую складку. Его мальчик вырос. Изменился. Но… есть вещи, которые не меняются. В этот раз Альберт учтет все переменные. — Все хорошо, Леон, — он скидывает одежду на пол и возвращается в кровать. — Я здесь. Леон дает обнять себя со спины. Альберт прячет лицо в светлые волосы и глубоко вдыхает. Приятно. — Короткие… — шепчет он. Леон ворчит нечто в ответ, что можно расшифровать как «отвалите, доктор Вескер». А потом: — Не разрушай нас больше… Нас? Конечно, нет, — думает Альберт. Мы теперь навсегда. — Спи, Леон. И тот вновь засыпает беспокойным, чутким сном. Да. Вот это. Его присутствие рядом. То, чего так не хватало.        У Альберта действительно есть все, что нужно.