Я бы прыгнул в эту реку

      Ночной зимний воздух пробирает до костей, забираясь под куртку. От него краснеют нос и уши, но губы всё равно растягиваются в спокойной, довольной улыбке. Петя сидит на гранитном ограждении моста, с усилием сохраняя равновесие, и смотрит на тёмную спокойную воду внизу. Есть в этом действе что-то действительно завораживающее, потаённое.       За спиной катятся редкие машины, что чуть притормаживают, проезжая мимо, но не останавливаются, позволяя оставаться в собственных мыслях без лишнего внимания. Внизу проносится небольшой тихий катер, оставляющий за собой след из сероватой пены и поднимающий в воздух брызги. Петя рад, что смог хоть на мгновение вырваться из олимпийской суеты, чтобы побыть в одиночестве.       Соревнования давно позади, кажется, они были в прошлой жизни. Шестое место. Он предполагал, что окажется ниже, но надеялся быть ближе к пьедесталу. Реальность подарила ему золотую середину. Не хорошо и не плохо. Нормально. Наверное, самое подходящее слово, которым можно описать то, что произошло.       Где-то там, в олимпийской деревне, сейчас бурные празднования, которые Гуменник решает тактически пропустить. Здесь, в нескольких кварталах от стадиона, сидя на мосту над небольшим каналом, он думает о том, как вернётся к семье, как закончит университет и будет жить жизнь. Насыщенную, яркую жизнь, полную моментов счастья и грусти. Не идеальную. Настоящую.       Очередной порыв ветра приносит с собой аромат жареного мяса, от которого желудок неприятно сжимается, и аромат духов. Не каких-то местных ароматов, которыми город пропитан, а один определённый аромат, смешанный с солью кожи. Петру не надо оборачиваться, чтобы понять.       Илья встаёт рядом, не говоря ни слова. Он смотрит вдаль, вдыхая запах мокрого гранита, застоявшихся водорослей и еды соседних ресторанчиков. Сначала на пробу опирается на борт руками, но поза не такая удобная, как хотелось бы. Малинин присаживается на холодный гранит лицом к дороге, почти касаясь плечом плеча чужого.       – Привет, – Гуменник произносит тихо, но знает, что Илья услышит.       – Hi, – безразлично отвечает, после вздыхая тяжело. – Ты почему здесь?       – Просто, – плечами пожимает, всё же задевая чужое плечо первым. – Захотелось. А ты?       – Me too, – и вновь наступает молчание, от которого обоим неловко.       Петя усаживается удобнее, чуть ёрзая на месте, и случайно ладонь собственную на чужую укладывает. Тепло. У Ильи всегда были горячие руки, даже на льду, после десятка падений и касаний, они продолжали дарить тепло. У Петра же пальцы были вечно холодными, длинными, за что от друзей получили прозвище “сосульки”. Гуменник не обижался, но всё чаще руки в карманы прятал. Странно, что Илья сейчас от холода этого не отстраняется.       – Как ты? – знает, что спрашивать не стоит, но всё же решается.       – Честно? – в голосе слышится надрывная нота, умело скрываемая, но не для того, кто сам научился быть спокойным и уравновешенным перед соперниками. – Отвратительно.       – Понимаю, – с трудом выдыхая.       – Ты don’t fucking understаnd, – дёргается в сторону и чуть назад не откидывается, но рука Петра, которую он молниеносно выставляет перед спиной чужой, служит преградой и назад фигуриста возвращает. – Shit.       – Аккуратнее, – убирает ладонь с чужой спины и вновь взгляд возвращает к огням ночного города. – Так и упасть можно.       – Maybe я хочу упасть? – фыркает Малинин, но бёдрами скатывается по холодному граниту вниз, ища опору подошвой. – Упасть в эту проклятую реку и всё закончить.       – Холодно, – Пётр одну ногу через борт перекидывает, чтобы самому не упасть случайно. – Летом? Я только за. Но в февральскую ночь? Ни за что.       – Вот видишь, – Илья поворачивается, и Гуменник может поклясться, что видит в уголках глаз блестящие в свете фонарей солёные капли. – Ничего ты не understand.       – Олимпиада – не конец жизни, Илья, – он намеренно не повышает тон, может, даже становится чуть тише, заставляя вслушиваться. – Не твоей уж точно.       – Это провал, – губы дрожат мелко, но Малинин продолжает крепиться, держать лицо. – Восьмое место, когда каждый пророчил тебе золото. Это нечестно. Почему я не смог?       У Петра не было ответа. Он сидел на ледяном камне и взглядом бегал от спокойной глади воду к бушующему внутри Ильи шторму. Он не знал как помочь и что сказать. Когда-то он и сам думал над тем, чтобы отдать власть воде. Не такой ледяной и чужой, как тут, а родной Неве. Тогда было просто отвратительно. Сейчас он даже не вспомнит причину, почему он хотел этого. Просто хотел. Просто вставал на мост и смотрел, также, как сейчас.       – Садись, – Петя касается чужого плеча, направляя. – Так удобнее и случайно не упасть. Забирайся.       Илья, ведомый этим настойчивым, но в то же время мягким голосом, недовольно поджав губы, всё же забирается, устраиваясь лицом к лицу удобнее.       – Давай прыгнем? – Петя чуть вперёд наклоняется, опираясь на руки. – Вместе.       Голубые глаза, и вправду влажные от подступающих слёз, распахиваются удивлённо, а светлые брови вверх скользят. Он вправду говорит это? Серьёзно? Вечно серьёзный и уравновешенный Пётр предлагает прыгнуть в реку вместе. Это похоже на дурную шутку, но в зеленоватых глазах нет искры шутки. Они изучающе скользят по лицу Малинина, пытаясь найти что-то. Но что?       – Не неси bullshit, – из удивлённого лицо становится хмурым. – Ты же заболеешь. Или вообще утонуть можешь.       – А ты? – вопрос виснет в воздухе без ответа.       Илья думает. Заглядывает в глаза, старается считать эмоции с чужого лица. Зачем он вообще здесь? Если бы не Пётр, он бы решился, правда. Он бы смог. Несмотря на то, что высоты боится. Он хочет, правда. По крайней мере старается себя убедить.       – Тебе нельзя, – хрипло шепчет. – У тебя ещё вся жизнь впереди.       – Как и у тебя. У тебя, может, даже чуть больше впереди. Я же старше.       Гуменник улыбается особо. Не только губами. Всем лицом, телом, душой. Илья не знает, почему эту улыбку, обращённую к себе, выдержать не может. Взгляд бегать начинает из стороны в сторону, стараясь отвлечься.       – Это не так, – концентрируясь на трамвайных путях, что в метрах от их ног проходят, концентрируется со всем усердием.       – Если ты прыгнешь, – холодные пальцы вновь касаются горячих. – Я сделаю то же.       – Тогда я… – старается найти слова. Он что? Вернётся сюда один завтра? Сможет ли?       – Тогда я буду рядом всегда, – слова не звучат как шутка. – Буду ходить за тобой по пятам. Когда решишься, я буду рядом.       – Ты смеёшься надо мной! – пытается Петра оттолкнуть, но гранит оказывается более скользким, чем он рассчитывал.       Илья теряет равновесие стремительно. Разбитый проигрышем он забывает о привычной железной концентрации и контроле за телом. Как в замедленной съёмке он накреняется набок, в сторону воды, и с ужасом наблюдает за той высотой, что ему, кажется, предстоит пролететь до воды. Дыхание сбивается, а сердце пропускает удары.       Он думал, что не боится прыгнуть. Но реальность вновь опускает фигуриста с небес. Малинин не может смириться с падением, и от ужаса из горла вырывается вскрик истошный, а глаза закрываются с силой, до белых мушек на обратной стороне век.       Падения не происходит ни через мгновение, ни через минуту. Илья чувствует, как его с силой держат, прижимая к чужому телу с силой. Он смотрит вниз и видит пару ног, что мёртвой хваткой впилась в гранит. Откуда-то сверху раздаётся голос раздражённый, громкий, неразборчивый.       – Ты идиот, Малинин, – Пётр цепляется за шуршащую ткань чужой куртки остервенело. – Просто идиот безбашенный! А если бы ты правда упал?       – Я…       – Что я? – Гуменник его от себя отстраняет и хватает за плечи, чуть потрясывая. – Спускайся, быстро.       Они спускаются вместе, неловко, падая коленями на брусчатку моста. Завтра точно проявятся синяки, но сейчас на них плевать. Пётр Илью с земли поднимает, как безвольную куклу и спиной к ограждению прижимает.       – А если бы ты правда упал? – привычно спокойный Гуменник кричит, и это отрезвляет. – О себе подумал? О родителях? Обо мне?       Не остаётся ничего, кроме тяжёлого дыхания между ними. Пётр красный от волнения, а Илья от смущения. Несмотря на всё, что произошло на играх, что произошло сейчас, Петя не дал ему упасть, не дал ему пропасть в этой тёмной чужой воде. На глазах наворачиваются горькие слёзы, что текут по щекам, обжигая обветренную кожу.       – Как тебе помочь? – голос Гуменника вновь становится низким, спокойным. – Что тебе сказать?       Зелёные глаза встречаются с голубыми, и Илья теряет опору. Внутри Петра плещется боль выжигающая, на фоне которой его потеря медали, пусть и безумно желанной, практически обещанной, становится пустым звуком. Илья не говорит ничего, просто в чужую грудь утыкается лбом и крепко обхватывает тело, почти до хруста.       Малинин рыдает в чужую куртку и не может остановится. Вся боль, которую он так усердно скрывал перед прессой, выливается из него, как из дырявой бочки. Боль становится тише, когда холодная ладонь начинает волосы пушистые приглаживать успокаивающе. Пётр вздыхает устало, но из объятий не вырывается. Понимает, что Илье нужно вернуться в строй. Лучше здесь, где случайным прохожим плевать, чем в олимпийской деревне, под надзором сотен камер. Лучше вместе с Петром, который поймёт.       Илья скоро отстраняется, утирая слёзы тыльной стороной ладони. Его лицо красное, пятнистое от слёз, нос чуть распух, а под глазами сильнее выделяются тёмные круги – последствие изнуряющих тренировок.       – Спасибо, – произносит он одними губами, потому что сил на звуки не остаётся.       – Ты всё равно идиот, – холодная ладонь касается пылающей щеки, стирая последние следы солёной влаги. – Полнейший.       – I know, – бубнит в грудь, посылая вибрации прямиком в чужое сердце. – I’m sorry.       – Не извиняйся, – Пётр оставляет на чужой макушке короткий поцелуй, от которого по телу Малинина расходится дрожь.       В этот момент весь мир, до этого перевёрнутый самым отвратительным образом, становится ровным, правильным. Илья не до конца понимает почему, но обязательно поймёт. Он способен разобраться в сложнейших фигурных элементах и, даже несмотря на поражения, он соберёт себя заново. А Пётр поможет. Он знает это, просто знает.

И я бы прыгнул в эту реку,

Если бы не было человека,

Который утонет, если прыгнет за мной.

И я бы прыгнул в эту реку,

Если бы не было человека,

Который не сможет согреться этой зимой