Нежность под кожей

Рюджин уже не помнит, какие духи были у Йеджи. Рыжие волосы.. вот, что она помнит. Рыжие, как осень и пожар, еще как пиздец, который случился ровно полгода назад и до сих пор не отпускает. Она смотрит на Юну. Юна сидит на краю кровати, поджав под себя одну ногу, и курит в приоткрытое окно. Дым уходит в сырую сеульскую ночь, растворяясь в неоне вывесок корейских магазинчиков. На Юне только растянутая футболка с логотипом какой-то американской группы, которую Рюджин никогда не слушала, да и не хотела. Ткань тонкая, просвечивает, показывая, насколько твёрдыми были соски, то ли от сквозняка, то ли от того, что было пятнадцать минут назад. Рюджин лежит на спине, раскинув руки, и смотрит в потолок. Потолок в этой квартире это единственное, что она знает наизусть. Трещина в левом углу похожа на карту реки Ханган. Пятно от протечки над люстрой похоже на облако. Она изучила этот ебучий потолок за те месяцы, что трахает Юну, пытаясь не думать о рыжей бестии. Ничего не получается. — Налей мне ещё, мелкая, — говорит Рюджин хрипло. Юна оборачивается. У неё красивое лицо. Правда красивое. Девчонка отличается своей кукольной внешностью. Острое, с пухлыми губами, которые Рюджин искусала час назад. Если не всматриваться, если смотреть расфокусированным взглядом пьяного человека, Юна почти похожа на неё. На ту, чьё имя Рюджин запретила себе произносить вслух в этой квартире. Почти. Но не совсем. У Йеджи были рыжие волосы. У Юны же чёрные. У Йеджи были кошачьи глазки, в которых Рюджин тонула каждый раз, засматриваясь хоть на секундочку. У Юны глаза всегда распахнуты, всегда смотрят прямо, всегда ждут чего-то, чего Рюджин не может дать. — Ты и так уже пьяная дура, — говорит Юна, но всё равно тянется к бутылке на тумбочке. Джек Дэниелс. Паршивый, но другого в круглосуточном у дома не было. Рюджин смотрит, как Юна наливает на два пальца в гранёный стакан, и думает о том, что Йеджи никогда не пила виски. Она вообще не любила его. Только красное вино, от которого у неё оставалась тёмная кайма на губах. Рюджин слизывала эту кайму, целуя её губы, окрашенные мерло или ширазом, и в такие моменты она думала, что так выглядит её счастье. Счастье выглядело как рыжая девушка с винной улыбкой. Теперь счастье выглядит как гранёный стакан с янтарной жидкостью, дорожка белого порошка на чёрном экране выключенного телефона, ну и секс со всякими кисами ее города. Юна протягивает ей стакан и их пальцы соприкасаются. У Юны холодные руки. У Йеджи они всегда были тёплыми. Рюджин выпивает стаканчик залпом. Виски обжигает горло, спускается в пустой желудок горячей волной. Завтра ей точно будет хуево. — Дай мне ещё кокаина, — говорит она. Юна молча пододвигает телефон. Рюджин наклоняется. Порошок белый, мелкий, как сахарная пудра. Она вдыхает его одной ноздрёй, потом другой. Мир становится чётче. Звуки в раз десять громче. Она слышит, как бьётся сердце Юны. Или своё. Уже не разобрать ничего. В голове шумит. Кровь разгоняется, а в паху становится горячо и тяжело. Рюджин откидывается обратно на подушку и смотрит на Юну. — Иди сюда, блядь. Юна двигается медленно. Она всегда двигается медленно, видимо, ещё не остыла до равнодушия. Она перекидывает ногу через бёдра Рюджин и садится сверху. Футболка задирается. Рюджин видит синяки на внутренней стороне бёдер Юны. Это были следы от ее собственных пальцев, впивавшиеся в плоть час назад. — Ты опять думаешь о ней, — говорит Юна, констатируя очевидный всем шлюхам города факт. — Заткнись. Рюджин кладёт ладони на бёдра младшей и сжимает. Сильно. Так, что Юна тихо ахает. — Я же сказала тебе, сука, заткнись. Юна наклоняется. Её чёрные волосы падают Рюджин на лицо, щекочут щёки. Она целует Рюджин в шею, в ту точку, где под тонкой кожей бьётся пульс. Зубами, вот и оставила след. Рюджин стонет, запрокидывая голову. — Ты хочешь, чтобы я была ею, — шепчет Юна прямо в яремную впадину. — Хочешь, чтобы у меня были рыжие волосы и её имя на твоих губах, когда ты кончаешь. Рука Рюджин взлетает и сжимает горло Юны, но не до удушья. Просто напоминание о том, кто здесь главный. — Я хочу, чтобы ты заткнулась и отлизала мне. Сможешь, а? Заебешь уже со своими сравнениями. Юна смотрит на неё сверху вниз. В глазах была какая-то усталость. Она тоже устала. Она тоже знает, что это всё просто грязь, просто два человека, которые трахаются, потому что боятся спать одни. — Смогу, — говорит Юна. Она сползает вниз, целуя живот Рюджин. Видит ребра, которые выпирают слишком сильно, потому что Рюджин забывает есть. Ниже. Ещё ниже. Рюджин закрывает глаза. И видит рыжие волосы. Это пиздец, думает Рюджин. Это просто пиздец, когда ты трахаешь одну девушку, а перед глазами стоит другая. Когда ты чувствуешь язык на своём клиторе, но в голове совсем другие губы, другие руки, другой запах. Йеджи пахла цитрусами и чем-то древесным, кажется, сандалом.. Или кедр. Рюджин не разбирается в парфюме, она просто помнит, что утыкалась носом в изгиб шеи Йеджи и думала: вот бы остаться здесь навсегда. Не осталась. Юна делает что-то языком, и Рюджин выгибается. Бёдра сами подаются навстречу, пока рука ложится на затылок Юны, прижимая её голову ближе и глубже. — Блять, — выдыхает Рюджин. Младшая умеет. Она правда умеет. Может быть, даже лучше, чем та рыжая, но дело не в технике. Дело в том, что Рюджин не хочет Юну. Она хочет ту, что ушла. Хочет её голос, её смех, её манеру морщить нос, когда Рюджин говорит какой-нибудь бред. Она хочет её родинку над верхней губой, её узкие ладони, острые коленки, и обязательно рыжие волосы на своей подушке. Юна стонет, и вибрация проходит через всё тело старшей. Она открывает глаза и смотрит вниз. Чёрные волосы рассыпались по её животу. Узкие плечи вздрагивают в такт движениям головы. Это красиво, только вот, лишь объективно. Это не то, что ей нужно. Рюджин тянет Юну за волосы вверх. — Хватит. Юна замирает. Смотрит на неё снизу. Губы влажные, припухшие. Глаза блестят уже не от слёз как после первого секса с ней, а от возбуждения. Или от наркотика в ней. Неясно. — Что? — Иди сюда. Я хочу трахать тебя. Юна послушно поднимается. Она всегда послушная, и это бесит Рюджин. Йеджи никогда не была послушной. Йеджи спорила, кусалась, царапалась, оставляла синяки на рёбрах и уходила, хлопнув дверью, чтобы вернуться через час и трахнуть Рюджин так, что та забывала своё имя. Йеджи была пожаром. Юна же просто тёплое одеяло. С ней безопасно, но не горячо. Рюджин эта безопасность нахуй не сдалась. Она переворачивает Юну на живот, ставя на четвереньки и проводит ладонью по позвоночнику. Кожа у Юны гладкая. Из-за контраста с холодными рукой Рюджин по ее коже мгновенно расплелись мурашки Она резко входит в Юну пальцами, даже не подготавливая ее к этому. Сразу два.. Юна всхлипывает, но не отстраняется, наоборот, подаётся назад, насаживаясь на пальчики глубже. И даже так внутри нее горячо и влажно. Рю двигается быстро, жёстко, без лишней нежности. Она не умеет по-другому. Не с Юной. С Юной, да и со всеми кисками, всегда грубо, на грани боли, как будто наказывая то, что она не рыжая. — Да, — стонет Юна. — Да, да, продолжай... Рюджин наклоняется и сильно кусает Юну за плечо, чтобы оставить свой след. Та кричит от неожиданности, и этот крик улетает в открытое окно. Забыть, что на самом деле, я всё ещё люблю другую.

Flashback.

Зима. Их общая с любимой квартира, которую они снимали до всего этого пиздеца. Йеджи лежит на диване, укутанная в плед с оленями, и смотрит какую-то глупую дораму. На ней растянутый свитер Рюджин и шерстяные носки с мишками. Рыжие, как осень, волосы были рассыпаны по подушке. Рюджин заходит с кухни, держа в руках две кружки с какао. Маршмеллоу в форме сердечек плавают сверху. Она хотела устроить для них теплый вечер в начале темного ноября, не зная, что это будет ее самым ненавистным воспоминанием, ведь этот месяц стал для них переломным. — Ты зачем столько сахара сыплешь? — ворчит Йеджи, но кошачьи глаза ей явно улыбались. — Потому что ты моя сладкая, — говорит Рюджин и сама кривится от того, как кринжово это звучит. Йеджи смеётся, запрокидывая голову, и берет кружку, делая глоток. У неё остаются белые усики из молочной пенки над верхней губой. Рюджин наклоняется и медленно, будто смакуя, слизывает их, чувствуя, как губы Йеджи приоткрываются навстречу. — Я люблю тебя, — шепчет Йеджи в поцелуй. — Слышишь? Люблю. Даже когда ты сыплешь слишком много сахара, злишься, орешь, храпишь на всю комнату и бесишь меня этим. Всё равно люблю. Рюджин замирает. Она не умеет отвечать на такое. Она вообще не умеет говорить о чувствах, не заплетаясь в словах и не прячась за сарказм. Но Йеджи знает. Она всегда знала. — Я тоже, — выдавливает Рюджин хрипло. — Тоже.. это самое. Йеджи фыркает, но глаза влажные. Девушка ставит кружку на пол, тянет Рюджин за ворот свитера, укладывая её голову себе на колени. Затем запускает пальцы в волосы, перебирает и нежно гладит. — Ты моя любимая, — говорит Йеджи тихо. — Моя самая любимая. Слышишь? Мне никто кроме тебя не нужен. Рюджин закрывает глаза. От нежности, оказывается, тоже бывает больно. Она не знала. Теперь знает. — Слышу, — отвечает она. За окном падает снег. В кружках остывает какао. В дораме кто-то плачет под пианино. А Рюджин лежит на коленях у рыжей девушки и чувствует себя по-настоящему счастливой, так, как не чувствовала никогда до и никогда после. The end of the flashback Рюджин моргает. Под ней Юна. Чёрные волосы. Узкие плечи. Чужие духи. Не та. Никогда не та. — Блять, — выдыхает Рюджин и выходит из Юны резко, почти грубо. Она мгновенно отстраняется от нее и закрывает лицо руками. Юна замирает, тяжело дыша. Пытается вдохнуть кислород после этой грубой грязи, стабилизирует дыхание и тихо шепчет: — Опять она? Рюджин молчит. Внутри остались осколки того какао, пледа с оленями и «ты моя самая любимая », которое она так и не сберегла. — Прости, — говорит она глухо. — Прости, я не могу.. И это «не могу» не про секс. Оно про все остальное. Про то, что она до сих пор любит рыжую. Нежность всегда страшнее любой грязи, потому что грязь можно смыть, а нежность остаётся под кожей навсегда. Юна садится, молча натягивая на себя футболку. — Ты любила её, да? — спрашивает Юна, глядя в стену. — По-настоящему? Рюджин думает о тех самых рыжих волосах на белой подушке, обладательница которых осталась в ее памяти навсегда. — Люблю, — поправляет Рюджин. — Не любила. Люблю. Юна кивает. Тушит сигарету. — Пиздец. — Пиздец, — соглашается Рюджин. И они снова молчат. Одна любит другую, которая любит совсем не ее. Классика, что ж говорить? Нежность, превратившаяся в грязь. Грязь, которая когда-то была нежностью. И в ней нет выхода.