Вера.

      Саша уже давно перестал верить в Бога и в какие-либо другие проявления сверхъестественных сил. Если Он даже где-то там, высоко наверху, и был, то Ленинград у него в черных списках везде, где это только возможно. Господь не помогал, не слышал и не был рядом. Сколько бы времени ни проходило, Невский всегда оставался один на один со своим горем, мол: «разгребай сам, северная столица ты наша». А потом Саша после кровавых событий в начале ХХ века столицей быть перестал, но в своей греховности и, видимо, уродстве быть неугодным Богу не перестал.       В проблесках между имперским безумством, когда постоянно происходили междоусобицы, Александр часто просил направить его на путь истинный и прекратить страдания, из-за которых всем было нехорошо. Да, пускай красные глаза у него отсутствовали и пускай он даже отчасти поддерживал политику Романовых, нездоровую голову это не отменяло. Иногда Саша приходил в себя, осознавал сотворенный собою ужас, извинялся перед Мишей, не бросал попыток помолиться, и все начиналось заново. То есть, абсолютно ничего не менялось. Храмы Невскому (на тот момент, конечно, еще Романову) стали чужды, иконы — противны, а он сам для себя превратился в отступника. Правда, теперь уже трудно сказать, были ли это эмоции той зазнавшейся и полетевшей с катушек столицы или все-таки реального Саши — он смутно это помнит. Более того, его охотно заставляют забывать.       В своем безверии Александр укрепился тогда, когда прозвучал первый залп «Авроры». В тот момент рухнула вся надежда и та стена, которую он, как европейская столица, выстраивал между собой и поданными. Теперь Саша был словно нагим перед всеми, а прикрыться даже нечем. Отвратительные ощущения. Бог и тогда не пришел. Даже и намека не дал на свое присутствие. Не защитил, не уберег. И то было просто возмутительно! На территории Санкт-Петербурга за его существование в двести лет столько храмов выстроилось, столько великих молитвенников было и ничего? Совсем ничего? Тут, к слову, великий город погибает прямо на глазах у всех! Но, судя по всему, смерть Санкт-Петербурга — как раз-таки то, чего Господь хотел увидеть больше всего, иначе это никак не объяснить. В тот день от молитв сводило скулы, язык уже заплетался от повторенной «отче наш», однако все выглядело жалким. Не действовало. Тогда Саша в порыве гнева, слушая недовольную толпу и послав Мишу прочь, разбил икону. Это казалось ему прекрасной местью, но теперь… Теперь периодически ненароком задумывается о том, что: «может, именно за это теперь я так расплачиваюсь?». Знать точно нельзя.       Александр обижался еще долго. Так что, если так, конечно, будет вообще уместно выразиться, создание СССР с его-то пропагандой атеизма было в каком-то смысле для него спасением. Саше дышалось легче. Когда какие-то храмы закрывали или сносили (главное, чтобы не в Ленинграде: любовь к культурному наследию все-таки берет вверх), Невский отчасти даже радовался. Однако тогда навалилось столько проблем вперемешку с непроглядным ужасом, что задумываться о Господе и религии было просто бессмысленно и безрезультатно. Да и на том, пожалуй, плюсы Советского Союза заканчивались. Политическая обстановка в стране доверия не внушала, поведение Миши — тоже. Все теперь было… Таким странным и неправильным. Это ли то будущее, к которому все стремились?       И как бы то ни было, свои обиды пришлось отбросить, ведь следом за двумя крупными войнами началась блокада Ленинграда. Да, теперь его нарекали именно так. Бесфамильный, без прежнего статуса и без возможности выйти — таким был Саша в XX веке. Война — это всегда страшно, но такого опыта, чтобы быть запертым в собственном городе, не имея доступа к нормальной воде, еде и теплу, у Александра еще не было. Он в целом был выращен в тепличных условиях, так что ему вдвойне пришлось несладко. Хотя Невский четко понимал, что своих жителей одних он не оставит: это будет, как минимум, предательство. А так нельзя. Саша это знал не понаслышке… Да, Миша злился, очень злился, но что он мог сделать? Иногда бывший Санкт-Петербург ловил себя на мысли, что лучше находиться здесь, среди «своих», чем там, с Москвой… С ним происходило что-то очень страшное, и помочь ему не мог уже даже Саша. И это ужасно — видеть, как твой любимый человек превращается в нечто подобное. До дрожи в пальцах.       Александра хватило ровно до зимы, чьи холода были невыносимыми даже для по своей сути бессмертного города. Невский видел, как умирают люди, как они начинают поедать друг друга, как любое гипотетически съедобное существо в пределах блокадного кольца неведанным образом исчезает и даже птицы перестают петь. Тогда у Саши ничего, кроме писем Миши и веры (к которой, увы, пришлось прибегнуть обратно), не было. Под звуки выстрелов, под падание снарядов и дребезжание земли, превращающее здания в труху, Александр молился. Молился так активно, как еще никогда за все свои двести пятьдесят лет жизни. Несмотря на холод, голод и худощавое тело, что еле изгибалось из-за отсутствия какой-либо энергии, он вставал на колени и старался вспомнить все молитвы, которые заучивал еще тогда, когда был учеником Москвы. Единственное, о чем просил Саша у Бога, — дать этим ни в чем неповинным людям возможность выжить и немного пропитания, а Мишу, если что-то до него доходило, — не позволить немцам взять город окончательно. Все. Если позволяли силы, Александр иногда умудрялся доходить до самих храмов и продолжать усердно молиться в них за спасение своих жителей.       Но, увы. Господь, кажется, был равнодушен к его просьбам, как и обычно: та зима унесла крайне много жизней, даже банально не извинившись. Немцы не прекращали бомбежек; люди хоть и боролись, все равно умирали целыми кучами так, что даже мест, чтобы похоронить, не хватало. Саша не знал, что ему делать. Ладно-то он по жизни нагрешил так много раз, аж не сосчитать, но какой крест несут жители? Почему погибают именно они? А Александр ведь видел, он смотрел. И сам толком не был в состоянии помочь. Бог не слышал. По-прежнему был безразличным. И Невский все больше чувствовал себя брошенным и потерянным. В общем, после зимы все, что у Саши осталось, — письма Миши, которые он чудом не предал огню, дабы согреться.       И все-таки неимоверно длинная по ощущениям блокада закончилась. После нее Ленинград перестал быть «Ленинградом» в буквальном (из-за разрушений) и фигуральном (из-за всего произошедшего) смысле. Такой личности, как Александр Романов, никогда, кажется, не существовало вовсе, а если и существовал, то после него остался какой-то вымученный, сломанный, слеповатый и полуживой Невский, не имеющий ни целей, ни веры, ничего. На уме были лишь две вещи — голод и Миша. А об остальном думать было тяжело.       И в момент, когда Саша считал, что его страдания, наконец, отмучены в полной мере и что дальше будет следовать умиротворение, все его «догадки» пошли крахом. Москва, стоило от окончания войны пройти совсем немного, слетел с катушек окончательно. По-другому такое никак не назвать. И только-только восстановившемуся (и то спорно) Александру, как ни странно, доставалось больше всего. Удивительно, что для Миши он был одновременно и самым любимым, и самым «подозрительным». Глаза Московского приобрели нездоровый алый цвет, а в его взгляде не читалось ничего, кроме безумия и бесконечного недоверия. Криков было много, обвинений, побоев — тоже, и Саша, уже порядком уставший и вымотанный от XX века (а ведь была только середина!), искренне не понимал, как человек напротив еще относительно недавно мог говорить слова о любви самым нежным и спокойным тоном голоса, целовать, обнимать, ласкать и признаваться в самых сокровенных тайнах? Судя по всему, что-то подобное было… Во сне, пожалуй. Во время блокады. Или в перерывах между допросами, когда удавалось на неудобном сидении в зловонной камере подремать минут двадцать.       А потом… Миша периодически превращался в себя «настоящего». В тот город, который Саша всегда знал и так горячо любил. Его глаза в те мгновения хоть и не переставали быть красными, но проблески голубого возникали. Обычно Москва приходил в себя в моменты, когда в Александра вновь что-то летело из посуды, документов и инструментов или, например, когда крепкая рука лежала на горле Ленинграда, с ненавистью его сжимая. Саша не сопротивлялся: осознавал, что сопротивление лишь спровоцирует на большую боль. И когда взгляд Московского прояснялся, он с ужасом отпускал Сашу, чуть ли его не роняя, и вечно спрашивал: «что же я наделал?..».       Что Невский мог ответить? Да ничего особенного. Обычно он молчал, смотря куда-то в стену: слез уже давным-давно не было, а мысли, чтобы не думать об ощущениях и совершенном, витали где-то далеко, в имперских временах. И тогда, когда Миша немного перерабатывал ситуацию, он подходил к Саше, расплываясь в тысяча и одном извинении, и отчаянно его обнимал. Но объятия совершенно более не грели: так себе идея пытаться расслабиться в руках, которые в любой момент могут дать тебе пощечину или вовсе убить, если того их обладатель пожелает. «Осознанность» Москвы могла длиться от нескольких минут до нескольких дней. Тут никогда не угадаешь, где будет начало, а где — конец.       Так что Александр со временем привык к этим «перепадам» настроения. Миша каждый раз, приходя в себя, молил о прощении, раскаивался и пару раз, стоит признать, даже плакал у него на плече. Саша понимал, что здесь Московский, вероятнее всего, честнее всего и что ему действительно жаль, но Невский никак не мог повлиять на свою реакцию: он старался не слушать; старался, если того позволяла ситуация, не сильно включаться в разговор. Да, Ленинград машинально мог гладить Москву по голове или обнимать крупное тело в ответ, чтобы никого не обидеть (в конце концов, чувства никуда не делись), однако искренними действиями тут по большей части и не пахло. Саша знал, что, если позволит себе пустить ситуацию на самотек и перестанет напрягаться, то советский Михаил придет неожиданно и нанесет удар в самую уязвимую точку. Александр боялся. В самом деле боялся. И он не мог ничего сделать: ни с собой, ни с Мишей. Плохо было им обоим, а потому они страдали. Из-за друг друга и во имя друг друга.       Саша уже давно перестал верить в Бога. Но, кажется, вера — это последнее, что у него осталось, чтобы выжить и не сломаться.