Единственная слабость Падишаха.

— Я захлебнулась в слезах собственной любви, и никакое сердце уже не станет мне пристанищем.

— Хатидже Султан.

***

— Моему сыну понравился празник, Дайе? - спросила Валиде, свою калфу. — Мелек, получила от него платок. Она так танцевала восточный танец! Так двигалась! А какое на ней одеяние было... Вот уж, не думала что она наденет такое. - произнесла старшая калфа, смотря на Хафсу-султан. — Мелек... Она действительно поднялась высоко, с нашей с ней первой встречи. Точнее, Элина. - хмыкнула Валиде, устремив взгляд вдаль. — Но девушка она хорошая. И красивая. - кивнула своим словам, продолжив. — И нрав у неё тихий, и сама по себе она миролюбива, ни в одну ссору не влезла, и девушки из гарема её любят. Почти благотворят ей. Действительно умеет очаровать, и влюбить. До сих пор, не могу забыть её руки, а благодаря её настойкам могу крепко засыпать, и бодровствовать весь день. - улыбнулась Валиде, передя взгляд на свою верную Дайе. — Тебе тоже следует получить от неё массаж, Дайе. Гарем дело не простое. - покачала головой, и коснулась руки Дайе. — Вы правы, Госпожа. - лишь кивнула Дайе, и привычно улыбнулась. — Расскажешь Мелек про всё, и подготовишь её к сегодняшнему вечеру. Сегодня она должна блистать. - Хафса-султан действительно была рада Мелек-хатун, всё же девушка она прелестная, и умеющая держать себя в узде. Такая и нужна была Сулейману, в отличии от той же Махидевран которая не терпит его походы к другим девушкам, и закатывает истерики.. Тень возле двери стремительно исчезла, а Дайе лишь понимающе кивнула.

***

Сидя на тахте, и разглядывая столь желаемый платок, я ждала когда меня позовут в баню. — Ты Мелек, верно? - спросила подошедая девушка. — Верно, пора в хаммам? - тут же встала, оставив платок на тахте, взяв вместо него банные принадлежности. — Позже пойдёшь в хаммам. Оставь это, есть другие дела. Идём со мной. Я лишь молча кивнула, и оставив банные принадлежности, прошла за девушкой которую только что узнала. Это же.. Гюльшах. Преданная служанка Махидевран. Прям как собака, её верности можно лишь позавидовать.. Зайдя в какие-то покои, она указала на разбросанные вещи, и сказала: — Собирай-ка всё это, и сложи в сундук. - и усмехнулась, ожидая что я начну разглагольствовать. Верно.. Именно этого она и ждёт. Нужно держать себя в руках. Верно. — Хорошо, хатун. - сказав это, я начала аккуратно убирать вещи в сундук. — Пришла всё же. Проследив за рукой Гюльшах, я встала и поклонилась вошедшей Махидевран. Та обвела меня внимательным взглядом, разглядывая со всех сторон, а я всё так же смотрела в пол. Как послушная рабыня. Послушная рабыня. Да.. Скоро это всё закончится. Только нужно потерпеть, и я всё получу. Она кивнула Гюльшах, и та схватив маня за локоть, повела вон из этих покоев. — Кто она? - спросила её, как только мы вышли. — Супруга Султана Сулеймана. Махидевран Султан. - гордо произнесла её имя Гюльшах, закрыв двери. Я лишь улыбнулась, и отвернувшись от неё, побрела обратно в гарем. .... Зайдя в гарем, ко мне тут же подошла одна из наложниц спросив где я была. — Меня Махидевран-Султан позвала. - краем глаза увидела как Дайе-хатун встала у дверей. Наблюдает. — Что? Зачем? - спросила вторая девушка, что тоже подошла к нам. — Просто нужно было убрать в её покоях, и всё. Не переживайте, девушки. - улыбнулась им, заверив их, что всё хорошо. В гарем тут же вошла Дайе, которая подошла к нам. — Ты всё еще не была в хаммаме, Мелек? Скоро вечер, а ты ещё не готова? Иди живо! - приказала Дайе, и я поклонившись ей, тут же взяла свои банные принадлежности, и побежала прочь со своими служанками, что помогли бы мне приготовиться.

***

— Значит, Махидевран позвала к себе Мелек, так? - получив кивок от Дайе, Валиде выпрямилась, хотя и до этого, сидела с идеальной осанкой. — Махидевран хотела взглянуть в лицо, Мелек... И что же? Получила ответ на свой вопрос? Никак не может прийти в себя, и понять то, что у Султана не может быть только одна женщина! Он Султан! Повелитель! Ему необходимы шехзаде! - взъелась Валиде, угрюмо смотря на Дайе. Та лишь кивала словам своей Госпожи. Её Госпожа всегда права, и разумна. — Нужно поговорить с ней, и научить уму разуму. Зная её, она может что-то да выкинуть этой ночью. Нельзя. Позови Махидевран, Дайе. — Да, Госпожа.. Сейчас же. - кивнула Дайе, и подойдя к дверям, приоткрыв их, раздала указания служанкам возле покоев.

***

— Как же ты прекрасна, Мелек-хатун! Повелитель точно по уши влюбится в тебя! - причитала Назлы, обмазывая моё тело маслами. — Ну что ты, Назлы... - смущённо прижала ладонь к щеке, откинув светлую прядь назад. — Это правда, Госпожа! Вы правда так изящны, и красивы как ангел! - по-детстки хихикала Эсма, расчёсывая мои волосы. Я лишь улыбнулась отдаваясь их рукам, прекрасно зная, что они сделают из меня красавицу пуще прежней. .... Сидя и держа в руках зеркальце, я добавляла лицу румян, а после подкрашиваю губы. Совсем немного. — Глаза оставим так. У тебя они итак прекрасны, Мелек-хатун. - улыбнулась Эсма, и поднесла большое зеркало, чтобы я могла увидеть себя. Отложив зеркальце, я глянула на своё отражение. Хотелось улыбаться, и улыбаться. Свечи дрожат, и их свет стекает по моим плечам, по ткани, по белым складкам, падающим до самого пола. Я выбрала платье. Такое, в каком невесты выходят к своим суженым. Такое, в каком ангелы спускаются с небес — если, конечно, ангелы вообще носят платья. Оно белое. Всё — белое. Как первый снег. Как лепестки лилий. Как его «луноликая», которую он назвал Мелек. Само платье длинное, до самых пят. Ткань — тяжёлый матовый шёлк, холодный и гладкий, как лёд. Оно не блестит — оно мерцает, когда я двигаюсь. Как будто внутри ткани спрятаны тысячи крошечных жемчужин, которые просыпаются только тогда, когда я дышу. Лиф — облегающий, но не тесный. Он держит мою грудь, приподнимает её, но не сдавливает. Декольте — глубокое, каплевидное. Так красиво.. Бретели — тонкие, как нити, сплетённые из белого шёлка и серебряных волокон. Они почти не держат платье — скорее, обозначают плечи, открывая ключицы, лопатки, ямочку между ними. Лиф расшит мелкими белыми бусинами — не жемчугом, нет. Бусины матовые, холодные, они не блестят — они просто чуть светятся, когда на них падает свет. Узор — ветви лилий, тянущиеся от талии до самой груди. Платье перехвачено в талии широкой белой лентой из атласа. Лента завязана сзади огромным бантом — его концы свисают почти до колен, струятся по ткани. Спереди — на самом банте — ничего. Только гладкая лента, плотно обхватывающая талию, делающая её ещё тоньше. Под лентой — ткань платья чуть присобрана, и от этого бёдра кажутся округлее, а талия — тоньше. Я провожу пальцами по ленте — она холодная, скользкая. Я могла бы развязать её сама. Одним движением. Но я не буду. Пусть он. От талии платье падает вниз широкими, тяжёлыми складками. Ткань струится, как застывший водопад. Когда я иду, юбка не шуршит — она скользит по полу, почти бесшумно, как облако. Но это только снаружи. Потому что внутри — под этой гладью — есть разрез. Длинный, от самого бедра до щиколотки. Я поворачиваюсь к зеркалу боком, приподнимаю край юбки — и вижу свою голую ногу от колена до самого пола. Разрез закрыт только тончайшей прозрачной вставкой из органзы — её почти не видно. Когда я иду, юбка распахивается, открывая ногу на секунду, а потом снова смыкается. Он увидит. Или не увидит. Или заметит краем глаза — и будет ждать, когда юбка распахнётся снова. Неприлично. Рукава длинные — до самых костяшек пальцев. Но они не сплошные. От локтя до запястья — тончайшая прозрачная органза, сквозь которую видна каждая линия моих рук. Локти, предплечья, тонкие синие жилки на запястьях. Мне нравится это. Нравится думать, что он смотрит на мои руки в этих прозрачных рукавах и представляет, как я коснусь его. Края рукавов расшиты мелкими белыми бусинами — такими же, как на лифе. Когда я двигаю руками, бусины тихо позвякивают — почти неслышно, только в полной тишине. Спина открыта. Полностью. От плеч до самого пояса — там, где начинается бант на ленте. Я поворачиваюсь к зеркалу спиной, закидываю волосы на одно плечо и смотрю, сузив глаза как хищная лисица. Кожа бледная, гладкая. Позвоночник чуть проступает под кожей. Лопатки — острые, почти прозрачные на свету свечей. Платье держится только на тонких бретелях — и на моей решимости не прикрывать спину. Он будет целовать её. Я знаю. Он проведёт пальцами от шеи до поясницы, и я закрою глаза, и мир исчезнет. Никаких украшений. Ни ожерелья, ни цепочки, ни серёг. Лишь одно роскошное кольцо, которое он подарил мне, как символ своей любви. Слишком скромно. Я сняла всё. Открыла шею — тонкую, с едва заметно бьющейся жилкой. Открыла плечи — круглые, бледные, покрытые едва заметными веснушками, которые появляются только под лучами солнца. Он будет целовать мои плечи. Проведёт губами по ключицам. Задержится в ямочке между ними. И не почувствует ничего, кроме моей кожи. Я распустила волосы. Полностью. Ни одной шпильки, ни одной заколки. Длинные, почти до бёдер, светлые, чуть вьющиеся на концах. Они пахнут жасмином и лавандой. Я провожу рукой по волосам — они скользят между пальцами, как шёлк. В них вплетена одна-единственная белая нить — тонкая, почти невидимая. На конце нити — маленькая жемчужина, которая лежит где-то на середине спины. Символ. Я сама не знаю чего, просто красиво. Может быть, того, что я — его. Может быть, того, что он — мой. Всё может быть. Тяжёлое длинное платье скрывает мои ноги почти полностью. Но под ним — мягкие белые тапочки из козьей шерсти, без задников. Пятки открыты. Я нанесла масло за час до того, как надеть платье. Каплю белого мускуса на запястья — туда, где бьётся пульс. Каплю жасмина за уши. Каплю лаванды в ямочку над ключицей. Когда он приблизится, он уловит эту смесь — и, может быть, не сможет понять, пахну ли так я сама, или это просто его дыхание смешалось с вечерним воздухом. Я хочу, чтобы он запомнил этот запах. Чтобы он искал его потом в подушках, в простынях, в пустоте после меня. Я хочу быть его мыслями. Последний взгляд в зеркало Я отступаю на шаг, чтобы увидеть себя целиком. Белое платье струится от груди до пола. Открытые плечи, открытая спина. Прозрачные рукава. Глубокое декольте, при каждом вздохе открывающее чуть больше. Узкая лента в талии. Огромный бант сзади. Волосы, падающие на плечи. И жемчужина, застывшая в светлых прядях. Я похожа на невесту. На призрака. На ангела, который спустился с небес и забыл, как подниматься обратно. Я поправляю бретель — она чуть сползла с плеча. Одёргиваю юбку — разрез прячется. — Вы просто прекрасно поработали, девушки! Я просто прекрасно выгляжу... - улыбнулась им, и притянула их в свои объятья. — Я не останусь в долгу, перед вами. Обещаю. — Нам ничего не нужно, Мелек-хатун. Ты итак каждый день, одариваешь нас подарками, и своим вниманием. Нам больше и не нужно. - произнесла Назлы с благодатью в голосе, сжимая меня в объятьях. — Верно... Мы уже благодарны, за то, что ты выбрала нас в свои служанки, Мелек-хатун. - нежно улыбнулась Эсма, прикрывая глаза. Её госпожа всегда так добра к ним... — А я рада что забрала вас к себе. - хихикнула, и отстранившись от них, прошла к дверям. — Мне уже пора. Пожелайте удачи. - кивнула им, и выйдя сразу же наткнулась на Сюмбюля. — Идём Мелек-хатун. - улыбнулся мне Сюмбюль, и повёл за собой. — Повелитель уже ожидает тебя... Знаешь ведь все правила? - спросил Сюмбюль, и увидев кивок от меня, удовлетворённо кивнул. — Прекрасно. - остановившись возле дверей, наткнулись на Паргали, который... Жадно разглядывал меня? Действительно. Его глаза с такой жадностью рассматривали меня, словно это я иду не к Султану на хальвет, а к нему. — Хранитель покоев... Это Мелек-хатун. Она к Падишаху. - вкрадчиво улыбнулся Сюмбюль, и указал на меня. — Здравствуйте.. - поклонилась ему, скрыв своё открытое декольте за ладонью, не давая ему раскрыться ещё больше. — Идите. - в последний раз посмотрев на меня, кивнул Ибрагим, и посмотрел на стражу. Те тут же открыли двери, и я медленно ступила внутрь. Я первая... Я преуспела.. Я подошла быстрее Махидевран.. Улыбка тронула губы, и я опустилась в глубоком поклоне. Я чувствовала как Падишах повернулся ко мне, и как подошёл ближе. Я тут же коснулась его полов кафтана, и поцеловала, медленно поднимая взгляд на него. Мы уже проводили ночи вместе, но именно сейчас.. Ощущение словно всё в первый раз. Всё так невинно... — Повелитель... - выдохнула его имя, и выпрямилась под его внимательный взгляд. Схватила его за руку, и повела к ложе столкнув его на него, а сама отхожу чуть дальше. — Мелек.. - говорит он тихо, и его голос звучит как прикосновение. Я молчу. Не умею говорить, когда он смотрит так.. Пристально. Я делаю шаг вперёд — юбка распахивается на миг, открывая ногу, и снова смыкается. Бусины на рукавах позвякивают. Он замечает — его взгляд скользит вниз, на секунду задерживается там, где мелькнула кожа, и возвращается к моим глазам. — Иди сюда. - говорит он, улыбаясь одними глазами. Я иду. Не спеша. Позволяю ему смотреть. Позволяю ткани струиться, открываться, играть. Я останавливаюсь прямо перед ним — так близко, что он мог бы коснуться моих коленей, если бы протянул руку. — Ты как видение. - шепчет он, глядя снизу вверх. На свою Госпожу. Я улыбаюсь — чуть заметно, одними уголками губ. — Тогда коснись меня. - говорю я тихо. — Убедись, что я настоящая. Убедись, что я твоя. Он протягивает руку и касается края моей юбки. Ткань холодная, гладкая, тяжёлая. Он проводит пальцами по белоснежному шёлку, поднимается выше — к ленте на талии. — Могу я? - спрашивает он, касаясь банта сзади. — Только если ты готов потерять голову. - отвечаю я с улыбкой. Он улыбается в ответ — той редкой улыбкой, которую никто не видит, кроме меня. И тянет за конец ленты. Бант распадается. Лента падает на пол. Платье чуть сползает с плеч. Он смотрит на меня — на мои открытые плечи, на декольте, ставшее ещё глубже. — Я уже потерял. - говорит он хрипло. — В тот самый день, когда встретился с тобой глазами. Он тянет меня за руку, и я падаю рядом с ним на постель. Белое платье распахивается. Шёлк скользит обнажая, открывая, даря. А свечи догорают одна за другой. За окном — Стамбул. Босфор. Ночь. А здесь — только он. И я. И белое платье, которое уже никого не скрывает. Он не спешит. Это первое, что я замечаю, когда мы падаем на постель. Сулейман, повелитель мира, перед которым трепещут послы и замирают визири, — он не спешит. Его пальцы, только что тянувшие ленту на моей талии, теперь медленно, почти лениво, оглаживают край моего платья, сбившегося у бедра. — Мелек.. - снова шепчет он, и его голос — низкий, хрипловатый — проходит по моей коже, как разогретое масло. — Ты знаешь, что сейчас будет? Я лежу на спине, волосы рассыпались по подушкам, одна бретель сползла с плеча, платье открыло больше, чем должно. Но я не прикрываюсь. Не прячусь. Только смотрю на него снизу вверх — в его светлые глубокие глаза, на чуть сжатые губы, на каплю пота, скатившуюся по виску. — Расскажи. - отвечаю я тихо. — Я люблю, когда ты рассказываешь. Он улыбается — одними уголками губ, но глаза остаются серьёзными. Его ладонь ложится на мою талию, поверх белого шёлка, и я чувствую, как горяча его рука — такая горячая, что ткань кажется ледяной. — Сначала я сниму с тебя платье.. - говорит он. — Медленно. Очень медленно. Я хочу видеть, как освобождается каждый дюйм твоей кожи. Он проводит пальцами по краю декольте — там, где ткань сходится в самой глубокой точке. Я задерживаю дыхание. — Потом я буду целовать тебя там, где была ткань. Каждый сантиметр. Каждую родинку. Каждый вздох. Его рука опускается ниже — к ленте, которая уже упала. К банту, которого больше нет. К платью, которое держится только на моих плечах и его терпении. — А потом.... - он наклоняется так близко, что его губы почти касаются моих, и я чувствую его дыхание — горячее. — Потом я забуду, что я султан. И ты забудешь, что ты ангел. И мы просто будем. Он целует меня — не в губы, в уголок губ. Легко, почти невесомо. Как пробу. А потом я чувствую, как его пальцы скользят под бретель моего платья — и тянут вниз. Ткань сползает. Медленно. Сначала левое плечо открывается — круглое, бледное, с едва заметными веснушками, которые я обычно прячу. Он останавливается, смотрит на них. Проводит большим пальцем, как будто считает. — Я не знал, что у тебя есть веснушки. - говорит он тихо. — Их никто не видел... - отвечаю я. Шёпотом, потому что голос отказывает. — Теперь будет видеть. Я. И только я. Он наклоняется и целует моё плечо — прямо в россыпь веснушек. Губы горячие, мягкие, чуть влажные. Я выдыхаю — слишком громко для тишины. Правая бретель — он тянет за неё, и платье сползает ниже, открывая грудь. Я не прикрываюсь. Смотрю, как его взгляд темнеет, как тяжелеет дыхание. — Мелек. - шепчет он. — Ты невыносима. — Почему? — спрашиваю я, хотя знаю ответ. — Потому что ты даже не двигаешься. Ты просто лежишь и позволяешь мне смотреть. А я схожу с ума. Он проводит ладонями по моим ключицам — легко, как ветер. Спускается ниже — к груди. Замирает на секунду, глядя на меня — спрашивая разрешения. Я киваю. Только киваю. Его пальцы касаются моего соска — нежно, почти боязливо. Я вздрагиваю, и он замирает. — Холодно? - спрашивает, хотя прекрасно знает ответ на этот вопрос.. Невыносимый! — Нет. Хорошо. - отвечаю с улыбкой. Он улыбается — облегчённо, почти по-мальчишески — и склоняется, заменяя пальцы губами. Нет. Не заменяет. Губы — это не пальцы. Губы — это огонь. Я выгибаюсь, вцепляюсь в его волосы, ещё влажные после хамама, запускаю пальцы в тёмные пряди. Он стонет — тихо, довольно — и не отрывается. — Сулейман… - шепчу я. — Я здесь. - отвечает он, не поднимая головы. — Я всегда здесь. Платье сползает ниже — теперь оно сбилось на талии, открывая живот, бёдра, всё, что было под прозрачным шифоном. Я пытаюсь стянуть его сама, но он перехватывает мои руки. — Нет. - говорит он. — Я обещал медленно. — Я больше не могу медленно... - говорю я честно. Внутри меня всё горит — не ровным пламенем, а пожаром, который разгорается с каждым его прикосновением. — Сможешь. - он целует меня в живот — прямо в ямочку под грудью. — Я научу тебя терпению, моя Мелек. — Ты сам не умеешь терпеть. - выдыхаю я. Он поднимает голову. В его глазах — смесь удивления и восхищения. — Ты смеешь спорить с султаном? — Сейчас ты не султан. - напоминаю я. — Ты мужчина, который обещал снять с меня платье. А я всё ещё в нём. Он смеётся — тихо, с хрипотцой, так, как смеются только когда не ждали, что их рассмешат. И тянет платье вниз. Окончательно. Бесповоротно. Ткань падает на пол — туда же, где уже лежит лента и сбившиеся простыни. Я остаюсь перед ним — в одних чулках, в одном аромате мускуса и жасмина. Он смотрит. Долго. Так долго, что я начинаю смущаться — впервые за эту ночь. — Что? - спрашиваю шёпотом. Он проводит пальцем по моей шее, по ключице, по ложбинке между грудями. Останавливается там, где бьётся сердце. — Ты прекрасна. - говорит он. — Я знал это. Но сейчас… сейчас ты как… Он не находит слова. И это, наверное, самый большой комплимент. — Я просто Мелек. - говорю я. — Твоя Мелек. — Моя.. - повторяет он, и в этом слове — и власть, и нежность, и обещание. Он раздевается сам — быстро, но не суетливо. Кафтан летит на пол. Рубаха — следом. Я смотрю на его грудь — смуглую, с тёмными волосками, с мышцами, которые перекатываются под кожей при каждом движении. Он молодой юноша, и мужчина. В самом расцвете своей силы. И сейчас эта сила — для меня. Он ложится рядом, поворачивается на бок, смотрит на меня — в упор, не отрываясь. — Можно? - спрашивает, проводя пальцами по моему бедру. Я уже не могу говорить. Только киваю — ещё раз. Обычно он не спрашивал на такое разрешение... Его пальцы скользят ниже — туда, где я мокрая, горячая, вся как натянутая струна. — Ты уже готова. - говорит он — не спрашивает, утверждает. Я прикусываю губу, чтобы не застонать слишком громко. — Для тебя — всегда готова. Он входит в меня — медленно, почти невыносимо медленно. Я закрываю глаза, чувствую, как он наполняет меня собой — вся, до краёв, до последнего вздоха. — Смотри на меня. - шепчет он. Я открываю глаза. Вижу его лицо — с каплями пота на лбу, с тёмными зрачками, с приоткрытыми губами. — Элина. - говорит он. — Мелек. Моя. — Твоя. - охотно отвечаю я. И мир перестаёт существовать. .... Я лежу у него на груди. Свечи уже догорели, комната тонет во тьме. Только сквозь резные ставни пробивается серебряный свет луны. Его рука гладит мою спину — лениво, рассеянно. — Не засыпай ещё. - шепчет он. — Не засну. - отвечаю я. — Пока ты рядом. Он тихо вздыхает — и я чувствую, как подрагивает его рука, на моей спине. — Хальвет. - говорит он вдруг. — Сегодня была наша первая ночь. — Разве? - я улыбаюсь в его грудь. — Я думала, первая была в ту ночь, когда я была твоим лекарем. — Кольцо — это обещание. - он подносит мою руку к губам и целует сапфир. — А сегодня — исполнение. Я молчу. Потому что нечего добавить. За окном плещется Босфор. Где-то внизу перекликаются стражи. А здесь, в этой постели, в этой тишине — только он и я. И свечи. Которые скоро догорят. Но нам уже не нужно света. Мы нашли друг друга и в темноте.