А дорога ведёт в Цинхэ...

***

      В комнате душно. Одуряюще пахнет лотосами и страстью. Молодая женщина в белом нижнем платье неаккуратно, трясущейся рукой, наливает воду в маленькую чашку. Пьет, судорожно сглатывая. Капли на столешнице влажно блестят расплавленным лунным серебром. Мужчина сидит на кровати, подогнув ногу и сгорбившись, зарывается пальцами во влажные от пота пряди.       — Это ничего не меняет.       — Это все вино, — эхом откликается она.       Тишина сгущается, мешает дышать.       — Наверное, я люблю тебя.       — Не надо. Не говори.       Он встает, неловко натягивает штаны, нервно мечется из угла в угол, шепчет хрипло:       — Цансэ…       — Я все понимаю, Цзян Фэнмянь, не нужно объяснять и извиняться. Я сама этого хотела. Хоть на день, хоть так, но быть твоей. Это мой выбор.       Имя учтивости режет слух. Не так она звала его в пряной дымке этой ночи, жаркой, безумной… последней. Ускользнувшей сквозь пальцы и забравшей с собой робкую пьяную надежду, что все ещë можно легко изменить.       — Твой первый раз не должен был быть… таким, — он тоже наливает себе воды, пьет залпом сразу три чашки.       — Таким безнадежно грустным? — Цансэ смеется, — Что поделать, Цзян-гэгэ, на большее боги не расщедрились.       — Очень глупо с их стороны.       У неë самая красивая в мире улыбка, самые прекрасные глаза — темные и глубокие, как болотный омут. Еë невозможно не любить. И это ужасно нечестно, что именно его она любит в ответ. Не зануду Ланя, не Чанцзэ, хотя тот с первого взгляда потерял голову и с тех пор, кажется, не находил. А Цзян Фэнмянь слишком скован титулом и обязанностями, чтобы остаться рядом с ней.       — А ты не жалеешь? — Цансэ перебивает его мысли, белой птицей усаживаясь на подоконник, — Не будешь жалеть?       — Не жалею, — он даже не раздумывает, — Будет что после свадьбы вспомнить.       Звучит, пожалуй, даже излишне удрученно.       — Свадьба — это не похороны, — резонно замечает Цансэ, — И невеста у тебя красивая и умная, так что все не так уж плохо.       — Она жуткая, — тоскливо жалуется Фэнмянь, — Это матушка помноженная на десять матушек. Ещë и с кнутом. Вчера на охоте она в одиночку убила четырнадцать гулей и одного адепта.       — Убила? — хихикает Цансэ.       — Почти, — смягчает приговор наследник Цзян, — Чжуан в лазарете. По свидетельству очевидцев, виноват был в том, что слишком тихо подошел.       — То есть когда я отрезаю голову яогуаю, тебя это не беспокоит?       — У тебя никогда не бывает при этом такого довольного лица.       Они смеются, немного нервно, но почти искренне. Цзян Фэнмянь уверен, что рядом с ней почти невозможно грустить.       — Ты ведь не останешься, — тихо говорит он.       Это даже не вопрос, ведь ответ уже известен.       — Только до свадьбы. У нас разные дороги, Цзян Фэнмянь, так бывает.       Густая тишина медленно растворяется в прозрачном обреченном спокойствии. Еле слышно плещет на ветру вывеска трактира, стрекочут под окном цикады. Шелестят на окне кисточки тростниковой плетенки, пропуская в комнату тонкие нити белого света.       Разные дороги.       Действительно, так бывает.

***

      Иногда ему казалось, что во всем был виноват ланьский воздух и легенда о Лань Ане, которую даже излишне проникновенно пересказывал на одной из ночных охот Лань Цижэнь. Должно быть, Чанцзэ именно тогда надышался до одури, до совершенного идиотизма. Сидел, сжимал кулаки и злился.       Цансэ слушала с явным удовольствием, кутаясь в плащ наследника Цзян, и улыбалась ему. Словно больше никого вокруг не было. Неудивительно, что второй молодой господин Лань постепенно мрачнел все сильнее, а потом оборвал аккуратный комплимент Фэнмяня злым:       — Бесстыдник! — и сбежал к палаткам.       Цансэ только рассмеялась:       — И как они такие скучные выживают?       — Понятия не имею, — наследеник Цзян протянул девушке нагретые на палочках баоцзы, — Хотя легенда красивая. Вот уж не думал, что этот зануда вообще способен так долго говорить.       Чанцзэ в разговор не лез. Слуге не пристало мешаться в разговор господ, даже если происходящее ему категорически не нравится. А он был именно слугой. Тенью за спиной, ножом в сапоге, поверенным, помощником… К сожалению, не другом. Фэнмянь редко без дела обращал внимание на своего молчаливого сопровождающего.       — Вэй-сюн! — вот Цансэ отчего-то нравилось вовлекать его в разговор, — Вэй-сюн, теперь твоя очередь рассказать что-нибудь!       Высокопоставленная компания охотников смешалась, покашливая в кулаки. Юноша в зеленом с золотыми вставками — клан Цао, кажется — с мягкой улыбочкой заметил:       — Саньжэнь, с вашего позволения продолжу я.       — Да-да, Чанцзэ, — Фэнмянь будто только что вспомнил о нем, — Иди в палатки, поспи.       — Хорошо, господин. Спасибо.       Он и правда был благодарен. Цансэ была солнцем, которое порой светило слишком сильно. Она не замечала скользящих теней, не видела различий между безродным телохранителем и наследником великого ордена. К сожалению, другие про это никогда не забывали.       Вэй Чанцзэ вырос в клане Цзян. Его воспитывали тенью, и в некоторых смыслах он тогда был совершенно безнадежно глуп. Он не понимал, отчего так душно в лесу, отчего болит сердце, отчего единственным, о чем он мог думать, были гневные слова, которые он так и не сказал своему господину.       Зачем вы даете ей надежду? Зачем? Как вы смеете давать ей надежду? Будущее неизбежно, вам не позволят взять в жены бродячую заклинательнцу. Отпустите еë. Ей никогда не должно быть больно. Она слишком светлая, слишком добрая… Как вы смеете!       Он должен был сказать. Расплатиться изгнанием, но сказать. А не ловить каждый миг рядом, не смея показать своих чувств.       А теперь она плакала.       — Вэй-сюн… Ты мой самый лучший друг, ты всегда слушаешь меня, даже если я несу чушь.       Он бы слушал еë всегда. Она была единственной, кто говорил с ним — с Вэй Чанцзэ. Не со слугой клана Цзян, не с тенью, опасной и смертоносной.       — Цансэ…       — Я не знаю, что мне делать, правда не знаю! Я даже не знаю, как сказать…       — Скажи как есть.       Она всхлипнула.       — У меня будет ребенок, Вэй-сюн. Его ребенок.       Чанцзэ замер, не в силах подобрать слов. Девушка уткнулась носом ему в плечо, вытирая слезы о темную ткань ханьфу.       — Что же делать… Не хочу, чтобы он рос бастардом, не хочу, как же я ненавижу! Ненавижу эти кланы, ордена, политику… Ненавижу эту Юй! Вэй-сюн, я должна уйти.       — Одна? С ребенком? — Чанцзэ резко отстранился, — Нельзя. Опасно. Слухи все равно будут. Тебе нужно сказать господину. Деньги и дом у тебя будут точно.       — Я хочу уйти. Я понимаю, что я буду одна. Я не хочу одна, правда! Но нет выбора, понимаешь.       — Я пойду с тобой! — слова опередили мысли, повисли между ними, обдавая жаром клятвы, — Только скажи, и я пойду с тобой. Все будет хорошо. Обещаю.       Такими — в слезах, объятиях и яблоневых лепестках — их и нашел господин наследник Цзян.       — Ты должен защищать еë. Любой ценой. Помогать во всем. Всегда быть рядом, — после сяоши нервных объяснений сурово сказал ему Фэнмянь, впервые глядя в глаза, — Чанцзэ, пожалуйста… Поклянись!       — Этот Вэй дает слово.       — Этот… ребенок будет считаться твоим. Цансэ так хочет. Не нужно, чтобы он узнал. Или кто-то ещë узнал. Понятно?       — Да, господин.       — Если что-то будет нужно, Пристань Лотоса открыта для вас.       — Этот слуга благодарен, господин.       Наследник Цзян фыркнул.       — Да уж конечно благодарен. В неë влюблены два наследника великих орденов, а мужем станешь ты.       Чанцзэ промолчал.

***

      У ребенка были светлые серые глаза. Как у Чанцзэ. И это почему-то каждый раз казалось чудом и благословением небес. Словно там, наверху, в книге жизней и судеб переписали два слова и исправили имя отца.       Беременность была тяжелой, и Чанцзэ, пожалуй, назвал бы эти месяцы самыми кошмарными в своей жизни. Они ещë не знали, как жить вместе, как избавиться от прошлого, от тайны, от горечи. Проще всего было относиться к Цансэ как к госпоже, исполнять просьбы, слушать, быть рядом.       Быть тенью, как он лучше всего умел.       Но его личное солнце упорно не хотело подобного общения, обижалось, дулось, плакало… Последнее было хуже всего. Приходилось говорить о желаниях и чувствах, читать вслух стихи и мешать тушь для картин. Цансэ шутила, дергала его за хвост, таскалась с животом на рынок и приносила цветы. Потом Чанцзэ пришлось сажать эту бессмысленную траву прямо у домика, копаться в земле и подолгу выслушавать разговорчивую бабулю Си из фруктовой лавки, которая утверждала, что просто обязана проконтролировать, как «недотепа» будет растить еë драгоценные семена.       А иногда Цансэ становилось скучно, и она начинала рваться с ним на охоту и злиться на своего жестокого тюремщика. Требовала вернуть меч, открыть дверь и поставить еë на пол «немедленно, слышишь меня, Вэй-сюн!» По счастью, на стороне Чанцзэ был лекарь и постоянная тошнота, которая мучила будущую мать приступами и заставляла лежать в кровати.       На шестом месяце она решила называть его Вэй-гэгэ, вызвав дружный умилительный вздох всех соседей с дочерями на выданье. По их мнению, маленькая семья из двух с половиной человек и одной служанки была прекрасной картинкой к высказыванию «стерпится — слюбится».       К концу седьмого заявила «ты же мой муж», поставив железную точку в очередном споре. Чанцзэ был слишком в шоке, чтобы его продолжать, и потом полночи не мог уснуть, гадая на воображаемых лепестках. Дурацкая детская считалочка упорно пророчила слишком много хорошего, поэтому верить ей было нельзя.       А на следующий день начались роды, и это было страшнее всех встреченных им яогуаев вместе взятых. Цансэ кричала и ругалась, Чанцзэ под дверью молился разом всем, кого мог вспомнить от Гуаньинь до Небесного Владыки. Когда наступила тишина, чуть не умер от накатившейся паники, а потом услышал тонкий плач ребенка.       Дальше помнил обрывками, но до того четкими, словно навсегда подсвеченными сотнями огней.       Теплая тяжесть на руках, крохотные кулачки, светлые глазëнки, пушок на голове, смешное сморщенное личико. Усталая, но бесконечно счастливая Цансэ.       — Без золотого ядра мать бы не выжила, — лекарь тяжело поднялся, потирая лоб.       Снова нахлынула ледяная жуть, но так и не смогла перекрыть теплое, молочное, солнечное счастье. Чанцзэ никогда не чувствовал так много сразу.       — Ин-эр… Малыш…       — Вэй Ин, — едва слышно добавила Цансэ, — Пусть будет Вэй Ин. У него глаза совсем как твои.       Им потом говорили — неопытным родителям — что радужка ещë потемнеет с возрастом, но время шло, а мальчик все ещë смотрел на Чанцзэ серыми глазами. И тот чувствовал, что никогда уже в жизни не сможет сильнее любить.

***

      — Папа! — закричал Ин-эр, со всех своих маленьких ножек спеша навстречу Чанцзэ.       Тот подхватил его, привычно усаживая на локоть и протянул ей корзину:       — Вроде все купил. Проверь.       Цансэ посмотрела на него и неожиданно почувствовала прилив неудержимого умиления. Не слишком высокий, крепкий, молчаливый и чересчур серьезный, Чанцзэ напоминал неприрученного зверя. Невыразительные черты лица, скупость эмоций и бесшумность движений удивительно хорошо позволяли ему оставаться в тени. Он никогда не пытался навязываться, но всегда был рядом, ни словом, ни жестом не претендуя на большее. Он был совсем не похож на яркого, складного и красноречивого Фэнмяня.       Цансэ любила красивых и интересных людей.       Чанцзэ совершенно точно не был красив, не умел говорить и не любил высокие материи и изречения, предпочитая исключительно необходимые знания и отточенную четкость клинка. У него не было сильного ядра, но его натаскивали как убийцу, и Цансэ никогда не хотела бы оказаться его врагом.       За прошедшие три года он так ни разу и не сказал ей, что любит. Что хочет. Старался не упоминать теперь уже главу Цзян. Бесконечно обожал Ин-эра в своей неизменно молчаливой манере.       Вот сейчас, например, сын увлеченно копошился у него в волосах, болезненно дергая за спутанные прядки. Они прибыли в этот город недавно и ещë не успели как следует вымыться. Чанцзэ даже не кривился, мягко поглаживая мальчика по спине.       — Папа, листик! Два листика!       Результаты раскопок были торжественно предъявлены отцу под нос.       — Спасибо.       Цансэ рассмеялась.       Вэй Ин в огромных лапищах Чанцзэ казался меньше, чем был на самом деле, и выглядел отважным укротителем, осмелившимся сунуть голову в пасть тигру.       — Цансэ, комнаты тебя устраивают? — спросил «тигр», с возмутительно равнодушным выражением на лице пытаясь нажать сыну на кончик курносого носа.       Ин-эр извивался, уворачивался и заливисто хохотал.       — Устраивают, Цзэ-гэгэ, все замечательно.       — Хорошо.       — А если б не устраивали? — с внезапным интересом спросила Цансэ.       Вопрос был дежурный, привередливостью они не отличались, а совсем бедняцкие трактиры Чанцзэ изначально обходил стороной.       — Я бы нашел другие.       — А деньги?       — Работа всегда найдется.       Вот как его не любить?       Мысль щелкнула в голове внезапно, и Цансэ чуть не пошатнулась от нахлынувшего осознания. Она любит! Любит, любит, любит! Всего его, от гуаня на макушке до носков стоптанных сапог. Хмурого, честного, доброго, самого лучшего!       Счастье нахлынуло такое чистое, яркое… Позабытое. Захотелось немедленно рассказать его, поделиться со всем миром.       Но сначала…       — Цзэ-гэгэ?       — Мгм?       — Я люблю тебя, Цзэ-гэгэ!       — Мм, — не слишком уверенно подтвердил тот.       — Нет, ты не понимаешь! Я люблю тебя, — Цансэ выделила слово, — Люблю. Так по-дурацки. Я только сейчас поняла, что так сильно тебя люблю!       Чанцзэ замер. Ин-эр возмущенно залепетал, требуя продолжения игры.       — Правда, люблю! Как Фэнмяня… Нет, даже больше! Конечно, больше, Цзэ-гэгэ. Я думала, я больше никого не смогу любить, но я могу! Слышишь? Я могу! Цзэ-гэгэ, можно я тебя поцелую? Пожалуйста… Я знаю, тебе было больно ждать, но я… Ммм… Ммм!       Его губы были сухие, теплые и самые нежные на свете.       — Ммм! Ребенок, гэгэ! Чанцзэ!       — Папа, не облизывай маму!       — Папа?       — А-Цзэ?       — Папа, не плачь!       Чанцзэ покраснел, отвернулся и сердито, как мальчишка, вытер глаза рукавом.

***

      Через три года и четыре месяца Вэй Чанцзэ, с трудом уговорив трактирщицу приглядеть за сыном и не меньшим трудом уговорив самого себя отпустить его, отправился к мертвой горе Луаньцзан на поиски своей жены.       Цансэ хотела собрать трав. Цансэ не возвращалась.       Вэй Чанцзэ тоже не смог вернуться.       Луаньцзан не отпускает даже души.

***

      Театр теней:       Цзян Фэнмянь: Чтобы вступить в наш орден, вам нужно убить четырнадцать гулей и одного адепта.       Юй Цзыюань: А гулей за что?       Цзян Фэнмянь: Вчера признался невесте во всех своих грехах!       Вэй Чанцзэ: И что, господин?       Цзян Фэнмянь: Не помогло, свадьба через три недели.       Цансэ: Вэй-сюн, можно с тобой на охоту?       Чанцзэ, отрицательно: м-м.       Цансэ: Вэй-гэгэ, ну возьми меня с собой!       Чанцзэ, с неохотой: Опасно.       Цансэ: Муж и жена должны быть вместе и в горе, и в радости! Почему вся радость тебе?       Чанцзэ: Ты беременна.       Чанцзэ: Постой… Что?       Чанцзэ: error 429 error 429 error 429       Чанцзэ: Fatal Error System Halted       Цансэ: Вэй-сюн! Лекаря!!!       Чанцзэ, этой же ночью: любит – не любит, плюнет – поцелует, к сердцу прижмëт – к гуям пошлет, любит – не любит, плюнет – поцелует... Опять поцелует! Да нет, бред какой-то.       В параллельной вселенной:       Вэй Ин: мама, он молчит и не разговаривает, что делать?       Цансэ: дерни его за волосы, как отца, может поможет?       Лань Ванцзи: Я прошу руки вашего сына.       Чанцзэ, после долгой паузы: мгм.       Ванцзи: Мм?       Чанцзэ, одобрительно: мгм.