притворство

Борис мог смотреть на людей и видеть лишь пародии на них. Он мог ломать скорлупу их притворства и убеждения их сердец. Он мог сделать это только для веселья, потому что в этом была своя особенная живая красота, которая лилась в нём самом как вино по бокалам, а кровь из вен. Он был человеком, у которого не спросишь что он действительно думает — не потому что у него не было своего мнения, а потому что его язык не знал правды годами — всё это была ложь. Почти вся его жизнь состояла из сломанных пазлов, пропитанных ложью и болью. Он их скрывал — почти так же искусно как если бы не сильно заморачивался по этому поводу — ведь знаете, когда делаешь что-то небрежно, это на удивление хорошо получается. Вот и у него получалось. У него неплохо получалось смеяться, проворачивать дела, влюблять в себя людей и — уж поверьте — влюбляться самому. Пожалуй именно потому что у него всё это получалось у него была жена, с которой он не виделся бог знает сколько и были дети, которые, возможно не помнят его имени. Пожалуй, это не важно, потому что помимо всего прочего у него отлично выходит притворяться. Что ж, если уж на то пошло, то его жизнь не была плохой — скорее он просто не видел в ней что-то отталкивающее. Он двигался быстрыми рваными шагами, а если был взбешён, то подошва его ботинок могла продавливать собой асфальт — к сожалению фигурально, но это лучше, чем ничего. Он мог закурить сигарету и чувствовать половину её вкуса — или не чувствовать даже этого, если мысли в его голове были громче любых его ощущений. Именно в этот странный период его жизни — когда сигареты и алкоголь всё чаще и чаще теряли свой вкус, а его собственное притворство стало казаться ему самому лишь очень дешёвой комедией — кое что произошло. Судьба — женщина очень своенравная, и нельзя сказать, что он был её любимчиком. Видимо поэтому — именно потому что Судьба его не особо любит, а не по странному стечению обстоятельств — он рефлекторно окрикивает человека по кличке, которую не вспоминал годами. Именно так и именно в этот момент эти ореховые глаза с какой-то иронией и страхом смотрят на него. Наверное, звёзды должны были упасть или асфальт — провалиться, потому что это не могло быть по-настоящему, но вместо этого у Бориса есть только желание очумело смеяться. Как в подростковые годы, когда в его крови было больше химии, чем крови и когда волосы лезли в глаза ещё хуже чем сейчас. Его сердце бешено колотиться, а грудь ноет, будто в ней что-то трескается. Он сам рушится и притворяться не получается. — Поттер, — срывается с губ единственное, что имело значение. И когда он сталкивается с этим человеком, обнимает его, прижимается к его телу, ощущая привычную (знакомую) неловкость движений, все его кости будто становятся на свои места. Кажется, до этого момента он был сломан, в нём не было жизни или он притворялся всё это время? Ведь он это умеет — так же хорошо, как влюбляться, как истошно смеяться, как пить неприлично много и жить даже в самых ужасных местах. Он знает что это неправильно, что во всём всегда есть подвох, что даже это встреча означает, что-то плохое. Не сейчас, так в будущем. Но он хочет быть очень и очень поверхностным и наивным — сейчас, когда этот человек узнал его, когда в этих невыносимых глазах была тень понимания, когда эти руки неловко похлопали его по плчеам. — Пойдём! Мы должны выпить, такая встреча, надо отметить, — скалится, зализывает волосы назад, а налюбоваться на это лицо не может. Он знает как выглядит — как адреналиновый наркоман, как идиот, как пьяница, как странная тень прошлого, от которого Тео — это несносное и неловкое подобие человека — хотел удрать. И он знает, что вместе со страхом в этих глазах видит искру жизни, которая обычно не была ему свойственна. Он хватается за возможность — за надежду, и позволяет себе наглость увести Тео за собой в бар. Он знает как выглядит и ему почти что плевать.

𓆝 𓆟 𓆞

Он знал, что рассказывать о картине было ошибкой — но ложь, которую у него всегда получалось лить, подобно крови своих конкурентов, было не достаточно. Он не мог сопротивляться многим вещам, но в первую очередь тому, как Тео смотрел на него с улыбкой. Он верил ему, и впервые за много лет, Борис чувствовал себя обязанным извиниться. Наверное, он хотел разрушить то немногое, что ещё существовало. И пожалуй к списку вещей, которые у него хорошо получаются можно спокойной добавлять умение ломать. Эти глаза полные негодования и презрения. О, он не хотел видеть это осознание и уж тем более не хотел верить, что Тео за все эти годы ни разу не проверил картину. Он не думал, что может произойти так, что за все эти годы, когда сам он как очумелый гонялся за этой картиной, человек, имя которого он боялся вспоминать не знал что он сделал. Поэтому он не может сделать ничего, кроме как опустить голову и нащупать в кармане сигарету. Ему хотелось курить — но больше, конечно же, сдохнуть.

𓆝 𓆟 𓆞

Возможно со смертью он погорячился — во всяком случае если уж он думал о смерти как о фигуральной идее и философской концепции, то Тео явно обдумывал её на практике. Эти очумелые глаза — те самые, они похожи на те, когда тот ещё ребёнком ложился на дорогу и надеялся что его задавит машина. Борис не думал, что Тео сохранил эту часть себя — пронёс её сквозь годы как он сам — эту призрачную мысль о человеке, которому он должен был вернуть «Щегла». Он ведь начал забывать эти черты лица, имя, очки и даже голос. Борис редко забывает такие вещи — общаясь с людьми просто привыкаешь подмечать детали. А Тео он неосознанно гнал от себя. Боялся, что что-то разорвёт ему кожу? Боялся, что будет больнее, если он не будет играть в притворство снова? Он ведь знал себя достаточно хорошо, чтобы понять что картина — лишь отвлечённый предлог, чтобы снова увидеться с этим человеком, который почти умирает у него на руках. Он ведь знал, но «Щегол» переходил из рук в руки, а подростковые черты лица расплывались перед глазами. Он ведь должен был знать, что так могло произойти. Тео всегда был таким. Борис мало чем от него отличался, поэтому он делает рывок и тащит это онемевшее тело на улицу. По многим причинам, но в первую очередь потому что ему нужно, чтобы хотя бы эти чувства не были очередным притворством.

𓆝 𓆟 𓆞

Ему требуется время, чтобы набрать Тео и просто начать разговор. Не о картине и вообще не о чём-то стоящем. Он просто говорит ему о мелочах, о том как хотел бы увидеться, обо всех тех глупостях, что в четырнадцать казались ему безумно важными. Он учится говорить и в какой-то момент — может во время их десятого — пятнадцатого (?) звонка понимает, что Тео начинает говорить больше. У него всё такой же хриплый голос, который казался ему каким-то неземным, но теперь в нём что-то пробуждается, и Борису хочется верить, что в этом есть его заслуга. Ему хочется быть эгоистом, и воображать себе, что у него есть право так думать. И он думает. Просто потому что Тео теперь и сам звонит ему. Просто потому что за столь долгое время он чувствует себя цельным и собранным.