𝙷𝚢𝚞𝚗𝚓𝚒𝚗 𝚊𝚗𝚍 𝚑𝚒𝚜 𝚟𝚞𝚕𝚐𝚊𝚛 𝚊𝚗𝚐𝚎𝚕
10 мая 2026 г., 10:00
Примечания:
вышло намного больше, чем я ожидала...
перед прочтением убедитесь, что прочитали все метки и примечание.
В спальню омеги пробился солнечный луч, нацелившись тому прямо в глаза. Феликс слегка сморщился и перевернулся на другой бок, продолжая тихо сопеть. За окнами просыпался город — стук подков о булыжную мостовую звучал ровно и убаюкивающе, лишь сильнее клоня блондина в сон.
По особняку разнёсся твёрдый топот. Затем голос — сердитый, отточенный годами. Он пробудил омегу мгновенно.
Дверь в комнату открылась с звонким ударом об стену.
— Ли Феликс! А ну живо встал с постели!
Омега подскочил, словно ужаленный, и в ту же секунду выпрямил спину — привычка, вбитая с детства. Глаза ещё слипались, но тело уже подчинялось приказу.
На пороге стояла матушка — Ли Джиюн — статная омега лет 39-ти с феромонами миндаля. Волосы её были длиннющие, которые омега всегда заплетала короной. Мать всегда была строга к собственному дитя, а взгляд её отражал лишь холод.
Вслед за Джиюн в комнату вбежала служанка с кувшином в руках. Феликс взглянул на неё, но не дал произнести ни звука. Лишь качнул головой, давая знак молчать.
— Прошу прощения, матушка, — тихо произнёс младший омега, опуская голову. — Такого больше не повторится.
Мать окинула сына быстрым взглядом. Проверила, не растрёпан ли, не сползла ли ночная сорочка, не торчит ли кружево там, где не надо. Всё было на месте.
— У тебя на сборы полчаса. Чтобы ровно без тринадцати шесть был в столовой.
Джиюн не ждала ответа. Развернулась и вышла, оставляя за собой горьковатый шлейф миндаля.
Горничная перевела взгляд на младшего господина. В её глазах застыла горечь.
— Простите, барин, — зашептала та, прижимая кувшин к груди. — Я закрутилась и вовсе забыла вас разбудить. Ей-богу, больше такого не случится.
София — так звали служанку — была бетой лет двадцатисеми, невысокой, круглолицей. Перечить господинам она бы и вовсе не подумала. Впрочем, Феликс был точно таким же. Только моложе на лет девять.
— Ничего страшного, — ласково ответил омега, но губы всё же поджал. — Это же матушка. Она бы всё равно нашла, к чему придраться.
— Что вы, барин! Нельзя же так! — София всплеснула руками и тут же испуганно оглянулась на дверь — не стоит ли в коридоре «вечно недовольная женщина».
— Ступай, София, — мягко сказал Феликс. — Я сам управлюсь.
Служанка кивнула, поставила кувшин на туалетный столик и выскользнула за дверь, стараясь ступать как можно тише.
Феликс остался один. Посидел минуту, приходя в себя, затем поднялся, сунул ступни в домашние туфли и направился в уборную смывать с лица остатки сна.
Феликс умылся ледяной водой из медного рукомойника, трижды ополоснул лицо, затем шею — там, где находилась омежья железа. Запах цветущей вишни стал чуть терпче.
Через пятнадцать минут омега закончил приводить себя в порядок и вернулся в комнату переодеваться. На кровати уже лежала домашняя блуза. Феликс натянул её и застегнул все пуговицы до самого горла. Высокий воротник полностью скрывал омежью шею. Волосы блондин собрал в низкий пучок.
Перед выходом Феликс задержался у трюмо. Посмотрел на своё отражение: бледное лицо, тёмные ресницы, припухшие от сна губы. Взгляд — покорный. Таким его вырастили. Таким он и должен быть.
Он вышел в коридор в пять сорок три — за четыре минуты до назначенного срока.
Коридор тонул в утреннем полумраке. Свечи в настенных бра уже догорели. Феликс шёл бесшумно. Ноги сами несли его по знакомому маршруту: мимо портретов предков, которые смотрели на него строгими взглядами; мимо настенных часов с кукушкой, издававших раздражающее тиканье; мимо панорамных окон с тяжёлыми деревянными ставнями, за которыми Вена только начинала свой утренний ритуал.
От юноши пахло цветущей вишней сильнее, чем когда-либо. Феромоны омеги всегда были капризны по утрам. Сладкий, чуть терпкий аромат вился вокруг него, дурманя ему же самому голову.
Столовая встретила блондина запахом свежего хлеба и заварного чая. Тяжёлые дубовые двери были распахнуты настежь, словно приглашали. Прямо над длинным столом висела люстра гигантских размеров с золотыми чашами и хрустальными подвесками, которые тускло поблёскивали в утреннем свете.
Мать сидела во главе стола. Её спина никогда не касалась спинки стула — невежливо, даже если в кругу семьи. На женщине было утреннее платье из серого муслина. Высокий воротник, такой же, как и у младшего омеги, полностью закрывал шею. Ладони лежали на столе, одна поверх другой. Ни намёка на домашнюю расслабленность.
Отец тоже был здесь. Редкость для будничного утра. Ли Минхёк — вечно занятой альфа с феромонами ментола — сидел на противоположном конце длинного стола, вальяжно откинувшись на спинку стула. Его поза была единственным намёком на расслабленность в этой комнате. На альфе был халат из тёмно-синего бархата. В левой руке он держал сигару, а в правой — утреннюю газету.
— Садись, — сказала мать, не глядя на сына. Её голос был ровным. Ни приветствия, ни улыбки. Впрочем, как и всегда.
Феликс занял место справа от неё. Руки положил на колени, устремляя свой взгляд на женщину. Он ждал. Ждал, когда Джиюн заговорит первой. Когда поднимет чашку. Когда отец перевернёт страницу.
Мать налила себе чай. Фарфоровый носик чайника не касался края чашки — она лила с высоты, чтобы не звякнуть. Матушка поставила чайник на поднос с той же бесшумностью.
Феликс следил за каждым движением матери, пытаясь уловить в них её намерения. Но женщина оставалась непроницаемой.
Только спустя три минуты она подняла глаза.
— Сегодня вечером состоится Венский бал. Ты поедешь.
Не вопрос. Констатация факта.
Пауза. Мать ждала возражений. Феликс промолчал.
Отец перевернул страницу газеты. Шуршание бумаги показалось оглушительным в тишине столовой.
Феликс опустил ресницы и сжал пальцы под столом. Ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы. Боль помогала не показывать истинных эмоций. Он не боялся бала. Он боялся альф. Боялся их взглядов, их рук на своём теле, их запахов. Он не знал, что с этим делать. Его не учили этому.
— Вы же всегда говорили, что мне ещё рано, — произнёс он осторожно, поднимая глаза на мать. — Что альфы...
— Говорила, — перебила мать, и голос её стал на тон выше. — И была права. Но тебе восемнадцать, Феликс. Если ты и дальше будешь прятаться в этих стенах, пойдут слухи.
— Какие слухи?
Отец усмехнулся. Коротко, даже не отрываясь от газеты. Его губы изогнулись в подобии улыбки, но глаза остались холодными.
— Что ты испорченный, — бросил он, переворачивая страницу. — Альфы любят посплетничать. Омега, который не показывается в свете — либо дурен лицом, либо дурен телом. А нам, Ли, такие разговоры ни к чему.
Минхёк поднёс сигару ко рту, затянулся и выдохнул дым в потолок.
Феликс побледнел ещё сильнее. Он почувствовал, как цветочный запах дёрнулся — стал терпче, тревожнее. Омежья железа откликнулась на стресс. Он сжал пальцы сильнее, заставляя себя не показывать страха.
— Я не такой, — сказал Феликс, стараясь, чтобы голос не дрожал. Получилось тихо, но твёрдо.
Омега посмотрел на отца, но встретившись с тем взглядоми, сразу же опустил глаза на свои колени.
Феликс не был каким-то распутным — и родители это знали, как ни кто другой. Да и как ему "испортиться", когда из альф в его жизни были только отец и пару преподавателей?
— Я знаю, — сухо ответил отец и сделал ещё одну затяжку. — Иначе не тратил бы на твоё воспитание столько времени.
Минхёк хмыкнул и бросил укорозненый взгляд на младшего. А потом перевёл его на жену. Омега кивнула, давая понять, что альфа был прав. В их семье она была самой «главной». Строже и властнее. Но и Минхёк ей не уступал. Родители всегда были заодно, когда речь шла о воспитание сына. Омеге даже казалось, что у тех была игра: «кто сильнее будет оберегать сына от реального мира и чьи наказания будут эффективнее».
— Дело не в слухах, Феликс. — мать посмотрела на сына в упор. — Дело в том, что ты должен засветиться. Показать себя. Не можем же мы тебя вечно в тени прятать.
— А если меня пригласят на танец? — тихо спросил тот.
Джиюн придвинулась ближе к столу, слегка наклонившись в сторону сына. Её миндальный феромон стал резче — она волновалась, хотя ни одна мышца на лице не дрогнула.
— Не заговаривай первым. Не соглашайся сразу на второй танец. Улыбайся в меру. — каждое слово она произносила отдельно, будто зачитывала правила перед соревнованиями. — Ты меня понял?
Феликс выдержал её взгляд. Не опустил глаза — этому его тоже учили. Конечно же он понимал, даже если ему не понятно, говорить об этом точно не стоило — засчитали бы как огрызание. А сыну министра такое поведение было не присвоено.
— Да, матушка.
Минхёк погасил сигару о край пепельницы. Короткое, резкое движение. Затем он сложил газету ровно пополам, положил её на стол и поднялся.
— Смотри мне, — бросил он через плечо, проходя мимо сына. — Не опозорь фамилию.
Альфа вышел, не оглянувшись. Шаги затихли в коридоре — сначала громкие, уверенные, потом всё тише.
Феликс остался сидеть с прямой спиной и пустыми глазами. Он смотрел на пустое место отца, на погасшую сигару в пепельнице, на сложенную газету.
Мать допивала свой чай маленькими, размеренными глотками. Феликс ждал. Может, она скажет что-то ещё. Может, ободрит. Или пригрозит. Или хотя бы посмотрит как на сына.
Джиюн поставила пустую чашку на блюдце спустя пару минут. Поднялась, но не ушла сразу. Поправила воротник — привычное движение, которое она делала всегда, когда вставала из-за стола. Затем, уже с порога, бросила:
— Карету подадут к восьми. Не заставляй ждать.
И вышла.
В столовой остались только смешанные феромоны.
Разговор был окончен.
доводить полапать его.
— Не сжимай так сильно, — прошептал Феликс, делая шаг назад, как до этого сказал альфа. — Больно.
— Терпи, — чуть грубо ответил шатен, но хватку всё же ослабил.
Шатен развернул Феликса спиной к кругу. Альфы откинули омег в центр, крепко держа тех за руки. Пассии же в свою очередь почти синхронно выгнулись в пояснице, едва касаясь друг друга головами. Феликс от неожиданности тихо вскрикнул. А потом, темноволосый наклонившись к нему, добавил:
— Ты слишком худой, и мне непривычно обхватывать тебя.
И вновь потянул на себя, вплотную прижимая к своей груди.
Скулы блондина тут же вспыхнули, но для альфы это осталось незамеченным. Парень, не говоря ни слова, отвёл омегу от их круга в сторону центра, буквально на пару шагов. Всё ещё ничего непонимающий Феликс последовал за партнёром. Идя за альфой, блондин заметил, что они единственные, кто сместился с малого круга. Тёмноволосый самостоятельно уложил руки омеги на своём теле, бросил короткое: «вальс по всему залу», и повёл танец. Они прошли первый круг, кружась в идеальном вальсе. Омега уже был готов принимать похвалу за свою работу, когда они закончат. Тело Феликса выучило всё наизусть и идеально подстраивалось под ритм, а ноги подстраиваясь под движения партнёра. Но альфа, кажется, любил портить о себе хорошее мнение, как только оно появляется. Во время второго круга, когда пары начали постепенно отступать и скапливаться в центре, а Феликс со своим партнёром оказался вдали от чужих взглядов — перед оркестром, куда не ставились балконы, — он почувствовал, как рука, что лежала на его талии, вновь скользнула ниже, но уже без стеснения опустилась на ягодицу с лёгким шлепком и сжала её через ткань брюк. Не сильно. Но ощутимо.
И случайности здесь точно не было.
Феликс замер. Щёки вспыхнули. В нём смешалась уйма эмоций: удивление, непонимание, злость на альфу и стыд за себя.
Нет, ну этот альфа в край уже охренел.
— Вы… — начал Феликс, но слова никак не лезли. Да куда там. Он даже не знает, что говорить и как реагировать на такой выкидон этого сумасшедшего.
— Часть хореографии, — перебил его альфа с невинным видом, и, даже не стесняясь, рука оставалась на омежьей ягодице.
— Врёте.
— Чем докажешь?
Феликс удивлённо вскинул брови. Его что ли пытаются выставить виноватым или ему кажется? Невинный взгляд альфы именно это и заставлял его чувствовать. Омега уже даже подумал извиниться за «ложное» обвинение, но эмоции на лице шатена изменились, и теперь там сверкала улыбка и… заигрывающий взгляд?
Бред.
Желание извиниться сразу исчезло.
Феликс открыл рот, чтобы ответить, но партнёр потащил его в новый поворот. Пришлось молчать и следить за ногами
На следующей круг всё повторилось. Ладонь снова скользнула по позвочнику, и пальцы нагло прошлись между ягодиц, задержавшись на несколько секунд — будто альфа проверял, насколько сильно ему позволят наглеть. Блондин, словно ошпаренный, выпрямился в пояснице так резко, что хрустнули позвонки. Для него это было как никак ново. Да и Феликс был уверен: ни один воспитанный альфа в этом зале не позволил бы себе подобного с омегой. Тем более когда на них направлено больше сотни пар глаз.
Да что вообще позволяет себе этот альфа?! Кто вообще воспитал этого… извращенца?
— Прекратите! Сейчас же! Это называется домогательство!
— А я-то что? Это хореография.
— Врёшь!
— Знаю, — улыбнулся шатен. Да что ж за чёртов извращенец! Невозможен! При очередном повороте чужое лицо наклонилось к омеге. Горячее дыхание резко окутало ухо блондина. — Но тебе ведь это нравится. Ну же, признайся, ангел.
— Мне не нравится!
— Ты дрожишь. И дышишь чаще.
— Этому другая причина!
Феликс стиснул зубы и отвернулся. Этому альфе не обязательно знать, что он чувствует внутри. Чужие прикосновения и правда приносили удовлетворение, руки на своей талии почему-то чувствовались до изнеможения правильно. Но Феликса воспитывали совсем по-другому. Даже портные до сих пор пытались держать свои руки на нескольких сантиметрах дальше от омежьего тела, ни одним кончиком своего тела не дотрагиваясь до министерского сына.
Феликс пытался сосредоточиться на танце — на музыке, на шагах, на том, чтобы не наступать партнёру на ноги. Но ладонь альфы везде, куда не положено, сбивала все мысли. И Феликсу на это оставалось лишь тяжело вздыхать и отводить глаза в сторону.
Когда все пары уже стояли в центре, собираясь одним большим кругом, образованным из всех пятьюдесятью парами, партнёр Феликса подхватил его на руки: одна рука под колени, вторая под лопатки.
— Ты! — вскрикнул блондин, инстинктивно обхватывая шею партнёра руками.
— Часть хореографии, — с невинным лицом бросил альфа, удобнее укладывая омегу в своих руках, сжимая свои пальцы на омежьих бёдрах. — И будь потише, ангел. Гости смотрят.
— Не смей меня так называть! И прекрати лапать!
— Не прекращу, — со своей уже привычной нахальной улыбкой произнёс альфа.
Ли ничего не оставалось, кроме как тяжело выдохнуть.
Шатен легко подкинул омегу в своих руках, когда тот сполз чуть в сторону, от чего Феликс взвизгнул — тихо, почти неслышно, но альфа услышал. Его губы растянулись в довольной ухмылке, пока Ли сильнее ухватился за плечо шатена.
— Ты специально это делаешь, чтобы я опозорился? — прошептал блондин, чувствуя, как сердце учащается. Он никогда не испытывал такого. Да и за сегодняшний вечер омега, кажется, прожил все возможные чувства, данные человеку.
— Нет. Чтобы ты запомнил этот вечер, — так же тихо ответил партнёр и, наконец, опустил Феликса на паркет. — А теперь — доверься всем. Сейчас будем пускать тебя по кругу.
Шатен поставил омегу на ноги и, не дав тому одуматься, тут же оттолкнул от себя, от чего омега врезался спиной в чужую грудь. Ли даже не успел извиниться, как его развернули к себе лицом и перехватили одну ладонь
Смена партнёров. Ну да, язык же у нас теперь умеет только отвечать на возражения против лапанья омежьего тела. Зачем теперь вообще говорить и предупреждать Феликса о следующих движениях танца?
Оркестр усилил мелодию. Пары начали перестраиваться: омеги двинулись по часовой стрелке, переходя от одного альфы к другому после пяти оборотов в сто восемьдесят градусов.
Блондин повторял за альфой движения: вперёд, приставка, назад, обход, разворот, ещё четыре раза эту же связку и уже другой ладонью перехватывал нового альфу справа, уходя к нему.
Феликс взглянул на своего первого партнёра. Тот был высокий, светловолосый, с идеальной осанкой и резким запахом одеколона. Он вёл аккуратно, ели соприкасая свою ладонь с омежьей, не прижимал к себе, не дышал в ухо — будто боялся испачкаться о незнакомого омегу.
«Слишком правильный», — подумал Феликс, переходя ко второму партнёру.
Следующий альфа был, мягко говоря, упитанный, ростом с Феликса, с тёмными усами. Ему явно перевалило за пятьдесят. Он держал омегу слишком близко, и омега, чувствовал через перчатку вспотевшую ладонь партнёра.
«Невозможно мерзкий» — делал отчёт в своей голове Феликс, а после, когда он уже отошёл от партнёра к следующему — скривился и чуть отряхнул руку.
Третий альфа, с виду был совсем юн, возможно даже одногодка Феликса. Рыжие кудри, румяные щёки, счастливые глаза. Он смотрел на Феликса с таким восхищением, что тому стало неловко.
Дальше четвертый, пятый, десятый, двадцать третий, тридцать девятый, сорок четвертый — все были не такими, как он. Те альфы его не лапали при любом удобном случае, как постоянный. Те альфы не присваивали себе омегу, прижимая к своему телу вплотную, чего так любил постоянный партнёр Ли. Прикосновения тех альф ощущались чужими, в отличии от... ПАРНЯ, ЧЬЕГО ИМЕНИ ОН ТАК И НЕ ЗНАЕТ!!
«А может, знать его имя и не так обязательно», — подумал Феликс, делая разворот. — «После бала мы разойдёмся. И навряд ли когда-нибудь встретимся снова».
Последний партнёр, Феликсу был уже знаком. Он уже был с тем в паре, когда танцевали в малом кругу. Этот альфа вёл ровно, уверенно, и его руки на теле омеги уже не казались чужими.
«До чего ты докатился, Ли Феликс? Уже двух альф себе присвоил! Не этому тебя матушка учила!», — мысленно корил себя омега, продолжая двигаться.
Он поймал себя на том, что краем глаза посматривает на того — наглого, вульгарного, неправильного. Того, от чьих рук горела спина, а сердце выпрыгивало из груди. Того, кто называл его «ангелом» и пах приятным одеколоном и… домом. Не особняком, а именно домом.
Вскоре, все вернулись к своим «постояльцам».
Рука, которая легла на талию Феликса, была горячей. Пальцы сразу сжались крепче, чем у других. Блондин поднял глаза — и встретился с насмешливым взглядом своего альфы.
— Соскучился? — шепнул парень, увлекая Феликса в поворот.
— Ни капли, — фыркнул омега.
Они кружились уже в идеально отточенных движениях. Щёки Феликса намокли от того, как маска выделяла влагу своей тканью, от чего омега начал жмуриться. Альфа, заметив дискомфорт партнёра, протянул ладонь к лицу блондина и поднял маску вверх, фиксируя на макушке. А потом и вовсе снял, засовывая в карман на жилете омеги, скрытый под нежно-голубым смокингом. Феликс лишь слегка кивнул и преподнял уголки губ, тем самым благодаря альфу.
Снова залетая в свои облака, Феликс не заметил, как его подхватили на руки.
Блондин почувствовав знакомые руки на своей талии и под коленями, резко дёрнулся и перекинул левую руку через плечо парня.
Вечно этот альфа любил так тихо подкрадываться и заставлять сердце Феликса замирать.
— Ты когда-нибудь начнёшь предупреждать меня, когда соберёшься взять на руки?! — возмутился омега, сильнее впиваясь в плечо партнёра
— Боишься? — проигнорировал альфа, неся омегу в своих руках в образовавшуюся первую линию.
— Нет, — от этого альфы Феликс уже многое повидал. И пока тот хорошо внушал омеге доверие.
— Правильно, — шатен чуть сжал пальцы. — Держись за меня крепче.
Шатен держал омегу горизонтально. Но в следующую секунду отпустил одну руку — ту, что поддерживала колени. Феликс взвизгнул, ожидая падения, но альфа усилил хватку на талии одной рукой, прижимая к своему боку, а вторую убрал за спину. Когда скрипка заиграла по струнам, так что начало резать уши — шатен закружил омегу, заставляя ноги того лететь вместе с его собственным вращением вокруг их маленького собственного круга.
— Ты с ума сошёл! — вскрикнул блондин громче ожиданого, крепко ухватившись за шею партнёра одной рукой, а голову спрятал у того в плече. Хватка его была как у зверя — альфа даже успел подумать, что это последняя минута, пока он может дышать.
— Не ори, — парень усмехнулся и продолжил кружиться, но уже быстрее.
Зал ахнул. Этот звук прокатился под сводами дворца, как раскат грома. Аплодисменты взорвались следом — оглушительные, восторженные, они отражались биением в ушах блондина.
Феликс бы кричал громче, вот только сдерживал себя из последних сил. Губы были закушены до боли в надежде удержать рвущийся наружу испуг.
— Долго ещё? — Голос Феликса дрожал, так же как и его руки. Грудь тяжело вздымалась под корсетом, перекрывая почти полностью кислород. А глаза его блистели.
— Три секунды, ангел.
Альфа замер раньше ожидаемого. Его рука, только что кружившая омегу в бешеном темпе, ловко перехватила Феликса под колени, возвращая его в горизонтальное положение. Блондин сразу же обмяк, уронив голову на плечо партнёра. Он тяжело и рвано задышал, чувствуя, как бешено колотится сердце, а мир в глазах расплывается цветными пятнами.
Оркестр заглох. Дирижёр опустил палочку и музыканты поставили инструменты на подставки.
Конец.
Альфа опустил Феликса на пол — медленно, бережно, ожидая, когда тот твёрдо ступит на паркет полной стопой. Ноги омеги подкосились, и он поневоле прижался к чужой груди, скрепляя свои руки на затылке шатена, не в силах стоять самостоятельно.
Пары уже расходились за ширму, торопливо уступая место другим танцорам. Организатор засуетился, не понимающе смотря на двух парней. Администратор махнул рукой в сторону Феликса и его альфы, веля им уйти, так как на сцену должны были ступать уже с торжественной речью и новым танцевальным составом.
Но они не сдвинулись с места. Стояли в центре зала, словно вокруг никого не было.
Гости замерли, наблюдая за единственной оставшейся парой на паркете. Омеги перестали обмахиваться веерами, кавалеры опустили бокалы с шампанским. Несколько сотен глаз были прикованы к ним. Кто-то из гостей осуждающе покачал головой — такая откровенность на балу была дурным тоном. Кто-то, напротив, умилённо улыбался, прижимая платок к губам.
Но никто не вмешивался. Все лишь наблюдали за дальнейшим исходом событий.
Блондин стоял, не в силах пошевелиться, чувствуя, всем телом как сам дрожит и, как пальцы альфы всё ещё лежат на его спине.
— Ты чего, ангел? — партнёр поднял свободную руку и потянулся к щекам омеги, аккуратно стирая с них слёзы большим пальцем. — Чего хныкать-то так?
Его голос был тёплым и нежным — совсем не таким, как раньше. Сейчас он будто показывал свою скрытую сторону.
Омега дрожал в руках шатена, но присутствие того почему-то успокаивало. Феликс, отбросив всю вежливость и принципы, которым его учили долгие годы, прильнул к груди партнёра, вжимаясь в его торс. Он плакал уже не стесняясь — плевать на гостей, плевать на этикет, плевать на всё.
— Ого, — протянул альфа, чувствуя, как омега вцепился в него мёртвой хваткой. — Так ты у нас настоящий тигр, а не ангел. И откуда у такого божества такая хватка?
Юноша усмехнулся и не спеша начал поглаживать дрожащее тело по спине, от лопаток до поясницы и обратно, чувствуя, как плечи расслабляются и перестают то высоко подниматься, то отпускаться обратно.
— Ну правда, ангел. Ты так распереживался из-за танца что-ли? — шатен начал потихоньку перекатываться с одной ноги на другую, тем самым качаясь и укачивая омегу в своих объятиях. — Можешь не переживать. Уже всё прошло. Теперь ты полностью свободен.
Феликс лишь отрицательно поматал головой. Его всхлипы постепенно утихали, но отпускать альфу он даже не думал — пальцы так и вцепились в лацканы, будто боялись, что если разжать их, то этот тот исчезнет навсегда.
— Я не из-за волнения плачу, — выдохнул Феликс куда-то в чужую грудь.
— А из-за чего тогда? — альфа отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть в его лицо.
— Я высоты боюсь, — признался блондин, поднимая на своего партнёра покрасневшие глаза, но слёзы почему-то вновь стали скапливаться на слизных уголках.
— Ох, небесный ты мой, — выдохнул альфа, слегка усмехаясь и наклонился к лицу омеги, перемещая одну руку на подбородок блондина. — Вот и почему ты ничего не говоришь сразу?
— У профессионалов учусь, — неожиданно даже для самого себя ответил Феликс колкостью и преподнял уголки губ.
Ладонь альфы, которая только что успокаивающе гладила его по спине, замерла. Улыбка на лице шатена исчезла. Феликс уже подумал, что перегнул, что эта дерзость разрушит ту хрупкую близость, которая возникла между ними.
Блондин уставился в глаза партнёра, сглотнул и отвёл взгляд в сторону, собираясь извиниться.
Но его тут же притянули обратно. Альфа приблизил своё лицо к лицу омеги, и Феликс удивлённо вытаращился на него. Глаза партнёра скользнули чуть ниже глаз омеги, и тот вновь сглотнуть. Феликс прикрыл глаза, ожидая дальнейших действий.
Долго альфа ждать не заставил.
Лёгким, почти неуловимым движением он накрыл своими губами кончик носа омеги, оставляя за собой влажный след. Феликс лишь поморщился. Светловолососый открывал глаза понемногу, давая альфе шанс передумать и скользнуть губами ещё чуть ниже. Но тот, наоборот, отстранился и прижал голову омеги к своим ключицам, положил на макушку того свой подбородок, а на лице застыла глупая улыбкой.
Из губ шатена вырвался хриплый смешок.
— Ладно, подколол, — выдохнул альфа, отсмеявшись. — Горжусь, ангел.
Но Феликс вновь заметил смену настроения партнёра, а пульс того участился так, что блондин отпрянул от груди шатена, но альфа сильнее притянул Феликса к себе и уткнулся носом в его затылок.
— Отлично пахнешь, — прошептал он, обводя носом омежью железу.
— Что? В смысле?
Феликс быстро отдёрнул альфу от себя и приложил ладонь к своей шее, нащупывая, как край пластыря отклеился. Помог ему кто-то или это из-за вспотевшего тела — Феликс понятия не имел.
Шатен же, не желая упускать такую омегу, схватил запястья того, разводя руки в стороны, чтобы тот не сопротивлялся, и снова припал носом к пахучей железе. Нос альфы неприятно щекотал кожу, от чего Феликс стал дёргаться, пытаясь ускользнуть от носа альфы, но тот будто приклеился и двигался вслед за омежьей шеей.
— Не дёргайся. А то стану кусаться.
— Это угроза?
— Обещание.
Юноша усмехнулся и лишь кончиком языка провёл по коже, словно собирался нанести на него запах омеги. Последний дёрнулся от действий альфы, а из его рта вышел еле слышный стон. Но теперь он не собирался отстраняться. Наоборот, подставил шею под чужой язык, требуя продолжение.
У альфы будто мозги встали на место, вспоминая, что они не одни. Он быстро отпрянул от омеги и обвёл взглядом балконы, задерживаясь на одном из них. На его лице вновь расплыла улыбка. Он помолчал секунду, потом наклонился к лицу блондина и добавил, чтобы услышал только Феликс:
— Жду тебя в галерее. Угощаю.
И, прежде чем блондин успел ответить, альфа развернулся и исчез в толпе.
А Феликс стоял посреди зала, сжимая в руке маску, чувствуя на талии чужое тепло, которое никак не желало остывать. Где-то за колонной балкона матушка кричала, чтобы омега стоял на месте, пока она не доберётся до сына.
Но блондин смотрел в ту сторону, где исчез альфа. И направился за ним, откидывая маску в сторону.
наслаждения невоспитанности своего партнёра.
Хёнджин поставил свой бокал на стол, не торопясь с ответом. Он смотрел на блондина в упор. Хван закусил щеку изнутри и поднял взгляд на омегу.
— А ты как думаешь? — спросил он тихо.
— Я поэтому и спрашиваю, что не знаю, какие строить догадки, — голос Феликса дрогнул, но он не отступил. Шампанское придало ему смелости, которой в обычной жизни у него не было. — Отвечай. Ты что, насмехался надо мной? Проверял, до каких пределов можно дойти с глупым омегой, который не знает бальных правил?
— Нет, — Хёнджин шагнул ближе, сокращая расстояние между ними до одного шага. Теперь их разделяло не больше вытянутой руки. — Не насмехался. И не испытывал.
— Тогда что?
Альфа помолчал секунду. В галерее вновь разнёсся гул из зала, отбиваясь эхом в ушах, но здесь, в этом маленьком уголке, он казался далёким, почти нереальным. Потом шатен медленно произнёс:
— Ты запал мне в сердце.
Феликс замер. Он будто попал в другой мир. Такая откровенность альфы его вновь привела в смятение.
— Что?
— Понравился ты мне, говорю, — голос Хёнджина дрогнул, но он не отвёл взгляда. — Сильно. Так, что я теперь жизни без тебя не мыслю. С первого взгляда. Как только ты вошёл в гримёрку. Я даже имени твоего не знал, а уже… — он запнулся, подбирая слово, — не мог оторвать глаз.
Феликс открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Он сжал пальцы в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони — единственный способ убедиться, что он не спит, что этот разговор происходит наяву, а не в его пьяном воображении.
— Ты нарочно, — прошептал он наконец.
— Нарочно, — согласился альфа без тени сомнения. — Потому что хотел, чтобы ты меня приметил. Не как сотоварища по танцу. А как… — он снова запнулся, будто боялся произнести следующее слово, но всё же выдохнул: — как спутника жизни.
Блондин сглотнул. В горле пересохло. Шампанское ударило в голову, и мысли путались, перескакивали с одной на другую, не давая сосредоточиться. Он пытался найти в этих словах подвох, ложь, попытку обольщения — но не находил.
— Но не таким же способом! — вырвалось у него.
— Прости…
— Нет. Это неправильно, — сказал омега тихо, но уже без прежней уверенности. — Мы ведь даже не знакомы.
— Я уже представился, — усмехнулся Хёнджин, но усмешка вышла печальной — уголки губ дрогнули, но глаз он не отвёл. — Хван Хёнджин. Сын чосонского извозчика, который уже пять лет обитает в Вене. Не аристократ. Не министр. Просто альфа который с тобой сегодня танцевал..
— Этого недостаточно, — прошептал Феликс.
— Знаю. Но достаточно, чтобы… — он замолчал, глядя прямо в глаза омеге, — чтобы ты дал мне шанс?
Они стояли друг напротив друга — слишком близко для незнакомцев, слишком далеко для тех, кто только что кружился в вальсе, чьи сердца бились в унисон.
Хёнджин поднял руку и осторожно коснулся пальцами щеки Феликса. Кожа была горячей — то ли от шампанского, то ли от смущения, то ли от того, что он сам не понимал. Феликс вздрогнул от прикосновения, но не отступил. Не мог.
— Ты дрожишь, — заметил альфа.
— Это от холода.
— Врёшь.
— Может быть.
Они замерли. Глаза в глаза. Расстояние между ними исчезало — сантиметр за сантиметром, удар сердца за ударом. Хёнджин медленно наклонился — так медленно, что Феликс мог бы отстраниться, мог бы отвести взгляд, мог бы сказать «нет». Он не сделал ни того, ни другого, ни третьего. Только прикрыл глаза, чувствуя, как с каждой секундой чужое дыхание касается его губ — горячее, слегка отдающее шампанским.
Может, Ли и не знал этого альфу. Может, не знал достаточно хорошо, чтобы принимать его чувства. Может, не знал самого себя — не знал, что любовь с первого взгляда существует, не знал, что так хочется ощутить вкус чужих губ на своих. Но в этот момент, стоя под тусклым светом газовых рожков, в тихой галерее, полной запаха воска и цветов, он понял, что ему всё равно.
— Феликс, — протянул альфа, останавливаясь в нескольких миллиметрах от губ блондина.
— Да…
— Я…
— Ли Феликс!
Феликс отдёрнулся от альфы, широко раскрыв глаза. Сердце, только что бившееся ровно и спокойно, снова рухнуло в пятки и заколотилось с бешеной скоростью. В проёме галереи, раздвинув бархатную портьеру, стояла госпожа Ли — грозная, словно дракон, пробудившийся от долгой спячки.
Она поспешила к сыну, проскальзывая сквозь внезапно образовавшуюся толпу гостей, которые не собирались расступаться перед ней. Омега почувствовал, как его запястье сжали и альфа потащил его к другому выходу из галереи.
— Бежим, — шепнул Хёнджин, не оборачиваясь.
— Что? — Феликс едва успел опомниться, как его ноги уже неслись вслед за шатеном. Туфли скользили по гладкому паркету, сердце колотилось где-то в горле. — Постой! Нельзя же так!
— Нельзя рушить наш союз, — Хёнджин обернулся на секунду, и в его глазах горел тот самый огонь, который Феликс видел во время танца. — А это лишь побег.
— Что? Какой союз?
— Не мельтеши! За мной давай!
Они выскочили в коридор, ведущий обратно в бальный зал. Сзади раздавался голос матушки, настигающий их, как аркан:
— Феликс, немедленно остановись! Ах ты ж дрянной мальчишка! — её голос срывался на визг, чего с ней никогда не случалось. Гости оглядывались, провожая их взглядами.
Но они не остановились.
Хёнджин тащил Феликса через толпу гостей, лавируя между парами, обходя официантов с подносами, не обращая внимания на возмущённые возгласы и косые взгляды. Феликс еле поспевал, спотыкаясь о собственные ноги, не понимая, куда они бегут и зачем. Его ладонь горела в руке альфы, и эта боль была единственной ниточкой, связывающей его с реальностью.
— Куда мы? — крикнул Ли, перекрывая шум оркестра.
— На второй этаж! Давай живее! — ответил Хёнджин, не оборачиваясь.
Они нырнули в самую гущу танцующих — туда, где вихрь из платьев и смокингов скрывал их от чужих глаз. Альфа не отпускал его запястье, прокладывая путь локтями. Кто-то возмущённо охнул, когда Хёнджин толкнул его плечом, кто-то обернулся, но ему было всё равно.
— Сюда! — выдохнул он, сворачивая за колонну.
Они вбежали на лестницу, скрытую от всех широкой стеной. Здесь было темно — только слабые блики от люстр падали на каменные ступени. Феликс споткнулся на первой же ступеньке, но Хёнджин подхватил его за талию, не давая упасть.
— Осторожнее, — выдохнул альфа, прижимая омегу к себе. — Не шуми.
Они замерли на мгновение, прислушиваясь. Снизу доносился приглушённый гул бала, голоса, музыка — и среди всего этого шума отчётливо пробивался знакомый голос Джиюн.
— Феликс! Я всё равно сыщу тебя! Не позорь семью!
Хёнджин тут же опомнился и потянул омегу за собой. Они поднимались по ступеням быстро, но почти бесшумно. Сердце блондина колотилось так сильно, что, казалось, его стук слышен на весь дворец. Он никогда не перечил своей матушке, а тут сбегает с почти незнакомым человеком от неё же.
На втором этаже было тихо. Здесь, вдали от бального зала, царил полумрак, а людей практически не было. Эта часть дворца считалась «vip», и простолюдинам вход сюда был категорически запрещён. Коридор тянулся в обе стороны, уходя в темноту, и казался бесконечным. Свет на второй этаж пробивался лишь через высокие стрельчатые окна и от основного освещения центрального зала.
— Сюда, — шепнул Хёнджин, сворачивая направо.
Он толкнул первую попавшуюся дверь. та подалась с едва слышным скрипом, и они ввалились внутрь. Комната оказалась небольшой, с высокими окнами, выходящими на улицу. Свет сюда почти не проникал — только жёлтые блики уличных фонарей пробивались сквозь неплотно задёрнутые шторы, рисуя на паркете золотистые полосы, похожие на дорожки из лунного света. В остальном — ни свечей, ни ламп. Только темнота и смутные силуэты мебели.
Хёнджин сразу же толкнул омегу за угол за дверью. Альфа прижал Феликса к стене спиной к обоям, а сам встал напротив, лицом к блондину. Одной рукой он прикрыл Феликсу рот, а вторую положил на талию, прижимаясь к юноше так, что они оказались вплотную.
— Тш-ш-ш, — прошептал Хёнджин и прижался своим лбом ко лбу омеги.
Феликс поднял глаза на альфу, видя, как тот плотно прикрыл веки и будто прислушивался. В этом тесном углу, в темноте, прижатый к чужому телу, он чувствовал каждое движение альфы — как поднимается и опускается его грудь, как бьётся сердце, как большой палец на его губах ощупывают его собственные, словно те были антистрессом для шатена. От ощущения последнего, омега то ли просычал, то ли простонал. Звук вышел очень глухим, но Хёнджин всё равно его услышал.
В коридоре послышались шаги. И с каждой секундой они приближались. Голос женщины по всему этажу разносился словно колокольный звон. Феликс зажмурился, мысленно пытаясь стать меньше, вжаться в стену, раствориться в ней, от чего почувствовал лёгкую улыбку на лице напротив — вот только Феликсу сейчас было точно не до смеха.
— Феликс! — голос матушки раздался совсем рядом. Она ходила из комнаты в комнату, обхаживая каждую дверь и выкрикивая имя сына, но тот никак не отзывался.
Хёнджин сильнее сжал руку на талии омеги, приказывая молчать, словно боялся, что этот воспитанный ангел всё же подчинится приказам матушки. Феликс вцепился в ладонь на своих губах, чтобы точно не издать ни звука. Пальцы его дрожали, сердце бешено стучало, а глаза широко распахнулись в темноте. Он боялся того, что его найдут, боялся последствий, боялся наказания, которое придумает матушка, но больше всего боялся, что никогда больше не увидит этого альфу.
Дверь приоткрылась.
Феликс повернул голову вправо, разглядывая через щель, как госпожа Ли стояла на пороге и всматривалась в темноту. Её силуэт вырисовывался на фоне освещённого коридора, в отличии от угла где стоял её сын. Джиюн будто сканировала комнату на наличие жизни, но слышала лишь тихий шелест листвы за окном да отдалённые звуки бала.
— Феликс? — позвала она осторожно. Не так как раньше — не кричала на весь этаж. В её голосе не было грубости. Она словно боялась чего-то. Хотя Феликсу всегда казалось, что эта женщина ничего не боиться.
Хёнджин вдохнул полной грудью, чувствуя, как омега под его ладонью напрягся, но не шелохнулся. Дверная створка прикрывала их, служа щитом. Если не заходить в комнату, не обходить её, не заглядывать за дверь — их не обнаружат.
Госпожа Ли сделала шаг вперёд. Её тень скользнула по полу, а Феликс прижался к углу сильнее.
— Я знаю, что ты здесь, — произнесла она, и в голосе её слышалась угроза. — Выходи сейчас же. Не заставляй меня обыскивать каждую комнату.
Феликс закусил губу — так сильно, что почувствовал привкус крови на языке. Хёнджин чуть отодвинул ладонь, давая ему возможность дышать свободнее, но не убирая её на совсем. Он наблюдал, как на лице омеги проступает страх, как тот сильнее прижимает его руку к собственному рту, как тот одними глазами молился Богу. Всё это вызывало у Хвана улыбку.
Джиюн постояла ещё несколько долгих секунд, всматриваясь в темноту. Потом, не найдя никого, развернулась и вышла, прикрывая за собой дверь. Шаги удалялись. Голос становился тише, пока не затих совсем в конце коридора.
Хёнджин не отпускал Феликса ещё минуту, прислушиваясь. Убедившись, что женщина направилась в противоположную сторону, он осторожно убрал руку со рта омеги.
— Ушла, — прошептал альфа, оступаясь чуть назад, чтоб дать Феликсу места.
Омега выдохнул — так громко, что, казалось, выпустил из груди весь воздух, который копил последние минуты. Хёнджин шагнул к двери и запер её на щеколду. Убедившись, что та надёжно зафиксирована, он двинулся по комнате, осматривая её в свете ночных огней.
В дальнем углу у окна стояла двухместная кровать с резным деревянным изголовьем. Рядом — тумбочка, на которой стояла ваза с свежими цветами. У стены рядом с дверью — каменный незажжённый камин. Хёнджин, закончив осмотр, направился к кровати и присел на её край, проверяя пружинистость матраса.
— Зачем ты запер? — Феликс так и остался стоять в углу, боясь, что матушка может вернуться.
— Она всё равно не вернётся. — альфа будто прочитал его мысли. Он снял свой пиджак и кинул на другую сторону кровати к стене. — Иди ко мне. — похлопал по матрасу рядом с собой Хёнджин, получая в ответ лишь отрицательный моток головой.
Теперь, в этой запертой комнате, в полумраке, отгороженные от всего мира, они остались совсем одни. Феликс поднял на альфу глаза — в них всё ещё был страх, но уже не тот, леденящий душу. Теперь в них светилось что-то другое. Любопытство. Волнение. И что-то ещё, чему он не знал названия.
Прошло десять минут тишины и никто так не сдвинулся с места. Даже их взгляды — глаза Хёнджина были направлены в точности на омегу, пока взгляд того был уставлен в пол к себе под ноги.
— Ты так и будешь там стоять, ангел? — поинтересовался шатен и вновь поманил омегу, но хлопая уже по своим коленям. Феликс смерил альфу строгим взглядом, а когда поймал взгляд того, то вновь отвёл глаза в сторону.
— Ты хотел что-то сказать, — проигнорировал его блондин. Он опустил голову, а пальцы снова начали перебирать края костюма, теребя ткань. — Тогда, в галерее. Перед тем как матушка…
Омега не знал, как закончить. Альфа был прав, когда говорил, что он испытал слишком много эмоций за один день. Новых эмоций. Которые ему не свойственны, которые пугали и притягивали одновременно. Хёнджин смотрел на блондина не отрываясь. В полумраке его глаза казались чёрными.
— Да, — альфа поднялся с кровати, поправляя свой костюм — обычная привычка, ну или же желание показать омеге, что он следит за своим внешним видом. — Правда я не помню, как излагал тогда мысли в своей голове так, что начну с самого начала.
Хёнджин шагнул к омеге и тот поднял на него голову, теперь всем телом вжимаясь в стену. Ладонь шатена легла на щёку Феликса, пальцы скользнули по скуле, по виску, зарылись в растрепанных золотистых волосах. Те показались альфе такими мягкими, что, ему казалось, будто держал в руках облако.
— …Я полюбил тебя, — произнёс альфа совсем тихо, что придало его словам некой интимности. Феликс перестал дышать. Он смотрел на шатена напротив, пока тот старательно отводил взгляд и поправлял уже омежий смокинг. — Сейчас, стоя перед тобой, я осознал, что мои чувства искренни. И я прошу тебя принять их. Я понимаю, что для тебя всё это ново, и прошу прощения за свои некультурные знаки внимания. Я не хотел бы, чтобы ты думал обо мне дурно или строил ложные предположения. Чтобы ты знал — ты первый, перед кем я прошу прощения, ангел. За этот день ты стал мне дороже всех на свете, и мне бы не хотелось, чтобы ты запомнил меня как наглого и невоспитанного альфу. Просто… — Хёнджин сделал паузу, подбирая слова, и голос его стал тише, почти шёпотом, — просто ты первый, кто понравился мне всем — и душой, и телом, и своим ангельским личиком, и тем, как ты смотришь на мир, даже не зная его. Как ты не прогонял меня, не отталкивал, а лишь делал замечания. Ты вообще первый человек к которому я испытываю подобное, но мне бы не хотелось прекращать чувствовать к тебе такое. Мне… нравится тебя любить...
Феликс замер. Сердце его остановилось на мгновение — ему показалось, что время перестало течь, что весь мир замер вокруг, ожидая его ответа. Омега потупил взглядом куда-то за окном и чуть прикусывая губу.
— Но… как? — прошептал он, и голос его сорвался. — Мы же знакомы всего несколько часов.
— Оказывается, мне и этого хватило, чтобы понять, что для меня ты значишь намного большие, — Хёнджин поднял взгляд на омегу, и в глазах его горело что-то тёплое, необъяснимое.
Они стояли друг напротив друга в полумраке комнаты, слыша только своё дыхание и стук сердец, которые, казалось, бились в унисон. Феликс поднял на альфу глаза — в них мелькало смятение и растерянность. Что-то тёплое и огромное поднималось внутри, распирало грудь, и он не знал, как с этим справиться.
— Господин Хван…
— Почему так официально? — перебил Хёнджин, грустно усмехаясь. — Можешь называть меня просто по имени.
Феликс сглотнул и снова отвел взгляд. Этот альфа до невозможности смущал его лишь одним своим присутствием.
— Хёнджин… я… я не знаю, что ответить. Я никогда… у меня никогда не было… и…
Он запнулся, не находя слов. Всё, чему его учили — этикет, сдержанность, осторожность — всё это рассыпалось прахом перед этим альфой, который смотрел на него так, будто он был самым драгоценным сокровищем на земле. Рядом с ним он забывал весь свой разнообразный словарный запас.
— Тебе не обязательно отвечать сейчас, — мягко сказал Хёнджин, не торопясь, поглаживая блондина по голове. — Я умею ждать. Но если ты позволишь… — он сделал паузу, и его взгляд опустился ниже, — я хотел бы спросить твоего дозволения.
— Что?
Хёнджин провёл большим пальцем по щеке Феликса, останавливаясь у уголка губ.
— Я весь вечер сдерживал себя, чтобы не поцеловать тебя. Я понимаю, что это дерзко. Что мы едва знакомы. Что твоя матушка… Что ты не должен. Но я всё равно спрашиваю. Позволишь ли ты мне, ангел, сделать самое грешное в своей жизни и присвоить твои губы себе?
Феликс смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова. Его сердце билось где-то в горле, щёки горели, ладони в перчатках взмокли. Он знал, что должен отказать. Что это неприлично. Что матушка будет в ярости. Что об этом никто не должен узнать.
Но когда он открыл рот, чтобы ответить, с его губ сорвалось совсем другое:
— Да…
Голос его был едва слышен — тише шёпота, тише вздоха. Но Хёнджин услышал.
Альфа не стал медлить. Он медленно наклонился и прикоснулся своими губами к губам омеги. Феликс резко вздрогнул, но, вспомнив, что ему не грозит опасность, тут же расслабился.
Ощущения были странными и незнакомыми.
Блондин стоял неподвижно, не зная, что делать. Руки висели вдоль тела, пальцы сжимали ткань брюк. Сердце билось так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.
Хёнджин не настаивал. Он не углублял поцелуй, не требовал большего — просто медленно втягивал своими губами чужие, давая Феликсу время привыкнуть. Понять, что это не больно, не страшно, не грешно.
Альфа дал омеге возможность передумать, прекращая двигаться, но всё ещё держа в своих губах верхную губу светловолосого. Омега же наоборот расслабился и попытался повторять движения за альфой. Получив неуверенное шевеление губ на своих, Хёнджин широко улыбнулся и сомкнул руки за спиной омеги, притягивая к себе.
— Не спеши и повторяй за мной, — тихо произнёс он, отстраняясь от губ блондина, чтобы после прильнуть к ним с той же нежностью, что и в первый раз.
Феликс почувствовал, как нижнюю губу осторожно захватили чужие. Он выдохнул так, что звук получился похожим на тихий, сдавленный стон. Омега и подумать не мог, что процесс такого может приносить удовольствие по всему телу. Он почти не двигал своими губами, пока его нижняя губа уже пульсировала от чужого ритма.
Блондин не узнавал себя. Тело двигалось само. Он медленно поднял руки и сомкнул их на затылке Хёнджина, притягивая альфу ближе. Феликс не успевал даже за таким медленным темпом, только чувствовал, как тает под теплом чужих губ. Ноги начали понемногу дрожать, и он вцепился в альфу сильнее, ища опору.
Хёнджин поймал этот жест, и сердце его забилось быстрее. Он не торопил события, не пытался украсть больше, чем ему позволяли. Он просто целовал Феликса — медленно, боясь ненароком осквернить его своим прикосновением.
Время потеряло счёт. Минуты тянулись одна за другой, растворяясь в темноте комнаты, в шелесте штор, в тихом дыхании, которое становилось всё более частым, всё более сбивчивым. Их поцелуй не длился долго. От не опытности, омега отстранялся каждые пятнадцать секунд, откидывая голову назад и, приводя дыхание в норму. А после снова лез к чужим губам. Феликс перестал думать. Он только чувствовал — губы, тепло, руки на своей талии, и этот странный, пьянящий вкус, которого он никогда не пробовал и который уже знал, что никогда не забудет.
Они целовались долго. Так долго, что мир за окном перестал существовать, а бальный зал внизу — со всей своей музыкой, светом и людьми — казался далёким сном, который вот-вот растает с первыми лучами рассвета.
Феликс, почувствовав, что альфа сбавил темп, расстроенно выдохнул, показывая свои возражения, на что получил лишь тихую усмешку.
Губы Хёнджина отстранились от омежьих губ, но он не ушёл — только чуть сдвинул голову, утыкаясь носом куда-то в шею омеги. Он вдохнул — глубоко, жадно, всем нутром, отчего Феликс откинул голову, несильно ударяясь затылком об стену.
Цветущая вишня.
Учуяв свой собственный запах, Феликс удивлённо скосил взгляд на своё плечо — дальше голова не поворачивалась, но и этого хватило, чтобы заметить отклеившийся край пластыря. Омега уже хотел занести руку к шее, чтобы снова скрыть запах, но Хёнджин оказался быстрее. Он отодрал ткань полностью, откинул её в даль комнатки и припал к железе носом. Он обвёл её медленно, почти невесомо, вдыхая аромат, от которого у него самого подкашивались колени. Хотя сам по себе запах цветущей вишни и был слабым, но тот, что носил Феликс, казался Хёнджину невероятно сильным.
Омега резко откинул голову, ударяясь затылком о стену. Глаза его закатились, губы приоткрылись, и из груди вырвался тихий, сдавленный звук — не то стон, не то всхлип. Он чувствовал каждое движение носа альфы на своей шее, каждое дыхание, и от этого по всему телу пробегали мурашки.
— Хёнджин… — не в силах сдерживать стон, омега заголосил на всю комнату.
Альфа не ответил. Он снова поднял голову и вновь припал к губам омеги. Требовательнее, смелее, почти жадно. Руки его сжались на талии Феликса, прижимая к стене, перекрывая всякую возможность отступить. Но Феликс и не думал отступать. Наоборот, он поймал темп и, на удивление, отвечал очень даже уверенно. Омега плавился в этих поцелуях, как воск под пламенем свечи, теряя всё, чему его учили.
Поцелуй становился глубже. Хёнджин чувствовал, как тело Феликса под его руками слабеет, как омега перестаёт держаться сам и полностью отдаётся в его власть. И когда шатен ощутил, что ноги Феликса вот-вот подкосятся и утянут обоих вниз, он подхватил Феликса под бёдра, усаживая омегу на своих руках. А потом прижал блондина спиной к стене.
Феликс вскрикнул от неожиданности и обвёл торс шатена своими бёдрами, заставляя Хёнджина вжать его сильнее в стену и встать вплотную. Руки омеги всё ещё были на затылке альфы, а губы — на чужих. Он не отпускал. Не хотел отпускать.
Хёнджин поймал его губы снова — теперь уже снизу вверх, тянясь, вжимая в стену, чувствуя, как омега инстинктивно обхватывает его торс ногами, чтобы не упасть. Бёдра сомкнулись на его боках, и он ощутил тепло, которое немедленно отозвалось где-то глубоко внутри — животным, с трудом сдерживаемым желанием.
Ноги Феликса дрожали, сжимаясь то сильнее, то слабее, пальцы вцепились в смокинг альфы так, что, казалось, вот-вот порвут ткань. Омега не знал, что делает. Не знал, правильно это или нет. Его этому не научили.Он только чувствовал — чужое тело, прижавшее его к стене, чужие губы, жадно и до боли приятно, целующие его.
Хёнджин оторвался от омежьих губ, тяжело дыша. Казалось, воздух в комнате стал густым, вязким, его не хватало. Альфа прижался своим лбом к ложбинке на ключицах омеги. Он стоял так несколько секунд, пытаясь отдышаться, пытаясь взять себя в руки, пытаясь не сорваться.
— Ты как? — спросил Хёнджин, не поднимая головы. Голос его сел, стал ниже, хриплее, придавая ему некую сексуальность.
Феликс не мог говорить. Язык будто прилип к нёбу. Он только смотрел куда-то в потолок, чувствуя, как ноги всё ещё обхватывают чужой торс, как сердце колотится где-то в горле, как всё тело горит в огне, которого он никогда не ощущал. Каждое нервное окончание трепетало, каждое прикосновение отзывалось мурашками.
— Нравится, — прошептал омега, откидывая голову, — Очень нравится.
Альфа тепло усмехнулся.
Хёнджин вновь припал носом к омежьей железе — туда, где под тонкой кожей скрывался тот самый сводящий с ума запах. Он зарылся в неё лицом, вдыхая сладкий, пьянящий аромат цветущей вишни, от которого у самого голова шла кругом. Ноздри его раздувались, пальцы на талии Феликса сжались сильнее.
— Как же ты дурманишь меня своим запахом, ангел, — прошептал Хёнджин куда-то в кожу Феликса, не поднимая головы. — Помнишь, что я тебе говорил в зале?
— Про что именно? — Голос Феликса сел, стал почти неузнаваемым — низким, с хрипотцой, которой он сам в себе никогда не слышал. Словно кто-то чужой говорил его устами.
— Про твой потрясающий феромон. — Хёнджин чуть приподнял голову, и его дыхание коснулось открытой кожи. — Я ведь и правда сейчас начну кусаться.
В его голосе слышалась усмешка, но в ней не было ни капли шутки. Это было предупреждение. Или обещание.
Он начал медленно обводить носом омежью железу — по кругу, изучая, запоминая, вдыхая. А потом кончик его носа коснулся того самого места, где под кожей пульсировал источник запаха. Альфа чуть приоткрыл губы. Язык скользнул по железе — влажный, горячий, почти неуловимый, но Феликс почувствовал это всем телом.
В этот момент он и понял окончательно: эта игра перешла все границы.
— Нет-нет-нет! — затороторил омега.
Блондин резко схватил голову альфы двумя руками и отстранил её от своей шеи. Светловолосый держал Хёнджина на расстоянии вытянутых рук, не давая приблизиться. Ладони его дрожали, но хватка была сильной. В глазах Феликса стоял явный испуг и шок. Глаза стали словно пятирублёвые монеты, а дыхание сбитым.
Блондин был наслышан о метках — об этом рассказывали вполголоса в омежьей половине дома, шептались служанки, обмолвливались даже учителя этикета. Метка — это знак неприкосновенности для других альф, печать, которая говорит всему миру: «этот омега занят». Но она же требовала немалых жертв. Клетки, вены, нервы — всё, что проходило через омежью железу, всё, что делало её такой чувствительной. Укус в это место — не просто боль. Это вторжение в самую суть омежьей природы. Это связь, которую не разорвать простым желанием.
Феликс не был готов к такому. Не сегодня. Не после этого дня. Не после следующих.
Хёнджин смотрел на него в упор — и вдруг широко улыбнулся.
— Шучу, — усмехнулся альфа, целую ребро правой ладони омеги. — Не буду. Пока.
Он наклонился и поцеловал Феликса в кончик курносого носа — легко, почти невесомо, словно испуганного зверька. Омега выдохнул сквозь сжатые зубы. На его лице появилась печаль — не та, что от боли или обиды, а та, что рождается, когда сам не понимаешь, чего хочешь. Всего мгновение назад он был категорически против любых пятен на своей шее, боялся их как огня, а сейчас ему казалось, что он готов отдать больше, чем когда-либо мог себе представить. Лишь бы хоть одно пятнышко украшало его бледную шею. Он уже и сам не знал, чего ждать от собственного тела — оно вдруг стало чужим, непослушным, полным тянущих, жарких желаний, о которых он раньше даже не думал.
— Не смотри на меня так, ангел, — альфа поднял руку и погладил блондина по щеке, большим пальцем проводя по скуле. — Я же сказал: пока.
Следующий поцелуй был мягче, будто успокаивал. Хёнджин целовал Феликса медленно, почти лениво, не торопясь, не настаивая. Омега таял под этим поцелуем, как снег под весенним солнцем, и сам не заметил, как его пальцы разжались, как напряжённые мышцы плеч расслабились, как тело перестало сопротивляться чужой воле.
Альфа одним движением подкинул омегу под бёдра, усаживая на своих руках выше. Феликс коротко вскрикнул, но тут же сильнее обхватил ногами чужой торс, боясь соскользнуть. Омега впился пальцами в плечи шатена. Стыд смешался с каким-то диким, первобытным желанием. Он никогда не думал, что его тело может вот так, само, без приказа, реагировать на чужое прикосновение.
Шатен пронёс Феликса через комнату и аккуратно опустил на кровать. Ноги омеги так и обхватывали бока Хёнджина, но от лежачего положения сомкнуть стопы за спиной альфы оказалось труднее. Матрас прогнулся под тяжестью двух тел, пружины жалобно скрипнули. Хёнджин навис сверху, опираясь на локти, чтобы не упасть на хрупкое тело, и замер.
— Нравится? — спросил он, заглядывая в глаза напротив. В них альфа не увидел ни капли страха или отвращения — лишь расслабленные закатившиеся глаза и приоткрытый от сбитого дыхания рот.
— Ещё не знаю, — ответил Феликс, чувствуя, как щёки заливаются густым румянцем, а кончики ушей горят огнём.
Матушка была бы в ярости, если бы узнала, что происходит в этих стенах. Феликс и подумать не мог, что альфа может настолько его «опошлить» — сделать реальными те смутные, стыдливые желания, которые он даже сам себе боялся признавать. Он и подумать не мог, что чувствовать чужие губы на себе настолько приятно. Омега сам не заметил, как задняя сторона штанов стала влажной, создавая неприятные ощущения.
— Сейчас узнаешь, — усмехнулся Хёнджин.
Он наклонился и поцеловал омежьи губы — требовательно и глубоко, уже не сдерживаясь, но и не переходя ту грань, за которой Феликс мог бы испугаться. Омега отвечал робко и неумело. Губы дрожали и путались, но с каждым мгновением всё смелее. Пальцы Ли зарылись в волосы альфы, притягивая ближе, вжимаясь в чужой рот так, словно боялись, что это мгновение прервётся. Ткань костюма неприятно скомкалась между телом и матрасом, отчего Феликс начал ёрзать по кровати, пытаясь выпрямить складку, но альфа между его ног, только сильнее прижал его бёдра к постели, не давая отвлечься.
Они целовались, пока воздух не начал кончаться. Феликс отстранился первым, тяжело дыша, давая обоим перевести дыхание.
— Ты невероятен, мой ангел, — прошептал альфа, проводя губами по щеке Феликса.
Шатен вновь прильнул к телу омеги. Он целовал его скулы, уголки глаз, кончик носа, подбородок — везде, куда мог дотянуться, не торопясь, словно изучал карту. Феликс прикрыл глаза и выдохнул. Он не знал, что целоваться можно вот так — не только в губы, но и в закрытые веки, и в ямочку между нижней губой и подбородком, и в то место за ухом, от которого по всему телу бегут мурашки, заставляя его выгибаться всем телом.
Потом губы Хёнджина скользнули ниже. Он принялся выцеловывать Феликсу шею — медленно, задерживаясь на каждом сантиметре кожи. От таких прикосновений омега прогнулся в спине, вытягиваясь, но губы альфы даже не думали отстраняться. Наоборот, они следовали за каждым движением. Феликс чувствовал каждое прикосновение, каждое движение чужих губ, и от этого по спине пробегали целые волны мурашек, скатываясь куда-то вниз живота, заставляя его дышать чаще и тяжелее.
— Можно? — спросил альфа, замирая у ворота сорочки.
— Да, — голос Феликса сорвался на шёпот, почти беззвучный. — Только… не кусайся.
— Не буду, — усмехнулся Хёнджин и принялся медленно расстёгивать верхнюю пуговицу узорчатой сорочки.
Ткань поддавалась с тихим шелестом. Одна пуговица, вторая, третья — дальше была сплошная. Феликс выгнулся, помогая приспустить ткань, пряча её под лацканами пиджака. Открылись половины ключиц — тонкие, хрупкие, невероятно манящие в тусклом свете уличных фонарей. Хёнджин замер, рассматривая их с таким восхищением, будто перед ним было произведение искусства.
Шатен наклонился и припал губами к правой стороне ключицы — нежно, почти невесомо, но и этого хватило, чтобы влага внизу живота стала ещё ощутимее. Феликс выгнулся в спине настолько, насколько ему позволяли чужие ладони на своём теле. Он закусил губу, чтобы не издать ни звука, но когда язык Хёнджина провёл по косточке — ровно, точно, не съезжая в сторону — омега не сдержался. Он длительно простонал, выгнулся, цепляясь ногтями в чужие плечи, пока всё тело мгновенно покрылось мурашками.
— Хёнджи-и-ин…
— Тш-ш-ш, — прошептал альфа, поднимая голову и целуя омегу в щёку. — Не забывай, что мы не одни в здании.
Хёнджин полностью вытащил ткань сорочки из брюк омеги, высвобождая её из-под жилета, и на секунду задержал ладони под тканью на боках Феликса, ложась поверх корсета. Ли длительно промычал, закатывая глаза от долгожданного контакта рук альфы на своей почти голой коже. Хван усмехнулся с реакции омеги, и поднял ткань до шеи, чтобы полностью открыть ключицы, но не снимать сорочку полностью.
Феликс чуть привстал, засунул сзади руку между сорочкой и пиджаком, подцепил ткань и поднял её выше. А после вытянул руки по обе стороны от своей головы, сгибая их в локтях, удобнее фиксируя сорочку на своих предплечьях. Пиджак из не слишком плотной ткани мешал, но снимать его приказа ещё не давали. А собственная голова вовсе не соображала, решаясь повиноваться лишь приказам альфы.
Открылась грудь — бледная, с редкими веснушками, но от этого не менее желанная. Хёнджин провёл по ней губами, чувствуя, как быстро бьётся чужое сердце под тонкой кожей, и как сверху доносятся глухие стоны и вздохи. Альфа, словно голодный зверь, припал к ореолу правой половины груди, обводя его языком и, всасывая ртом. Омега сразу же прогнулся в спине так, что смог бы согнуться пополам. Феликс почувствовал, как ноги сами разъезжаются в стороны, а хватка бёдер на чужом торсе слабеет. Тело действовало само, без приказа, без разрешения — и это пугало его больше всего. Он терял контроль над собой. И почему-то ему это нравилось.
— Нравится?
— Да, — выдохнул омега, запрокидывая голову и подставляя шею. — Очень.
Шатен усмехнулся и, всё ещё целуя, медленно подобрался к пуговицам жилета. Две большие пуговицы поддались с неуловимой лёгкостью, разбегаясь по сторонам и, ложась на кровать.
— Привстань, — скомандовал альфа, отстраняясь от губ блондина и выпрямляясь, оставаясь стоять на коленях.
Феликс повиновался. Переходя в полулежачую позу, он облокотился на локти позади себя. Хёнджин вновь навис над омегой, но когда тот согнул локти, чуть ли не ложась на них, ухмыльнулся и схватился руками за лацканы пиджака омеги.
Поймав губы блондина, альфа приспустил пиджак того и слегка стукнул по рукам Феликса, немым приказом говоря высунуть руки из рукавов. Омега послушался. Откинув ткань на пол, Хёнджин легонько толкнул блондина в грудь, укладывая обратно на кровать.
За всё это время омега ни разу не протестовал против того, что творит с ним альфа. Наоборот, он молча повиновался всему, ни на секунду не отводя взгляда от шатена и только прикусывая нижнюю губу.
— Ты хочешь остановиться? — спросил Хёнджин, разрывая поцелуй и оглаживая плечи Феликса.
— Нет, — ответил омега, не колеблясь ни секунды. — Не хочу
В его голосе не было сомнения. Был только жар, было только это новое, пугающее, манящее чувство, которое переполняло его до краёв, не оставляя места ни для страха, ни для стыда. Он хотел. Впервые в жизни он хотел по-настоящему. И это «хочу» было сильнее всех «нельзя», которые вдалбливала ему матушка долгие восемнадцать лет.
Хёнджин смотрел на него долго. Потом медленно, не торопясь, провёл ладонью по его груди — от ключицы до конца грудной клетки — дальше всё тело было спрятано под корсетом. Тот скрывал низ туловища, начиная от конца грудной клетки и доходя до самого низа живота.
— Ты дрожишь, — заметил альфа.
— Это не от холода.
Хёнджин усмехнулся честности блондина и пропустил между двух пальцев один из орелов. И так уже дрожащие тело омеги уже сводилось судорогами. Он уже не мог терпеть. Но хотелось чувствовать это всё дольше. Хоть тело сейчас чувствительние обычного.
Корсет был чуть велик омеге из-за чего мог задёрнуться вверх. Хёнджин этим и воспользовался. Он наклонился, поднял кружево и поцеловал блондина в живот. Феликс тяжело выдохнул, закусывая губу. Он не знал, что живот может быть таким чувствительным, что от одного прикосновения губ может перехватывать дыхание. Альфа целовал его медленно, не торопясь, опускаясь всё ниже. Провёл языком по краю пупка, а Феликс чувствовал как чужие руки переместились на таз, поддевая ткань брюк. Омега вцепился в простыню, не в силах сдержать дрожь.
— Хёнджин… Погоди.
Альфа остановился, поднимая голову, но руки не убрал. Он думал, что уже зашёл слишком далеко и омега не готов испытывать настолько много новых ему эмоций.
— Всё в порядке, ангел?
— Да. Просто… — Феликс приподнялся на локтях. Его лицо пылало в смущение, а глаза блестели в полумраке. Он медленно положил свои ладони поверх рук альфы и неловко отвёл в глаза в сторону. — Я сам.
Альфа сначала удивился, но когда до него дошло сказанное омегой, на его лице засверкала хитрая улыбка.
— Прошу, — Хёнджин убрал руки с омежьего тела, отодвигаясь на коленях назад, чтобы дать тому пространство.
Феликс всё ещё находясь в полулежачей позе, чувствовал, как дрожат руки. Он потянулся до пуговицы на брюках. Пальцы дрожали так сильно, что омега не мог ухватить край ткани. Он никогда не делал этого прежде. Никогда не раздевался при ком-то. Никогда не снимал с себя одежду, зная, что на него смотрят. Что его хотят. Но желание взяло вверх. Феликс не понимал, алкоголь это на него так подействовал или сам альфа, стоящий рядом на коленях, смотревший так...
Хёнджин не шевелился. Он сидел на коленях между раздвинутых ног омеги и смотрел на того так, будто перед ним было долгожданное сокровище. В глазах его горел голод. Желание. Заинтересованность. Любовь.
— Не смотри, — прошептал омега, смущаясь слишком пристальным взглядом.
— Не могу, — так же тихо ответил альфа. — Ты слишком красив. И заворожителен.
Феликс глубоко выдохнул, заставляя пальцы успокоиться. Потом медленно начал расстёгивать пуговицу на брюках. Пояс ткани разошёлся, и омега, чуть приподняв бёдра, потянул край вниз. Брюки сползли до колен, открывая тонкую кружевную ткань стрингов — белых, почти прозрачных, и уже полностью промокших. Он замер и дёрнул локтями — что-то заставило его разнервничаться. Холод окутал тело сполна, но пристальный взгляд альфы словно согревал.
Поборов своё смущение, Феликс приподнялся и продолжил не торопясь раздеваться. Сначало откинул жилет, который и так после подъёма блондина остался лежать на кровати. Дальше руки поочерёдно начали вылезать из руковов сюртука, который вновь отдёрнулся вниз. Когда обе руки занеслись за спину, нащупывая ленту от корсета, омегу остановил тихий голос и горячим ладони на собственных.
— Оставь.
И Феликс послушался, возвращая руку из-за спины. Переводя свой взгляд на альфу, блондин увидел, как у того чуть ли не слюньки текут. Он мысленно улыбнулся. На яву же хватило лишь на то, чтобы раскраснеться и отвести свой взгляд.
— Продолжай, — велел Хёнджин, борясь со желанием прикоснуться к омежьему телу.
Омега послушался, стягивая брюки до конца и откидыаая в сторону. На нём остались лишь чулки до колена с лентами, что обматывали бёдра, корсет и тонкая ткань нижнего белья.
Решив оставить «самое сладкое» на потом, Феликс потянулся к чулкам, но чужие руки вновь стукнули по его и мягко оталкнули от собственных ног. Омега засмущался, понимая чего добивается шатен.
Этот альфа — полная безкультурица.
Ещё и со странами фетишами.
Но мне нравится.
Феликс начал медленно снимать с себя последнюю преграду, которую ему не запретили — стринги. Движения были неуклюжими. Пальцы путались в тонком кружеве. Он согнул одну ногу в колене, приподнимая бедро, и потянул ткань вниз. Отросшие ногти щекотали собственную кожу, но омега лишь прикусил губу, не позволяя себе выдать звука.
Когда ткань упала на пол, в комнате повисла тишина. Феликс замер. Стыд накрыл его с головой. Он положил согнутую ногу поверх выпрямленной, прикрываясь. Прячась от чужого взгляда. Но поздно. Хёнджин уже всё видел. И, кажись, не желал прекращать это зрелище.
Он смотрел на голое тело блондина, на порозовевшую кожу, на тонкую талию, скрытой корсетом и которую уже знал на ощупь, на то, что открылось его взгляду после того, как упала тонкая ткань трусов.
— Не скрывайся от меня, ангел, — прошептал шатен, не отрывая взгляда от бёдер омеги.
Он взял обе ноги Феликса за колени, раздвинул их в стороны и подтянул чуть к себе. Омега оказался лежащим на спине, полностью открытый, полностью уязвим. Он тяжело выдохнул через рот, закатывая глаза. Спина непроизвольно выгнулась, колени дрожали от контакта с прохладным воздухом и чужими ледяными пальцами. Хёнджин замер, рассматривая каждую частичку блондина. Долго. Не торопясь. Глаза его скользили по лицу омеги, по шее, по груди, по животу, ниже — туда, где всё было напряжено и влажно, где Феликс уже не мог скрыть своего возбуждения.
Комната резко заполнилась феромон цветущей вишни, заставляя альфу прикрыть глаза и тяжело выдохнуть. Из его уст прозвучал звук больше всего похожий на рык. Но животным он не был. И терпеть тоже умел.
Шатен провёл ладонью по внутренней стороне бедра Феликса — медленно, от колена почти до самого паха, едва касаясь. Дразня. Кожа под его пальцами горела, покрывалась мурашками. Феликс громко простонал и вцепился в простыню, боясь, что если отпустит, то закричит на весь дворец.
— Хёнджи-и-ин
— Разрешишь мн…
— Да… да, да, чёрт, да! — не дал договорить ему Феликс. Плевать на всё. Этому альфе он разрешит всё.
Хёнджин усмехнулся, чувствуя нетерпение омеги. Его руки переместились под тело блондина, укладывая ягодицы в свои ладони. Кожа под пальцами была горячей, влажной, дрожащей. Он слегка сжал половинки, отодвигая их и скользя кончиком пальца по промежности между ними. Феликса аж подбросило. Ловкие длинные пальцы оглаживали его вход, заставляя тело покрываться судорогами.
— Не пожалеешь? — для уверенности спросил шатен.
Глаза альфы запылали огнём. Он сейчас собирался сделать то, чего никогда не делал. Но при виде этого омеги мысли отключились, а желания стали невероятно пошлы. Феликсу хватило сил лишь на то, чтобы помотать головой.
Пока омега находился где-то в своём параллельном мире, не смысля ни черта, Хёнджин подхватил его за колени и забросил их себе на плечи. Потом его руки вернулись на ягодицы, поднимая таз выше, открывая его полностью, без возможности спрятаться. Феликсу казалось, что ему перекрыли воздух, и он начал беспощадно ловить его ртом. Ноги задрожали сильнее, мурашки по всему телу превратились в сплошной пожар и начали чесаться. Он пытался свести бёдра вместе, но из-за собственного положения сделать это не удавалось.
Это было самое смущающие за сегодня.
Его зад сейчас находился прямо у носа АЛЬФЫ.
Хёнджин наклонил голову ниже и оказался губами у влажной дырочки омеги.
Стон Феликса был больше похож на визг. А может его даже и услышал весь дворец. Омега на руках попытался отползти назад, снять ноги с плеч альфы. Но Хёнджин не позволил. Он потянул Феликса за таз к себе, укладывая того на спину и нависая сверху, чуть сгибаясь, чтобы у омеги не осталось ни места, ни возможности сопротивляться.
— Прекрати… Хёнджин! — голос его дрожал не меньше, чем ноги, но альфа не остановился.
Шатен припал к анусу ртом — жадно, глубоко, собирая губами всю влагу.
Тепло на языке альфы было влажным, липким, сводящим с ума. А когда в ход вступил язык, Феликс чуть ли не зарыдал от ощущений. Одинокие слезинки всё же поступили и текли по щекам, затекали в уши, смешивались с потом и стонами. Влага стекала по его собственным бёдрам, по ягодицам, по губам Хёнджина, но язык альфы скользил всё глубже, не давая передышки, не давая опомниться.
Это было приятно. Но терпеть узел у собственномого члена было невыносимо.
— Я не могу… хватит, — прошептал Феликс, но его тело говорило обратное. Бёдра сами двигались навстречу, пальцы вцепились в волосы Хёнджина, притягивая ещё ближе, не давая отстраниться.
— Так кончай, мой ангел, — выдохнул альфа, лишь на мгновение отстраняясь от своего дела.
Хёнджин работал ртом медленно, глубоко, без спешки. Он входил в омежье нутро языком, чувствуя, как стенки сжимаются вокруг, как Феликс дрожит, как его дыхание превращается в сплошной стон. Как собственный нос забывается запахом омеги, заставляя проскальзывать лишь глубже, где вкуса больше. Иногда шатен отстранялся, чтобы лизнуть и убрать за собой снаружи — и тогда омега выгибался, вскрикивая, теряя голос.
У этого парнишки будто всё тело состояло из слабых точек.
Или это девственность тела на него так влияла.
— Пожалуйста… ещё… не останавливайся…
— Тогда смотри на меня, — приказал альфа. — Не закрывай глаза, ангел. Смотри, как я тебя целую.
И снова припал к проходу — глубже, быстрее. Феликс не мог не смотреть. Он смотрел на картину перед собой, чувствуя, как язык альфы входит в него, как губы обхватывают самое чувствительное место, как кончик языка скользит по простате, как каждое движение приближает его к той грани. Блондин дышал через раз, но он ни за что не солгал бы, говоря, что ему не нравиться то, что делает этот сумасшедший.
— Я… я сейчас… — прохрипел Феликс, вцепляясь в волосы Хёнджина так сильно, что, казалось, вырвет их с корнем.
— Давай, — выдохнул альфа прямо в него.
Феликс кончил с криком — громким, срывающимся. Его тело покрылось судорогами, бёдра задрожали, пальцы вцепились в чужую голову, не отпуская, притягивая ещё ближе, ещё глубже. Оргазм накрывал его волнами — долгими, тягучими, выбивающими остатки мыслей. И альфа вылизывать всё до последней капли.
Феликс лежал, тяжело дыша, с закрытыми глазами. Всё тело его горело, дрожало мелкими судорогами. Он чувствовал, как альфа поднимается выше, прокладывая дорожку из поцелуев. Как его губы скользят по животу, по груди, по шее, — целуют, успокаивают, даря тепло, и собирая то, что попало на тело.
— Ты как, ангел? — прошептал Хёнджин, утыкаясь носом в его волосы.
— Устал. И горло болит — выдохнул Феликс, и хрипло прокашлялся. — Я никогда… не чувствовал ничего подобного.
— Это только начало, — тихо усмехнулся альфа. — Но я дам тебе время отойти.
Он лёг рядом с омегой, прислонившись спиной к резному изголовью, и потянул Феликса на себя, укладывая того на свою грудь. Блондин послушно перекатился и прижался щекой к чужой груди, скрытой под слоями одежды, чувствуя, как ровно и спокойно бьётся сердце Хёнджина.
Они лежали в полной тишине несколько минут. Только звук беяния их сердец нарушал их покой. Феликс чувствовал, как собственное дыхание возвращается в норму, как напряжение уходит из мышц, как тело перестаёт дрожать. Альфа молчал, не торопил, только медленно водил большим пальцем по его лопатке.
— Ты тоже устал? — спросил омега, поднимая голову и укладывая подбородок на грудь альфы.
— Я — нет, — ответил Хёнджин. Его глаза были прикрыты, но улыбка на лице была удовлетворённой. — Но я подожду. Дыши. Восстанавливайся.
Феликс послушно опустил голову обратно и закрыл глаза. В комнате было тихо — только их дыхание и где-то далеко приглушённая музыка бала. Он чувствовал себя странно — опустошённым, но наполненным; уставшим, но живым. Как будто что-то важное случилось, что-то, что изменило его навсегда.
— Хёнджин, — позвал омега тихо.
— М?
— А какой у тебя феромон? — спросил Феликс, снова укладывая подбородок на грудь шатена.
Альфа замер на секунду, потом коротко усмехнулся и открыл глаза, устремляя взгляд на Ли.
— Тебе так не терпится его узнать? Или интересуешься чем будешь пахнуть всю жизнь, после того, как я тебя помечу?
— Я никогда не буду пахнуть ещё чьи-то запахом. — отрозил грозно Феликс, укладываясь обратно, показывая всем своим видом, что был обижен.
Только недавно ощутивший оргазм выявил у него эту черту или она всегда у омеги была — Феликс понятия не имел. Но как же хорошо она сейчас может пригодиться.
— Ох, ангел. Никогда не говори: никогда. — выдохнул Хёнджин и начал перебирать светлые пряди.
— Нет, Хёнджин. Я не дам себя пометить! — подскочил омега, уставив на шатена строгий взгляд. Поиграть в обиженку не получилось. Нужно идти в атаку.
— Посмотрим что ты скажешь после второго оргазма, ангел. Мы ещё не закончили.
Тёмноволосый осторожно сел на кровать, слегка толкая омегу в грудь, тем самым заставляя того лечь на кровать, и принялся расстёгивать рубашку. Пуговицы, одна за другой, медленно, почти лениво. Ткань сползла с плеч, открывая широкую грудь, сильные руки, рельефный живот. Феликс смотрел на него, не отрываясь, чувствуя, как интерес снова закипает где-то внизу живота. Он приподнимаясь на локте, смотря снизу вверх, но взгляд так и задерживал на животе. Дальше пока не пускали.
— Не смотри, — передразнивал Феликса альфа, стягивая рубашку и отбросывая её на пол. — Хотя смотри. Я не стеснительный.
Он потянулся к пряжке ремня, и металл тихо звякнул в тишине комнаты. Феликс перевёл взгляд на его руки — уверенные, сильные, и дюже некультурные. Лучшее комбо. Взгляд омеги был опьянённым, а губы уже все искусаны. Нижняя губа распухла и покраснела. На ней виднелись следы собственных зубов — следствие попыток сдержать стоны, которые всё равно вырывались наружу.
Хёнджин расстегнул ремень, вытащил его из шлёвок и отбросил на пол. Металлическая пряжка глухо стукнула о паркет. Потом он принялся за пуговицу на брюках — не торопясь, словно дразнил не только Феликса, но и самого себя. Маленькая металлическая пуговица поддалась с лёгким щелчком.
Феликс смотрел, затаив дыхание. Сейчас, когда раздевался альфа, ему это казалось намного интимние, чем когда раздевали его самого. Хёнджин двигался медленно, почти лениво, и каждое его движение отдавалось где-то глубоко внутри омеги сладкой, тянущей болью, заставляя мышцы живота непроизвольно сжиматься.
— Чего ты хочешь, ангел? — спросил альфа, замирая пальцами на краю ткани.
Феликс сглотнул. Горло пересохло, язык будто прилип к нёбу. Он обвёл альфу целиком жадным взглядом, но взгляд раз за разом задерживался на бёдрах, скрытых под тканью.
— Скажи словами, — Хёнджин усмехнулся, чуть склонив голову к плечу. — Мне нужно слышать твой голос. Я хочу знать, чего ты хочешь.
— Хочу, — выдохнул Феликс, и голос его сорвался. — Хочу увидеть тебя. Хочу…
— Чего ты хочешь? — альфа скользнул пальцем по своему животу, дразня, не спеша, обводя фалангами край белья.
— Тебя, — прошептал омега, чувствуя, как кровь приливает к щекам.
Этого хватило.
Хёнджин одним движением стянул брюки, отбрасывая их в сторону. Они упали на пол с глухим звуком, и альфа остался в одном нижнем белье. Феликс не успел ничего разглядеть — только мелькнули сильные бёдра, и вот шатен уже нависал над ним.
Омега не мог вымолвить ни слова. Он смотрел на широкие плечи, на сильные руки, на каждый сантиметр чужого тела, которое было таким близким, таким желанным. Как заворожённый, он протянул руку и провёл пальцами по груди альфы — по горячей коже, по твёрдым мышцам, чувствуя, как под его прикосновением напрягается чужое тело.
— Ты… красивый. — прошептал омега, не находя слов.
Хёнджин перехватил его руку и поднёс к своим губам. Он принялся целовать кончики пальцев омеги — по одному, медленно, втягивая их в рот, обводя языком, чувствуя, как Феликс дрожит от каждого прикосновения. Как наблюдает за действиями и елозит по простыне.
— Ты невыносим, — перестроил своё мнение Феликс, чувствуя, как влага внизу начинает снова вытекать из тела, и по ощущению, тоннами. Как тело само тянется навстречу и как температура тела скачет выше сорока. Чужие поцелуи на пальцах отдавались по всему телу непонятными для омеги ощущениями.
Да уж... Его тело и вправду было слишком чувствительным.
Хёнджин опустился на локти, нависая над омегой, и поцеловал его — медленно, глубоко, чувствуя, как Феликс тает под ним, как руки скрепляются у него на затылке, как тело омеги становится мягким, податливым, готовым принять всё, что альфа готов ему дать. Язык шатена нагло вторгнулся в рот омеги, исследуя всю полость. Феликс разинул глаза и похлопал альфу по плечу. Хёнджин отравился на миг. Кинул:
— Повторяй за мной.
И вновь залез ему в рот. Феликс медленно начал расслабляться и пытаться уловить чужой язык своим. Он глухо стонал в чужой рот, отчего ловил улыбку своими губами. Блондин держался за твердые плечи и выгибался навстречу чувствам, соприкосаясь своим телом с телом партнёра. Отвлёкшим своим миром, Феликс и не заметил, как ленты на бёдрах начали их освобождать.
Хёнджин медленно провёл тазом вперёд, прижимаясь теснее своим возбуждением к телу омеги, давая тому ощутить всю тяжесть своего желания через тонкую ткань белья. Феликс выгнулся, закусывая чужую губу, цепляясь пальцами в чужие плечи, чтобы не закричать.
Когда альфа отстранился, чтобы перевести дыхание, Феликс смотрел на него снизу вверх — мокрыми, блестящими глазами, с раскрасневшимися щеками, с припухшими от поцелуев губами.
— Хочешь продолжения? — спросил альфа, останавливаясь.
— Да... хочу, — выдохнул Феликс, не колеблясь ни секунды. В его голосе не было сомнения. Был только жар, только это новое, пугающее, манящее чувство, которое переполняло его до краёв.
— Тогда, — Хёнджин приподнялся на колени и помотав по лицу Феликса лентой от его же чулков. — не смей отворачиваться. Смотри мне в глаза. Понял, ангел?
Альфа занёс руки Феликса над его головой и ловко, но не туго, обмотал их лентой вокруг изголовья. Узел получился надёжным, но не стягивающим.
Феликс широко распахнул глаза. Он бросил взгляд на свои связанные руки, потом на альфу, потом снова на руки. Губы его дрожали, но ни единого звука не вырвалось. Он будто проглотил язык, не в силах собрать буквы в слова.
— Не бойся, — тихо сказал Хёнджин, проводя ладонью по его волосам, убирая влажные пряди со лба. — Если захочешь остановиться — скажи.
Феликс кивнул, чувствуя, как от этого жеста по всему телу разливается новая волна жара.
Альфа отстранился, встал на колени между широко раздвинутых ног омеги и поднёс свою руку к его лицу.
— Открой рот, ангел, — приказ он.
Феликс послушно раскрыл губы. Хёнджин вложил ему в рот два пальца надавливая на язык.
— Смочи.
Омега принялся обводить чужие пальцы языком и губами — сначала неторопливо, потом смелее и быстрее. Губы его скользили по фалангам, язык облизывал каждый миллиметр. Он отстранялся с характерным чмоком, но вновь приподая к сладким пальцам Хёнджина, тянясь выше. Альфа наблюдал за этим зрелищем с неким восхищением и сам же прикусывая губу. Это возбуждало ещё сильнее.
— Достаточно, — прошептал Хёнджин, вынимая пальцы из его рта. Тонкая ниточка слюны потянулась за ними и оборвалась на грудь омеги.
Он опустил руку ниже — на живот Феликса, потом ещё ниже. Пальцы скользнули по влажной коже бедер, по мягкой плоти, уже напряжённой, и остановились у самого входа. Грудь Феликса то вздымалась, то втягивала живот, делаяя живот площе. От непонятной попытки вторжение, тело само напряглось, сжимая сфинктер.
— Расслабься. — Хёнджин погладил его по животу, чуть надавливая. Феликсу послушался и лёг чуть ближе к шатену, растягиваясь и расслабляясь.
Из окна неожиданно хлынул ветер, окутывая оба тела. От приятного проникновения ветра в себя, омега опять же сжался, от чего услышал отчаянный вздох. Фаланги кружили по кольцу ануса медленно проталкиваясь и тут же вылезая. До ушей блондина доносился тихий голос, и тот словно колыбельная, заставил тело полностью отдаться чужому владению.
Первый палец вошёл легко — влаги было достаточно, и тело омеги, казалось, само тянулось навстречу. Феликс выдохнул — громко, выгибаясь навстречу чужой руке. Это одновременно приносило дискомфорт и наслаждение. Но на глазах проскользнули неконтролируемые слёзы.
— Тш-ш-ш, — Хёнджин второй рукой собрал слёзы с щёк омеги одновременно с этим чуть проталкивая палец дальше и, оглаживая им тёплые стенки. — Дыши. Не спеши.
Альфа двигал пальцам медленно, чувствуя, как горячие стенки сжимаются вокруг, как Феликс дрожит, как его бёдра непроизвольно раздвигаются шире, приглашая, требуя большего. Каждое движение отдавалось тихим, сдавленным стоном, который омега уже не пытался сдерживать.
— Ещё, — прошептал Феликс, и голос его сорвался. — Пожалуйста… ещё.
Альфа осторожно ввёл второй палец. Феликс протяжно застонал, откидывая голову на подушку, обнажая тонкую шею, по которой тут же скользнули чужие губы, оставляя влажные дорожки. Руки его дёрнулись в лентах, оттягивая атла́с.
— Не останавливайся. Прошу, не останавливайся.
Хёнджин наклонился и поцеловал его — в уголок губ, в щёку, в закрытое веко, — не переставая двигать пальцами. Он медленно растягивал омегу, чувствуя, как мышцы расслабляются, как влаги становится всё больше, как каждое движение отдаётся дрожью по всему телу омеги. Пальцы его были глубоко, так глубоко, как только могли, и Феликс чувствовал каждое прикосновение, каждый сантиметр, стоня и выгибаясь.
— Как ты себя чувствуешь, ангел? — спросил альфа, чуть замедляясь.
— Запах, — выдохнул омега, и бёдра его дрожали. — Хочу... Пожалуйста. Хочу чувствовать тебя.
— Что именно ты хочешь? — ухмыльнулся шатен, наклоняя голову в бок. — Чтобы я снял пластырь или, чтобы пометил тебя?
— Оба. — тихо выдохнул Феликс
— Ты уверен?
— Да. — мокрые глаза Феликса блестели в темноте. — Да, Хёнджин. Я хочу. Пожалуйста.
Юноша ухмыльнулся и наклонился к шее омеги. Там омежьий феромон чувствоваться сильне всего. Хёнджин обводил же́лезу носом, шекоча тем самым омегу, и дразня самого себя. Он воткнул зубы в самый неожиданный момент, но это не спасло от жгучий боли.
— Нет! Уйди! Я не хочу! — завопил Феликс, откидывая голову сильнее, чтобы столкнуть от себя альфу, но тот не поддавался.
Щёки блондина снова украшали слёзы, но уже не от наслаждения. Боль постепенно сходила, а альфа зализывать место укуса, охлаждая его. Язык Хёнджин переместился с шеи на лицо омеги, слизывая теперь соленые слёзы.
— Ну всё-всё. — юноша целовал покрасневшие щёки, двигаясь губами по всему лицу. — Теперь ты официально мой ангел.
— Дурак! Ненавижу тебя! — всхлипнул Феликс.
Принюхавшись, Феликс заметил, что теперь от него исходит смешанный запах. Цветущее дерево вишни и что-то такое крепкое и горькое. Кофе.
— Ну как ты? — поинтерисовался альфа, ощупывая продолжая двигать пальцами, растягивая.
— Я готов. — выдохнул омега, двигаясь самостоятельно на чужих фалангах.
— Уверен?
— Да.
Альфа осторожно вынул пальцы, и вытер их об простынь. Феликс всхлипнул от пустоты, которая тут же образовалась внутри, но Хёнджин не дал ему времени опомниться.
Трусы альфы полетели на пол. Хёнджин навис над омегой, и Феликс впервые увидел его всего. Широкие плечи, сильные руки, твёрдый живот, и там, ниже — то, чего он так ждал, чего боялся и хотел одновременно.
Феликс смотрел. Как заворожённый, не в силах отвести взгляд от вида напротив.
Головка коснулась входа — влажного, готового. Омега вздрогнул, закусывая губу, пытаясь не сжиматься. Хёнджин плавно двигал таз вперёд. Головка входила не торопясь, растягивая стенки, что наоборот сжимали её, захватывая в свой плен. Феликс громко выдохнул, чувствуя, как чужая плоть растягивает его, заполняя пустоту. Колени подрагивали, но альфа заботливо прижимал стопы к кровати и целовал чашечки. С каждым выдохом омеги Хёнджин продвигался вперёд — медленно, осторожно, чтобы не причинить вреда. Сквозь пелену слёз омега смотрел в эти тёмные глаза и чувствовал, как внутри него пульсирует чужое тело, как наполняет его чем-то новым, живым. Как его заполняют полностью и касаются простаты, заставляя подскакивать на кровате.
— Хорошо?
— Хорошо, — выдохнул Феликс. — Очень… хорошо.
Когда Хёнджин вошёл по основание, то начал медленно двигаться. Каждое движение отдавалось дрожью по всему телу омеги, заставляло его выгибаться навстречу, вцепляться пальцами в ленты, выкрикивать вся альфы, а захлёбываться в собственном сбитом дыхании.
— Быстрее, — прошептал Феликс. — Пожалуйста… быстрее.
Альфа ускорился.
Толчки стали глубже, ритм — резче. Кровать жалобно скрипела в такт их движениям. Феликс чувствовал, как внутри разливается жар, как тело просит большего, как каждое прикосновение приближает к грани.
Альфа подхватил блондина за ноги, забрасывая себе на плечи, и вошёл ещё глубже, стукаясь лобком об мошонку омеги, заставляя выгибаться дугой.
— Fuck. — глухо простонал омега, но это только придало его голосу большей сексуальности.
Хёнджин усмехнулся, не прекращая ритмичные толчки.
— Не выражайся. — передразнивал он Ли, надув губы и в этот момент попадая прям по простате, от чего до его уш вновь донёсся матершинный скулёж. — Ни этому ты меня учил, ангел. Помниться, ты меня тогда бил. А как же мне тебя наказать? Может так? — рука Хёнджина сползла на яички омеги и начала перебирать их в своей ладони. Феликс тут же заорал сжимаясь всем телом. — Или может быть так? — свободная ладонь Хвана переместилась на грудь блондина, пропуская один из сосков меж пальцев. Реакция последовала сразу же.
— Хён... Молю.
— А может быть так? — проигнорировал омегу шатен, беря того снова за таз, а другой за основание собственного члена, толкнулся в тело Ли настолько, насколько то позволяла и начал головкой стимулировать простату омеги.
— Хён... Я не могу... — завопил Феликс, дёргая запястья в лентах, натягивая те, и тем самым, пытаясь подтянуться выше и соскользнуть с чужого органа. Но как и следовало ожидать, его никуда не пустили.
— Можешь, ангел.
Хёнджин снова задвигался в привычном ритме, но теперь не попадал по местам, от которых мог кончить омега. Он наслаждался безвыходностью последнего и как тот делал то, что сам запрещал альфе.
Но и Феликс смог показать свои возможности.
Ли скользнул пальцами стопы по затылку Хвана, прихватывая и отдёргивая оттуда ткань пластыря. Хёнджин, не ожидавший такого манёвра, и ошпаренный лёгкой болью, вовсе остановился. Шатен похлопал глазами, устремляя взгляд на лицо снизу, наблюдая за довольной улыбкой. Он поразился больше ловкости работы омеги ногами, чем болью. Хван был бы меньше удивлён, если бы тот выплел одну из рук из-под ленты и уже ею сдёрнул пластырь. Но такого он даже представить не мог.
— А ты у меня юркий. — усмехнулся альфа отмерая.
Шатен ускорился снова. Быстрее. Глубже. Грубее. Будто наказание за содеянное. Вот только Феликсу это было лишь наслаждением. Он и подумать не мог, что грубость будет приносить совершенно другие эмоции, вместо ожидаемой боли. Каждый толчок отдавался в теле омеги вспышкой белого света. Связки были сорваны, из-за чего стоны становились глуше, но этим лишь побуждая Хёнджина двигаться в ускоренном ритме. Их феромоны смешались, кружась над и вокруг них, словно туча. Феликс перестал дышать. Из него вырывались далёкие стоны и лихорадочные попытки поймать ртом воздух, теряя голос, теряя себя, теряя контроль.
— Хён… я…
— Давай, — прохрипел альфа, вновь попадая по простате.
Феликс почувствовал, как внутри разливается горячее тепло, наполняющее его до краёв. И он кончил следом. Омега потерял счёт времени. Потерял себя. Потерял всё, кроме ощущения чужого тела, тяжёлого и горячего, навалившегося сверху, и собственного, дрожащего, мокрого, удовлетворённого.
Неожиданно, орган внутри омеги набух, заставляя обоих простонать от смешанных ощущений.
— Что это? — спросил Феликс, чувствуя боль
— Сцепка. — прорычал альфа и сильнее ухватился за талию блондина.
— Ты... Я... — не в силах вымолвить ни слова промычал Феликс. Ли откинул голову назад, когда боль внутри стала в разы острее. Осознание пришло быстро и он попытался соскользнуть с чужого члена, но тот будто приклеился к нему изнутри.
— Посмотрим.
Это было единственным, что услышал омега перед тем, как окунутся в темноту.
Когда его мозг опомнился, Хёнджин всё ещё был внутри него. Боль практически не чувствовалась, от чего Феликс облегчённо выдохнул.
Медленно, почти невесомо альфа целовал его плечи, шею, лицо. Руки блондина были полностью освобождены, а феромон приятно впивался в нос.
— Ты как? — прошептал Хван, замечая, что омега открыл глаза. Он провёл по лицу Феликса ладонью, убирая влажные пряди с его лба.
— Не знаю. Но мне… мне понравилось.
Они лежали так несколько минут. Хёнджин всё ещё был внутри него — не двигался, только чувствовал, как стенки сжимаются вокруг, как Феликс дрожит от послевкусия оргазма. Омега прижимался щекой к чужой груди и не мог поверить, что всё это произошло на самом деле. Не мог поверить, что этот альфа — наглый, вульгарный, невоспитанный — стал для него самым близким человеком на свете.
— Нам надо встать.
— Знаю, — ответил Хёнджин, перебирая пряди светлых волос.
Они оба понимали, что пора возвращаться в зал, что время на исходе. Но ни один не хотел отпускать момент принадлежащий только им двоим.
— Я не хочу уходить, — прошептал Феликс куда-то в чужую ключицу.
— Я тебя и не отпускаю, — так же тихо ответил альфа, целуя его в макушку, вдыхая запах волос.
Но иллюзия счастья разбилась о звук, который заставил их обоих замереть.
В коридоре послышались шаги. Тяжёлые, быстрые, с цоканьем — женские... Омега напрягся всем телом.
— Феликс! — голос Джиюн раздался прямо у их двери. — Я знаю, что ты здесь! Выходи немедленно!
Альфа резко вышел из омеги, натянул на того одеяло, прикрывая наготу, а сам начал лихорадочно нашаривая рукой одежду.
Феликс не двигался. Не мог. Тело отказывалось слушаться, ноги стали ватными, сердце колотилось где-то в горле.
Дверь распахнулась.
На пороге стояла госпожа Ли. В своём тёмно-бордовом, пышном платье и с глазами полными ярости. Она смотрела на них, на спутанные простыни, на разбросанную по полу одежду, на разлохмаченного под одеялом сына, чувствовала смешанные феромоны, которые полностью заполнили комнату.
— Матушка, — прошептал Феликс. Громче н е позволили сорванные связки.
— Молчать! — отрезала Джиюн. — Я и так всё вижу!
Она перевела взгляд на Хёнджина и в этом взгляде было столько презрения, столько ненависти, что Хёнджин невольно опустил глаза.
— Ты! — Джиюн смотрела на альфу в упор. — Если ты когда-нибудь ещё приблизишься к моему сыну, я уничтожу тебя. Твою семью. Твою репутацию. Всё, что у тебя есть.
— Сударыня, я…
— Молчать! Ты не смеешь даже дышать в сторону моего сына! Да как ты посмел его опошлить!? Ещё раз увижу тебя рядом с моим сыном и будешь гнить в тюрьму, если я не засужу тебя раньше.
Феликс смотрел на Хёнджина, в чьих глазах не было страха — только сожаление, разочарование, какая-то обречённая нежность, которая разрывала сердце омеги на части.
— Матушка, — начал Феликс, вылезая из-под одеяла, пытаясь защитить, сказать что-то, объясниться.
Но она не дала.
Джиюн схватила сына за руку. Ногти женщины впились в кожу, оставляя красные полумесяцы. Она дёрнула омегу на себя, заставляя Феликса подскочить с кровати.
— Собирайся. Мы уходим.
Омега отвернулась, давая сыну возможность одеться, но даже её спина дышала гневом. Феликс торопливо натягивал одежду дрожащими руками, не попадая в рукава, путая пуговицы, чувствуя, как внутри всё переворачивается от стыда и унижения. Движения его были медленными, а всё тело всё ещё подрагивало от двух оргазмов.
Хёнджин не двигался. Только смотрел на своего ангела. Он должен был предостеречь, подумать, что такой исход событий может наступить. Но уже было поздно.
— Матушка…
— Карета ждёт. Идём!
Мать схватила блондина за локоть и потащила к двери. Феликс обернулся только на секунду, только чтобы встретиться глазами с Хёнджином. Альфа сидел на краю кровати, нагой, с растрёпанными волосами. В его глазах блестело слёзы. Шатен не сказал ни слова. Только коротко, едва заметно, кивнул. В этом кивке было обещание. Или прощание. Феликс не мог разобрать.
Дверь захлопнулась, отрезая их друг от друга.
Феликс слышал, как матушка что-то кричит слугам, как её каблуки цокают по паркету, как её голос звенит от ярости, перекрывая шум музыки и голосов. Он ничего не видел. В глазах стояли слёзы, мир расплывался, превращаясь в одно сплошное расплытое пятно.
Они вышли из дворца. Ночной воздух ударил в лицо — свежий, холодный, отрезвляющий. Карета ждала у крыльца, запряжённая парой лошадей, которые нетерпеливо перебирали копытами на месте.
— Садись, — приказала мать, распахивая дверцу.
Феликс нырнул внутрь, упал на бархатную подушку и закрыл лицо руками. Слёзы — те, что он сдерживал всё это время, пока шёл, пока одевался, пока смотрел на Хёнджина, — наконец прорвались наружу. Грудь разрывалась от рыданий, плечи тряслись.
— Как ты мог?! — голос Джиюн звучала где-то рядом, но как будто издалека, сквозь вату в ушах. — Как ты мог позорить семью?! С каким-то вульгарным альфой! Так ещё и заниматься таким… в таком месте! Тебе всего восемнадцать!
Джиюн продолжали кричать, а Феликс молчал. Он знал, что любое слово сделает только хуже, что любая попытка оправдаться будет воспринята не так как надо. Омега просто сидел и плакал, чувствуя, как матушкини слова впиваются в него, как иглы.
— Ты не выйдешь из дома до конца года! — продолжала она. — Ты забудешь его имя! Ты не посмеешь даже думать о нём!
Она голосила всю дорогу до особняка. Копыта стучали по мостовой, унося блондина прочь от дворца, от бала, от Хёнджина, а женщина лишь прибовляла тон. Феликс смотрел в окно, на проплывающие фонари, на силуэты прохожих, на тёмное небо без звёзд. Слёзы текли по щекам, и он не вытирал их.
Он знал, что матушка сдержит слово. Он знал, что его запрут в комнате, что приставят служанок, что он никогда не увидит Хёнджина снова.
Карета скрылась за поворотом, а в комнате на втором этаже всё ещё пахло цветущей вишней и кофе. В комнате, в которой среди собственной разбросанной одежды, сидел альфа, откинув голову на сложенные на коленях руки, а слёзы лились неконтролируемо.
𝙳𝙴𝙻𝙻
Без десяти семь вечера юноша уже возвращался с уроков по фортепиано. Феликс вышел из здания, и в лицо ему сразу же врезался прохладный октябрьский ветер, которой пробирался под воротник сюртук, заставляя блондина поёжиться. Вена в этот час шумела сильнее обычного. Экипажи громыхали по булыжной мостовой; торговцы перекрикивались на углах; а у дверей модных ателье выстроились очереди из горничных с коробками — последние примерки перед открытием бального сезона. Том самом, о котором судачили в каждой гостиной, ради которого шили новые платья и заказывали дорогие украшения. Балы Феликс никогда не посещал. Да куда там балы — омеге разрешалось посещать лишь учёбу и секции. Что уж тут говорить о мероприятиях. Даже с его обязательным появлением, как сына министра, омегу всегда оставляли в тени, отговариваясь, что тот не в состоянии на них присутствовать. А каждый бальный сезон его вовсе оставляли взаперти среди прислуги, не разрешая сделать и шагу из особняка. Знает матушка, что любит делать молодёжь, пока родители не следят за своим дитя. Но вот только матушка не знала, что своим тотальным контролем сама же спровоцировала омегу на… нарушения запрета. Карета доставила Феликса к особняку ровно в семь тридцать. На сборы оставалось не больше получаса, а успеть надо было ещё многое. Иначе матушка выпотрошит из него все перья. Или, что хуже, поставит прислуг в сопровождение даже на учёбе. Зайдя на территорию особняка, Феликс не удивился громкой ругани матери. Скорее всего, Джиюн снова не понравилась «медленная» работа прислуг. Это было обычным явлением, когда семья собиралась покинуть поместье. Омега вошёл в прихожую, сбросил на руки подбежавшей Софии накидку и уже собрался было бесшумно проскользнуть к лестнице, но не успел сделать и трёх шагов. — Ах ты ж! Джиюн вылетела из своей комнаты, как снаряд, выпущенный из пушки. Её тёмно-бордовое платье с высоким открытым воротником шелестело при каждом резком движении. Волосы уже по новой были уложены в корону, а на запястьях блестели новые золотые браслеты. — Ты! — начала старшая омега, поднимая тон. — Где тебя носит?! У нас нет времени на твои вечные задержки! Ты хоть понимаешь, что карета будет у крыльца через двадцать пять минут, а ты даже не одет?! Мать остановилась в двух шагах от блондина, уперев руки в бока. Её грудь тяжело вздымалась. Но это не мешало ей поднять тон ещё выше. — Прошу прощения, матушка, — тихо сказал Феликс, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Я не мог раньше. Дороги были заняты. — блондин виновато опустил голову. — Мне наплевать на дороги! — отрезала Джиюн. Она сделала глубокий вдох, пытаясь успокоиться. — Ты всегда находишь оправдания! Всегда! Вечно ты где-то таскаешься! Вечно задерживаешься! Вечно я должна за тобой бегать! — кричала женщина в лицо омеге. Она сделала шаг вперёд, сократив расстояние. Феликс остался стоять на месте, но инстинктивно дрогнул. А потом так же быстро выпрямился, боясь получить линейкой по спине — привычный жест. Ещё с раннего детства. — Ты думаешь, я не знаю, зачем ты тянешь время? — продолжала мать, тыча в сына пальцем. — Думаешь, я не вижу? Ты делаешь это назло! Хочешь, чтобы я опоздала! Хочешь выставить меня посмешищем перед всем светом! — Я не... — Не перебивай мать! У тебя нет права голоса! Ты — никто! Ты — омега, которого я вынуждена тащить на бал, иначе люди подумают, что ты урод! Или калека! Или хуже того — потаскуха! Феликс побледнел. Слова били больнее пощёчин. Мать никогда не позволяла себе выражаться, даже будучи в гневе. — Я не... — Заткнись! — крикнула Джиюн, и её голос эхом разнёсся по коридору. — У тебя двадцать минут! Если через это время ты не будешь стоять у порога при полном параде — я лично выволоку тебя из комнаты в одном белье и отправлю в карету так. Ты меня понял!? — Д-да, матушка, — выдавил Феликс, едва шевеля губами. — Тогда бегом! — Она бросила руку к лестнице, яростно смотря на сына. Омега выбежал. Бесшумно, но быстро. Спина прямая, взгляд в пол — только бы не упасть, только бы не разреветься перед ней. — Бездарь, — бросила мать тихо, но достаточно громко, чтобы Феликс услышал. Омега поднялся в свою комнату. Руки дрожали, ноги подкашивались, а губы побелели, от того как сильно они прижимались друг к другу. Ли с трудом отворил дверь. Вваливась внутрь он закрыл дверь на щеколду и прислонился к ней спиной. Это был его «маленький» уголок. Единственное место, где он чувствовал себя в безопасности. Феликс медленно сполз на пол. Прижал колени к груди, обхватывая их руками. Закусил губу, чтобы не зарыдать навзрыд, и рвано выдохнул. Двадцать минут. Он справится. Он всегда справлялся. Омега заставил себя подняться. Отряхнул сюртук. Вытер глаза тыльной стороной ладони и направился к гардеробу. Время пошло. В гардеробную пробивался слабый свет из маленького окошка под самым потолком — единственный источник освещения в этой комнате. Помещение было довольно просторным: восемь квадратных метров вмещали в себя всё необходимое, не создавая ощущения тесноты. Вдоль всей дальней стены стоял шкаф-армад из тёмного дуба. Рядом с ним, у стены со стороны двери, — два обитых бархатом пуфика с высокими спинками. На противоположной стене висело зеркало в полный рост, а слева от зеркала — сундук. Справа от входа располагались крючки для халатов и ночнушек, а над ними, на выступающей полке, лежали шляпы. С другой стороны от двери стояло трюмо с собственным пуфиком. Блондин в спешке подбежал к шкафу. На дверце уже висел смокинг нежно-голубого цвета — огромное спасибо Софии. Рядом, на плечиках, — белая сорочка и жилет. Феликс открыл сундук. Внутри, поверх старых кружев и кусков ткани, лежали белые чулки с атласными лентами и кружевной корсет. Последний требовал сложной шнуровки, а времени звать на помощь уже катастрофически не хватало — к тому же все слуги были при матушке. Раздевшись до нижнего белья, омега рассмотрел себя в отражение зеркала: кожа бледная, тело даже худее, чем положено, но не менее привлекательное — мать боролась за него годами. Вечно приказывала накладывать еды омеге меньше, чем им с отцом. Заставляла брать дополнительные тринировки по шведской гимнастике. Это было единственное, чему был искренне благодарен ей Феликс — своё тело он любил. И ему хотелось, чтобы кто-то его полюбил так же. А может даже сильнее. И речь сейчас не только про тело. Омега улыбнулся и судорожно схватил корсет. Времени становилось всё меньше. Он стиснул зубы и принялся за шнуровку сам. Пальцы путались, ленты соскальзывали, переплетались так, как совсем не надо. Кое-как, омега справился. Результат вышел более чем приемлемым. Во всяком случае, никто не увидит, как именно сидит корсет под сорочкой и смокингом. Следом пошли чулки. Ли присел на сундук и выпрямил одну ногу. Ленты скользили по голени, пережимали бёдра, заставляя поджать губу и тихо выдохнуть. Он родился в аристократической семье, но это не помешало обзовестись журналами для взрослых. Рассматривая ночью картинки в слабом свете, пробивающего сквозь окно, Феликс представлял себя на месте тех омег. Сквозь текст и иллюстрации он смог ощутить всё то, о чём ему даже не рассказывали — грубые ладони альфы. Да, он боялся незнакомых альфа, но так хотелось обзовестись своим. Выйти замуж по любви, а не как у его родителей — по принуждению их родителей. Ленты на чулках уже перекрывала ткань штанов. Поверх корсета — былая сорочка из тонкого батиста с высоким воротником и кружевной вставкой на груди. Затем белый жилет, подчёркивающий грудь и талию. И на последок — пиджак смокинга. Костюм был сшит на заказ — голубая парча с узором дамаск. Ткань была удобной, но для бала требовалось слишком много одежды, от чего его тянуло вниз. До выхода оставалось чуть больше двух минут. Свои светлые волосы, что были чуть ниже ключиц, Феликс заплёл в тугую гульку с переплётами — София научила его этому ещё в детстве, когда заплетала на секции. Тогда он был слишком мал, чтобы управляться с длинными прядями сам, но теперь пальцы двигались с заученной ловкостью и скоростью. На ходу омега натягивал белые лайковые перчатки по локоть. — Феликс! — голос матери эхом разнёсся по особняку. — Пятнадцать секунд. Иначе я выполню обещанное! — Я готов, матушка! Он выскочил в коридор, едва не споткнувшись на пороге. Внизу, у лестницы, стояла Джиюн уже при полном параде. Она даже не взглянула на сына, просто сунула тому в руки бежевый квадратик. — На. Это скроет твой запах. Блокирующие накладки использовали на всех мероприятиях, особенно на общедоступных. Тонкая, почти невесомая ткань, пропитанная составом из трав и спирта, впитывала в себя запах, не давая ему выйти на всеобщее обострение. Феликс ненавидел их — они холодили кожу, оставляли липкие следы на железе, а главное, напоминали ему, что его естественный запах — это нечто постыдное, то, что нужно прятать. Но спорить с матерью он не смел. Омега лишь сжал квадратик в пальцах и потупил взглядом в пол. — София! — хоть девушка и стояла рядом, мать голоса не понизила. Служанка отпряла от стены, как по щелчку. Подбежала к младшему омеге, извлекла из рук того блокатор и жестом попросила приспустить ворот. Феликс послушно отклонил голову, открывая шею. Контакт горячей шеи с ледяными фалангами заставил его дрогнуть, а потом сморщица. Он уже ненавидел этот несносный бал. — Идём. Мать развернулась и зашагала к выходу, даже не проверив, идёт ли сын за ней. Феликс поправил воротник, скрывая пластырь, и последовал за матерью. Карета ждала у крыльца. Внутри уже сидел отец, развалившись на бархатных подушках, с папкой министерских бумаг на коленях. К его правому глазу был прижат монокль, а в пальцах дымилась только что прикуренная сигара. Джиюн жестом велела сыну садиться напротив, а сама устроилась рядом с мужем, поправляя кружево на воротнике. Феликс скользнул на холодное сиденье, сложил руки на коленях и уставился в окно. Карета тронулась. Копыта застучали по булыжной мостовой. Внутри стояла гробовая тишина — только шуршали отцовские бумаги. За стеклом проплывал особняк, затем сад, затем чугунные ворота — и Вена открылась во всей своей вечерней красоте. Феликс смотрел на проплывающие фонари и неосознанно улыбался. Ему никогда не удавалось застать такой город. Гулять отпускали только по саду, а вид из окна открывался на высокие холмы и пушистые ели. Из раздумий его вытянул холодный тон матери: — Только посмей опозорить наши лица. Это было единственное, что Феликс услышал за тридцатиминутную поездку. Дворец встречал своих гостей огнями. Тысячи свечей в хрустальных люстрах, золотые лепнины, мраморные колонны — всё это сияло, переливалось, давило величием. Феликс выходил из кареты, стараясь не смотреть наверх — слишком много света для уже такого темного города. Омега оглядывался вокруг и поражался количеству людей, огромному залу, сотням балконов. А самое главное нестеснительностью окружающих. Руки альф находились на омежьих телах там, где им не положено. Те даже не отрицали контактам. Феликсу было не понять. Но смотря на людей вокруг, ему вдруг захотелось побывать на месте одной из этих омег. Гости в смокингах и бальных платьях поднимались по широкой лестнице, смеялись, переговаривались. Кто-то уже стоял у бокалов с шампанским, а кто-то поправлял запонки перед зеркалом. Феликс шёл за родителями, стараясь держать спину прямой и не спотыкаться. Золотистый свет сотен свечей отражался в хрустальных подвесках люстр, рассыпая по залу тысячи радужных бликов. Где-то слева звонко рассмеялась женщина. Где-то справа альфа громко приветствовал знакомого. Всё это сливалось в единый гул, от которого начинала болеть голова, но Феликс не смел остановиться. Он лишь плотнее прижал локти к бокам, чтобы никого случайно не задеть, и ускорил шаг, стараясь не отставать от родителей У входа на «vip» балкон мать резко развернулась. — Мы в зал для приёмов. — Джиюн кивнула на небольшую нишу с креслами у колонны, затянутую красным бархатом. — Сиди здесь. Не смей никуда уходить до нашего прихода. Феликс кивнул и опустился на край сиденья. Родители скрылись за поворотом. Он остался один. Но, как оказалось, ненадолго. — Срочно! Вы же омега? К юноше подбежал мужчина. Судя по его одежде, тот был рабочим на балу. Он схватил запястье блондина и потянул, заставляя того встать с места. Феликс едва не споткнулся, но его тело подействовало быстрее, не давая случиться подению. — Вы что себе позволяете!? А ну живо отпустите мою руку. — вскрикнул блондин, пытаясь снять назойливую клешню со своего запястья. — Вы хоть знаете, из какой я семьи? Вам ой как не поздороваться. — Умоляю, помогите. Мужчина резко отпустил запястье и Феликс увидел, как дрожат его пальцы. По его глазам и трясущимся телу можно было подумать, что тот сейчас встанет на колени и начнёт в прямом смысле умолять, ползая у ног Ли. — Нам срочно нужна омега на открывающем танце. Прошу Вас, пожалуйста. Омега, который должен был открывать бал, сломал ногу. Прямо перед выходом. Вы идеально подходите под концепт. А у нас нет замены. Танец учили за несколько недель, а открытие через десять минут! — затараторил мужчина. Его глаза были жалобны, и Ли почти сдался. Феликс побледнел. Он был бы рад помочь, но было очень много «но». — Но я ведь даже не знаю построение. Тем более хореографию. Да и, если честно, я… — начал перечислять блондин, а на последнем прикусил нижнюю губу, опуская глаза в пол. Ему было стыдно, что именно его приглашают открывать бал, а он... — никогда не танцевал на балах. — Танец простой, — воскликнул мужчина и схватил ладонь омеги своими двумя. — Я всё объясню. Пожалуйста. Если открытие сорвётся — меня уволят. Я уверен, ваши родители будут гордиться, что вы оказались среди десятков пар. Феликс оглянулся на дверь, за которой скрылись мать и отец. Потом посмотрел на рабочего — тот смотрел так умоляюще, что отказать было невозможно. — Хорошо, — тихо выдохнул омега. — Но если моя матушка узнает… — Не узнает! — мужчина схватил его за руку и потянул за собой. — Идёмте, времени в обрез. Феликс поднялся, одёрнул пиджак и, бросив последний взгляд на закрытую дверь, позволил увести себя в сторону закулисья. Мужчина вёл его через толпы людей, и Феликсу приходилось всё время извиняться, на что он получал лишь игнор и косые взгляды. «Кто этот бездарный омега?» — долетело до блондина, когда он проходил мимо женщины-омеги лет двадцати трёх, наступая ей на подол платья. Феликс не успел извиниться — мужчина дёрнул его за руку, увлекая вперёд. Они свернули в узкий коридор за колонной, где уже не было толпы. В конце коридора стояла неприметная дверь, прикрытая ширмой. — Сюда, быстрее, — незнакомец повёл белокурого к той двери и, убедившись, что все гости заняты своими делами, толкнул омегу внутрь. В комнате, заставленной вешалками с костюмами и зеркалами в поцарапанных рамах, у стены стоял альфа. Высокий. Волосы тёмные и почти доставали до плеч. Чёрный узорчатый смокинг сидел на нём безупречно. Феликс аж засмотрелся, позабыв, зачем его вообще позвали. Незнакомец не метался. Не кричал. Только его пальцы нервно постукивали об деревянное трюмо. Когда он заметил, что теперь не один в комнате, тут же перевёл взгляд на дверь. Феликс окончательно залип. Он медленно водил взглядом по лицу шатена, подмечая узкие глаза и пухлые губы. Таких в Австрии не водится. Да и этот незнакомец был какой-то неземной. — Ну наконец-то, — альфа подлетел к блондину и ухватил его за запястье. Да что ж такое!? У всех фетиш что-ли на запястье Ли Феликса!? — Нет времени знакомиться. Пошли! Темноволосый повёл Феликса обратно в зал, пока тот пытался высвободиться уже из хватки крепче. Омега еле поспевал за альфой, а ноги путались и спотыкались друг об друга. Его буквально волокли за собой, совсем не печясь. Этот альфа совсем не знал ни о каких приличных мерах. А тем более с омегой. Да если бы он знал, чей сын Феликс, он бы тут на коленях умолял за своё хамское отношение. Белокурый отчаянно пытался что-то сказать своему партнёру, но тот наотрез отказывался слушать. Поэтому пришлось применить особые меры… — Блять! — взвизгнул альфа, отдёргивая свою руку от руки омеги и прижимая укушенную кисть к груди. Парень перевёл гневный взгляд на Феликса, видя в его глазах немое удивление. — Ты у меня ещё ответишь за это! — Не выражайтесь бранью! — сделал замечание Феликс. Он сам удивился своему тону, похожий на матушкин, но вида не подал. Альфа смотрел на него расширенными глазами. Похлопал глаза и обвёл омегу взглядом. Его лицо стало похожим на осуждающие. — Не тебе мен.. — Это во-первых, — перебил его Феликс, повысив голос ровно настолько, чтобы не дать себя перебить. — Во-вторых, — блондин сделал паузу и прикусил губу, собираясь с духом, — я никогда не танцевал на балах. Так что если ты не научишь меня за оставшиеся шесть минут — этот бал будет сорван. Когда блондин закончил свою речь, он увидел, как альфа несколько секунд просто смотрел на него, переваривая услышанное. Лицо партнёра сменило несколько выражений: гнев, недоумение, злость — и застыло в разочарованном, будто тот сейчас расплачется. — Агрх! Чёрт с тобой! — шатен вновь схватил омегу за запястье и увёл за ширму, подальше от посторонних глаз. — Слушай меня и двигайся. Я веду — ты следуешь. Он перехватил ладонь Феликса в свою, а другую руку уложил на талию младшего. Его глаза вновь расширились. — Охренеть ты худой, — сказал парень и для убедительности обхватил корсет на талии уже двумя руками. Твёрдое кружево приятно чувствовалось в собственных ладонях. Феликс аж невольно улыбнулся — значит он лучше предыдущего партнёра альфы, имя которого он так пока и не узнал. Пока! Прикосновение альфы к своему телу вызвало бурю эмоций у омеги — он никогда не позволял никому касаться себя настолько интимно. Его мечта наконец сбылась. Феликс глубоко вздохнул, пытаясь разумом игнорировать сильные ладони на своем теле, но от этого его талия стала ещё у́же. Альфа будто заворожённый смотрел, как его собственные руки поднялись вверх вслед за движением омежьего тела. — Только посмей меня лапать! — строго сказал Феликс, хотя внутри у него всё дрожало. От приятного ощущения. Ладони альфы на себе — это даже намного приятнее, чем Ли себе представлял. Его голосе был будто заклятие. Иначе как можно было объяснить то, что такой с виду самовлюблённый альфа сразу же повиновался, ни капли не возражая? Шатен отдёрнул одну руку с тела младшего и вновь перехватил ею ладонь Феликса. — Учи! — приказал омега. — У нас осталось пять минут. — Ладно. Это не так уж сложно, как кажется, — буркнул альфа, умещая свою руку на талии удобнее. — Смотри на меня. Я делаю шаг правой ногой вперёд — ты делашь шаг левой назад. Я отступаю левой — ты шагаешь правой вперёд. Понял? Последовал положительный кивок. Парень сделал шаг правой ногой вперёд, но Феликс, запутавшись в ногах, шагнул назад правой, вместо левой. Носки их обуви столкнулись так резко, что пальцы заболели от столкновения. Оба парня тихо простонали, а хватка на омежьей талии стала крепче. — Не эту! — рявкнул шатен, взвывая. — Я же сказал не отзеркаливать! — Я волнуюсь, — завопил Феликс, чувствуя, как щёки заливает румянец. Ему было стыдно за свою неловкость. — Попробуем ещё. Темноволосый сделал шаг назад. Феликс повторил — на этот раз правильно. Шаг в сторону — и омега послушно сместился следом. — Хорошо. Ещё раз. Шаг. Ещё шаг. Альфа прибавил темп. Феликс двигался уже увереннее — спина прямая, голова поднята, но взгляд так и метался вниз. Они прошли простую связку: шаг назад, в сторону, вперёд, поворот. Феликс сбился только на повороте — запутался в подолах пиджака и едва не наступил себе на ногу. — Не смотри под ноги! — парень дёрнул блондина за руку, заставляя выпрямиться. — Смотри на меня. Чувствуй, куда я веду. — Легко сказать, — выдохнул омега, закатывая глаза — А ты делай. Они повторили связку снова. Феликс почти не думал — тело запоминало само. Шаг назад, шаг в сторону, поворот, снова назад. Рука на талии вела, вторая сжимала ладонь, не давая ошибиться. — Запомни, — прошептал шатен закруживая омегу вместе с собой, — в вальсе нет твоих и моих движений. Есть одно общее. Ты чувствуешь, куда я хочу пойти — и идёшь туда. Даже если не понимаешь, как. Феликс кивнул. Ведь его тело это же и доказало во время небольшой репетиции. Ноги двигались сами. А тихое направление альфы облегчало задачу в несколько раз. — Неплохо. Для того, кто никогда не танцевал. — А Вы, я смотрю, опытный, — не удержался от колкости Феликс, хотя внутри потеплело от похвалы. Шатен усмехнулся. — Танцую с тех пор, как себя помню. Мать заставляла. Говорила: «Ты вульгарный альфа, но танцевать должен уметь, если хочешь найти хорошую пассию». Феликс не ожидал такой честности и на секунду растерялся. А щеки его залились румянцем. — Не отвлекайся, — вернул его к реальности шатен. — Поворот по часовой. Они сделали круг по тесному пространству за ширмой. Феликс почти не сбивался — только один раз наступил альфе на ногу, но тот лишь скривился и тяжело выдохнул, не сказав ни слова — Время, — раздался голос мужчины, который привёл Феликса в этот «ад». Феликс замер. Сердце рухнуло куда-то вниз. — Дыши, — сказал альфа, сжимая его ладонь чуть крепче. Его голос звучал ровно, хотя пальцы тоже подрагивали. — Ты готов. Альфа отдёрнул ширму и потянул Феликса за собой. За кулисами уже собрались несколько десятков пар. Девушки-омеги в пышных платьях, мужчины в смокингах. Все поправляли причёски, одёргивали манжеты, украдкой бросали взгляды на сцену. Волнение Феликса только усилилось, когда он выглянул из-за кулисы и увидел зал полный людьми. Сотни гостей, которые уже заняли свои места и готовились к началу открытия. Все эти люди будут смотреть на них. Феликс тут же нащупал ладонь своего партнёра и сжал её так сильно, что побелели костяшки. К закулисам подошёл организатор с бланком в руках и начал проверять, все ли на месте. Сердцебиение блондина участилось. Он не мог подвести своего партнёра, и остальных девяносто восемь человек танцевального состава. Ему дали задачу притвориться одним из них, но за кого именно — так и не сказали. — Всё хорошо, — шептал альфа, поглаживая тыльную сторону ладони омеге большим пальцем. — Можно сказать, у нас самое неприметное место. Так что если даже оплошаешься — почти никто не заметит. — Почти… Громкий голос организатора звучал слишком строго, отчего у блондина подрагивали ноги. Феликс думал, что его тело сейчас отключится от волнения. На него сейчас будут уставлены все эти взгляды. Боязнь оплошать слишком велика. Это был его первый бал, а уже ставят в центр. Феликс не был готов. Для начала его партнёра должна была одобрить матушка, что после будет пристально наблюдать за своим дитя — не дай бог альфы как-то не так прикаснётся к его сыну. Не дай бог её сын оступится и «опозорит» фамилию Ли. А открывать бал... Это одна из самых простых причин опозориться. Получить ехидный комментарий от того, кто после, как господин Ли представит своего сына свету, будут прятаться в своих во́ротах. — Ах да, — альфа повернулся в сторону и в его руках оказался декоративный букет белых роз. — Возьми. Это обязательно. Феликс принял букет и прижал его свободной рукой к груди. «Красивенький», — пронеслось в голове омеги, и уголки его губ слегка приподнялись. — Ян Чонин? — во второй раз повторил организатор, обводя взглядом толпу. — Здесь, господин Хофер, — поднял руку его партнёр и чуть прикрикнул. Феликс посмотрел на партнёра, не понимая, его ли это имя или поддельное Феликса. Альфа, заглядывая в его глаза, приподнял один уголок губ, тем самым усмехаясь, и подмигнул омеге. — Просто немного волнуется. — ни альфы… — Хорошо. Дальше: Винклер Карл? — продолжил мужчина, отмечая что-то на листе. Феликс взглянул на своего партнёра ещё раз. Его глаза вдруг замерли, рассматривая черты незнакомца вблизи. Тот точно не был коренным австрийцем как и сам Феликс. Альфу выдавала невероятно красивая азиатская внешность, которая в европейской стране встречалась крайне редко, да и то только на таких мероприятиях, в качестве приезжих или почётных гостей. Феликс же родился и вырос в Вене. Из азиатов он видел лишь собственных родителей, что до свадьбы сами проживали в Чосоне. Сам он вышел больше похожим на европейца. Корни это или место повлияло — никто не знал. Феликс настолько отвлёкся, что не заметил как свет в зале погас. Осталось только тусклое свечение ламп и мерцание свечей на люстрах. Оркестр поудобнее настроил свои инструменты. За ширмами все зашуршали. А Феликс только сильнее сжимал тёплую ладонь альфы. Прозвучали первые ноты. Пары начали выходить на сцену друг за другом, соблюдая одинаковую дистанцию. И только тут до Феликса дошло: кроме движений вальса, он ничего не знает. Ни хореографии. Ни того, что будет после первого поворота. Ни-че-го. Он повернулся к своему партнёру, собираясь что-то сказать, но… ОН ДАЖЕ ИМЕНИ ЕГО НЕ ЗНАЕТ!!! «Куда я ввязался!?» — подумал про себя омега, сильно зажмурившись. Он надеялся, что всё происходящее сейчас — это лишь сон — и сейчас он проснётся от крика матушки. Матушки… — Нет! Мне нельзя туда! — вскрикнул Феликс слишком громко, отскакивая на полшага назад. Блондин повернулся к альфе, пытаясь высвободить руку. До их выхода оставалось всего ничего — впереди было всего двадцать пар. Через две минуты они должны были ступить на паркет. Но его ладонь сжали только сильнее. Пальцы альфы тоже слегка дрожали — теперь Феликс чувствовал это отчётливо. Омега попытался отцепить руку незнакомца свободной ладонью, оттопыривая пальцы партнёра из крепкого замка, созданного им самим же. Но тот оказался словно скалой. — Волноваться — это нормально, — сказал шатен, стараясь придать голосу ровность. — Я уверен, мы справимся. Всего-то пять минут. — Нет! Ты не понимаешь! — вскрикнул омега, и голос его предательски дрогнул. На глазах уже накатывались слёзы — он и сам не понимал, чего так сильно боится. — Там моя матушка. Если она увидит меня с тобой сейчас — это будет полная катастрофа. Альфа нахмурился. — В каком смысле? — Она велела мне сидеть на месте до начала общего танца, — завопил Феликс, почти задыхаясь от страха. — А там ко мне подбежал мужчина. Я даже толком сказать ничего не успел — и он увёл меня к тебе. Ему уже было плевать на вежливость. Лишь бы исчезнуть и не попасться на глаза матери. Он впервые её ослушался и теперь чувствует, как совесть грызёт его. Блондин поднял на альфу глаза — полные отчаяния, влажные, готовые разреветься в любую секунду. Парень посмотрел на омегу. Долго. Потом медленно выдохнул. — Ох, ангел, — теперь альфа сильнее подрагивал, а на его лице застыло отчаяние. — Ты бы сразу сказал. — Я пытался, — всхлипнул Феликс. — Но никто не стал меня слушать. — Не стали. — альфа поджал губы и отвёл взгляд в сторону. Шатен замолчал на секунду, и крепче сжал ладонь Феликса. Да уж, матушки в 19 веке давольно строги, но уже большинство отставляли собственные приоритеты, чтобы растить своё дитя счастливым. Именно такая мать и была у альфы, так что ему не понять, через что мог пройти Феликс, раз так боится свою матушку. — А ты из какой семьи? — спросил альфа, переводя взгляд на блондина. Должен же он знать, за чью жизнь сейчас берёт ответственность, совместно со своей. — Ли, — коротко ответил Феликс, сильнее сжимаясь. Ппрень нахмурился. Его глаза забегали из стороны в сторону. Он рылись в своей голове, пытаясь что-то вспомнить. — Погоди… Это же не коренная фамилия в Австрии. Насколько знаю, только у одной семьи… — Да, — тихо сказал Феликс, опуская глаза. — Я сын Ли Минхёка. — Блятство. Феликс мгновенно стукнул альфу по плечу, бросив на того суровый взгляд. — Не выражайтесь, — сердито произнёс омега. — Слишком поздно отступать. Мы выйдем. Главное — оставаться в тени. Надеюсь, этому за восемнадцать лет я научился. Выбора уже не оставалось. Впереди оставалось всего четырнадцать пар. — Есть идея, — вдруг сказал парень. Альфа быстро высвободил ладонь Феликса и выбежал с другой стороны ширмы. — Куда ты? — омега заволновался и рванул за шатеном, но тот развернулся на секунду, заглядывая в глаза, и одним взглядом приказал оставаться на месте. Блондин остался один за кулисами, слушая, как гулко стучит сердце где-то в ушах. Пары одна за другой выходили на сцену. Двенадцать пар. Одиннадцать. — Следующие! — раздался голос распорядителя. Десять! Феликс уже готовился просто сбежать. Ноги подкашивались от волнения, но на это никто не обращал внимания — даже те пары, что стояли дальше. Те были заняты собственными переживаниями. Блондин начал медленно отступать спиной назад, подальше от выхода, готовясь рвануть в противоположную сторону от сцены. Он сделал шаг в сторону, собираясь броситься вслед за партнёром. Может, тот специально сбежал и оставил омегу сражаться с трясущимся телом в одиночестве? Пять пар! Альфы нигде не было видно! Это точно крах! Когда Феликс уже отдалился от края ширмы на сантиметров десять, тем самым пропуская вперёд одну из пар, стоящих сзади, его внезапно перехватили поперёк талии и развернули лицом к себе. — Надевай! Быстрее! — запыхавшись, выдохнул прибежавший партнёр Феликса. В руках альфы была небольшая бархатная маска — нежно-голубая, с кружевной отделкой по краям. — Живо! И без вопросов! Но омега замер, будто окаменевший. Пришлось альфе взять всё в свои руки. Партнёр быстро натянул маску на лицо блондина. Пальцы его были быстрыми и ловкими. Он завязал ленты на затылке, поправил край, задерживая пальцы в такой интимной, для омеги, позе. Со стороны можно было подумать, что они сейчас сольются в поцелуе. Но как же те ошибались — ФЕЛИКС ЖЕ ДАЖЕ ИМЕНИ НЕ ЗНАЕТ СВОЕГО ПАРТНЁРА. Куда уж тут говорить, чтобы отдать этому альфе девственность своих губ!? — Твоя матушка не узнает тебя, — шатен отступил на шаг, оценивая результат. — По крайней мере, не должна. Половина омег в точно таких же масках. Маска скрывала верхнюю половину лица — глаза, переносицу, скулы. Оставляла открытыми только губы и подбородок. — А вы? — А я не боюсь твоей матушки, — усмехнулся альфа. — Идём. А то придётся отзеркаливать в другую сторону, а к этому ты точно не готов. И вправду. Пока они возились с маской, они пропустили порядком трёх пар. Из-за этого, по расстановке, они теперь оказывались в другом кругу — благо всё ещё с левой стороны. Партнёр снова взял Феликса за руку, на этот раз не переплетая пальцы, а лишь вкладывая свою ладонь в омежью. Они встали бок о бок с ещё одной парой, которая должна была идти в противоположную сторону, и синхронно шагнули на красную дорожку. Все формировались в круги из пяти пар, разбрасываясь по обе стороны от красной дорожки. Омеги стояли лицом друг к другу, и выставили руки в центр, тем самым соединяя букеты вместе. Альфы располагались по левую руку от своих партнёров, развернувшись лицом к залу, с вежливо сложенными за спиной руками. В одном кругу находилось по две омеги-мужчины и три омеги-девушки — пышные платья тех мягко расплывались по паркету. Феликс последовал за своим партнёром, занимая отведённое им место. Ориентируясь на других омег в кругу, он повторил их движения — развернулся лицом к центру, выставил перед собой букет декоративных цветов и замер, стараясь дышать ровно. Нет. Танцевать он готов не был. Руки дрожали так сильно, что он приспустил букет чуть ниже остальных, пытаясь вовсе не выронить его. Сейчас, когда на него уставились сотни чужих глаз, мозг полностью отключился. Феликс чувствовал, что от волнения может потерять сознание прямо здесь — под прицелом любопытных взглядов, под шёпот гостей, которые уже наверняка обсуждали наряды танцоров. Но его партнёр, незаметно для всех, коснулся омежьего бедра. Всего двумя кончиками пальцев. Медленно, почти бесчувственно для самого омеги, провёл по ткани брюк. Для зрителей это движение оставалось невидимым — разве что для самого зоркого. Зато омеги внутри круга видели всё. Замечая такие нежные, в каком-то месте даже интимные взаимодействия между партнёрами, они тепло приподнимали уголки губ и лишь одним взглядом посмотрели друг на друге. Феликс так и не понял, было ли это движение партнёра случайным или намеренным. Но от этого по телу разлилось странное тепло, заставившее пальцы перестать трястись. Он глубоко вздохнул, втягивая в лёгкие воздух. Всего пять минут. Пять минут — и всё закончится. Оркестр начал менять тембр музыки — плавный переход на более высокие мелодии предвещал начало танца. Где-то наверху, на балконах, несколько пары сотен глаз смотрели в центр зала с любопытством и предвкушением. Аплодисменты отразились эхом в голове белокурого омеги, усиливая его тревогу. Сердце Феликса заколотилось где-то в горле, ладони взмокли под лайковыми перчатками, а ноги казались будто ими кто-то управлял. Феликс заметил, как его партнёр развернулся на девяносто градусов влево, а потом наклонился и увёл одну ногу назад, чуть прогибаясь в ней, чтобы быть на одном уровне с омегой. Он протянул свою правую руку и приспустил голову. — Вложи в мою руку свою, а цветы убери мне в кармашек. — давал поручение альфа шепотом, но так, чтобы можно было услышать сквозь музыку. Феликс внимательно слушал приказы альфы, и его тело двигалось в точности так, как тому приказывали. Он вложил свою левую ладонь в чужую, а маленький букет засунул альфе в карман смокинга. Не успел Феликс опомниться, как альфа выпрямился. Левой рукой он обхватил талию блондина, притягивая, так, чтобы омега оказался прижат к широкой груди своего партнёра. А правой перехватил левую ладонь Феликса и выставил из чуть в бок, удерживая на расстоянии груди. — Положи свою правую руку мне на плечо. — получил шатен и омега сразу же исполнил то, что ему велели. Музыка стала тише. Почти расслабляющей. Альфа шагнул левой ногой на блондина и Феликс машинально увёл правую ногу назад. От своей же резкости, омега споткнулся об свою вторую ногу и чуть не упал. Удержали его лишь руки партнёра на своём теле, что сразу же среагировали и потянули омегу на его место. Они закружились в вальсе по их малому кольцу. — Считай про себя, — наклонился альфа и прошептал прямо в ухо. Его горячее дыхание обожгло кожу. Ну или из-за чего там по твоему телу идут мурашки, когда ты рядом с альфой? — Раз-два-три, раз-два-три. Феликс зажмурился на мгновение, чувствуя, как ноги сами отрываются от паркета, как тело, подчиняется чужой силе, перестаёт дрожать. Шаг назад, шаг в сторону, поворот — и так по кругу. Рука на талии сжималась в такт музыке, задавая ритм, не давая ошибиться. — Открой глаза, — усмехнулся альфа, кружась вместе с омегой в своих руках. Блондин повиновался. Феликс осмотрелся вокруг, замечая как перед ним кружились другие пары, мелькали платья, смокинги, хрустальные подвески люстр. Но взгляд его всё время возвращалось на своего партнёра. На лице шатена было ноль эмоций. Он смотрел куда-то в сторону груди омеги и глаза альфы, словно поворотники у машин, моргали чуть ли не каждую секунду. «Странные у него привычки.» — мелькнуло в голове Феликса. Стоп. Куда это там этот альфа смотрел? Феликс распахнул глаза от собственных мыслей, а альфа, будто услышав те вслух, сразу же переместил взгляд на лицо блондина, улыбаясь во все тридцать два зуба. Партнёр кружил омегу плавно, почти невесомо, постепенно ускоряясь. Они прокружились в вальсе два круга безошибочно, и альфа явно был горд за Феликса. По крайней мере, последний на это надеялся. — Неплохо, — подбадривал альфа блондина, когда тот сделал идеальный поворот, в котором даже предыдущий партнёр шатена всегда оступался. Феликс улыбнулся похвале. Омега мысленно вёл в голове счёт, отсчитывая, сколько осталось до конца танца. Пока он насчитал только четыре минуты и десять секунд. Ли поднял глаза. Из его тёплых карих глаз остались лишь чёрные зрачки, которые смотрели на шатена в упор. Погружаясь в тёмный омут этого взгляда, по спине омеги пробежали мурашки. Он забегал глазами по лицу альфы, всего на секунду останавливаясь на полных губах. Феликс даже удивился, насколько те на вид были пухлые. Омега уже собирался прикоснуться к ним пальцем, и хоть как-то оправдать свои ожидания, но рука альфы скользнула ниже вдоль его поясницы, останавливаясь на копчике. А кончики пальцев, медленно постукивая, скользили ещё ниже, заставляя Феликса полностью выпрямиться. — Руку выше, — прошипел омега, а его суженные глаза были видны даже сквозь маску. — Не могу, — так же тихо ответил шатен, прокруживая омегу вокруг себя. — Ты слишком низкий. Моя рука сама туда ложится. — Врёшь. — Ну, если только капельку? — альфа чуть усмехнулся, но руку всё же вернул на её прежнее место и сбавил темп, тем самым давая блондину понять, что эта часть закончена. Закончив десятый круг, они вернулись на изначальное место. Альфа взял Феликса за одну ладонь — вторую убрал за спину— поднял на уровне груди между ними и приказал отзеркаливать. Партнёр сделал шаг назад, и Феликс на автомате повторил. Потом оба одновременно приблизились к сплетённым ладоням, едва касаясь друг друга грудью. Феликс невольно улыбнулся, даже не зная причины. Правильно матушка говорила, что альфа дурно влияет на омегу. Матушка. В каждом предложении в голове Феликса, в котором мелькала это слово, он оглядывал зал, молясь, чтобы его не узнали. А тело в этот момент покрывалось судорогами. Один раз он даже поймал её взгляд. И ног в тот момент будто и вовсе не было. Благо, маска скрывала его лицо почти полностью, делая блондина похожим на остальных сорока девяти омег. Феликс также чувствал распепеляющий взгляд на себе от своего партнёра. Когда Ли ловил взгляд того своим, то альфа улыбался своей, уже привычной для омеги, улыбкой, что заставляла смущаться до самой верхушки макушки. Обходя боком омегу, шатен засмотрелся на партнёра. Его взгляд зацепился за нежно-голубую маску, и желание сорвать её с лица омеги возросло до небес. Альфа уже даже стал забывать, как тот выглядит без неё,. А маска будто стала одним целым с лицом блондина, словно тот родился с ней. Она подчёркивала не только его небесный образ, но и тёмные глаза, отдающие сверкающие блики. Вскоре альфа остановился. Он встал спиной к центру и его ладонь, переместилась на живот Феликса, перехватывая его поперёк и мягко, но властно притянула к себе боком вплотную. Омега, не ожидавший такого, испуганно взглянул на шатена через плечо, но тот даже не посмотрел в ответ — его взгляд был устремлён куда-то вдаль, с гордо поднятой головой. — Оборот против часовой через два. — альфа переместил руку с бока на ладонь омеги, находящаяся с той же стороны и закрутил его, прижимая к своей груди спиной. Феликс внимательно слушал приказы альфы, и его тело двигалось в точности так, как тому приказывали — ни на долю секунды не задерживаясь. Он выкрутился из хватки, оставляя их руки сплетёнными, но на приличном расстоянии друг от друга, словно узел на натянутой лески; а вторую руку выпятил вверх с согнутой кистью — как в танго. Омега почувствовал, что хватка на его ладони слабеет, и повернул голову в сторону партнёра. Парень на секунду взглянул в глаза блондина и, едва заметно улыбнувшись уголками губ, окончательно отпустил руку омеги. Феликс удивлённо вскинул брови. Что сейчас делать — он не знал. Только вот он забыл, что тут всё за него решают альфы. Феликса мягко потянули вправо. — Не бойся. Смена партнёров, — произнёс его уже совсем незнакомый альфа, и голос его был совершенно другим — более мягкий, спокойным, без той колючей насмешки, что звучала у первого. И откуда этот альфа заметил, что Феликс «не из их круга»? Не мог же он сквозь маску узнать какой именно омега находится сейчас у него в руках? Разве что различая по фигуре. По реакции прошлого партнёра, Феликс понял, что с талией ему повезло больше, чем какому-то там Ян Чонину. Феликс повернул голову туда, где стоял всего несколько секунд назад. И правда. На его месте уже стояла девушка в нежно-сиреневом платье, мило улыбаясь своему партнёру, что вызвало у Феликса смешанные омерзительные чувства к той. Или же к своему прошлому партнёру… Заметив на себе пристальный взгляд, девушка повернула голову в сторону, улыбаясь омеге, и ближе прильнула к груди партнёра. Альфа, не понимая смены настроения партнёрши, перевёл взгляд, где был девушкин секунду назад, и, замечая покрасневшие уши Феликса, ухмыльнулся и ближе притянул девушку к себе. Феликс лишь злостно фыркнул и вернул взгляд на своего нового партнёра. Этот альфа был чуть ниже предыдущего— всего на полголовы выше Феликса. Волосы светлые и значительно короче, идеально запомнившегося маллетта. Глаза на оттенок светлее, привычных тёмно-карих. Губы вообще плоские и руки к ним совсем не тянуться. Феликс сам не понял, в какой момент он смог так детально изучит, и в точности запомнить образ альфы, всего за какие-то десять минут. — Это ненадолго, — продолжил альфа, плавно направляя омегу в обычном вальсе. Блондин же с первой секунды понял, что от него требуется, и быстро подстроился. Тот вёл быстро, уверенно, не оставляя Феликсу и шанса на ошибку. Они прошли, кружась, всего три круга по их малому кольцу. Подолы платьев омег-девушек взлетали при поворотах, скручиваясь в центре круга. Сверху — с балконов — это выглядело завораживающе. Когда все встали на изначальные места, а партнёры сменились на предыдущих, Феликс с удивлением поймал себя на том, что почувствовал облегчение. К этому хотя бы привык. Музыка набирала ритм. Феликс перестал считать шаги — он уже давно выучил всё наизусть. Альфа тихо подсказывал следующие движения, давая время блондину на перестройку позы. Ладонь партнёра на талии сжалась крепче, и омега невольно поморщился. Как же этот альфа любил𝙳𝙴𝙻𝙻
Хёнджин отодвинул бархатную портьеру и шагнул в галерею. Здесь было тише — тяжёлая ткань заглушала гул бального зала, превращая его в далёкий, приглушённый шум. Хрустальные люстры не давили с высоты, не множились в зеркалах, не слепили. Вдоль стен тянулись дубовые панели, а у дальней стены — массивный стол во всю её длину, накрытый белой скатертью и заставленный закусками. Кроме алкоголя подносы ломились и от угощений: крошечные пирожные с кремом, фрукты на деревянных шпажках, устрицы на льду в хрустальных вазочках, икра в серебряных плошках с мизерными ложками. Запах свежей выпечки смешивался с ароматом табака и алкоголя, создавая ту особую атмосферу, которая бывает только на вечерних приёмах в богатых домах. Облокотившись о край стола, стоял друг Хёнджина — Лукас Штайнер, светловолосый альфа с феромоном кедра, которого сейчас перекрывали блокаторы. На альфе был чёрный смокинг с атласными лацканами, на котором он уже успел расстегнуть верхнюю пуговицу сорочки — признак того, что он чувствовал себя здесь как дома, ничуть не стесняясь ни посторонних взглядов, ни правил этикета. Он с увлечением обсуждал что-то с каким-то мужчиной. Жестикулировал и размахивал бокалом с шампанским, отчего напиток плескался через край. — О, Хёнджин, иди к нам! — Лукас заметил друга и тут же поманил рукой, чуть не задев локтем графин. — Давай быстрее. Познакомлю тебя с почётным господином. Хван не спеша подошёл к столу. Его движения были неторопливыми, даже ленивыми — он не любил эти светские мероприятия, где каждый второй пытался втереться в доверие или произвести впечатление. Он взял с подноса бокал шампанского и сделал большой глоток, после чего в бокале осталась лишь половина. Алкоголь обжёг горло, но не принёс облегчения — скорее, наоборот, напомнил, почему Хёнджин вообще редко пил. — Что за господин? — альфа покасился на незнакомца. — Господин Мил, — Лукас хлопнул Хвана по плечу. — Директор одного из крупнейших заводов в окрестностях Вены. Текстиль, кажется. Или сталь. — Сталь, — подал голос сам господин Мил, поправляя монокль на правом глазу. Это был мужчина лет пятидесяти на вид. С окладистой бородой и тяжёлой челюстью. Одетый в чёрный смокинг с несколькими золотыми булавками на лацкане. От него пахло табаком и дико несло алкоголем. Хёнджин поморщился. Опьянение — одна из главных причин, почему он ненавидел подобные мероприятия. — А, сталь, — протянул и, сжимая губы в одну полос, кивал Хёнджин. По его лицу и действиям можно было прочесть, что он ничуть не впечатлён. — Приятно познакомиться. Он протянул руку. Не так, как следовало бы младшему по статусу — не сгибаясь в почтительном поклоне — а просто вытянув ладонь вперёд, как равному. Господин Мил на секунду замер, возможно размышляя, стоит ли оскорбляться на такую фамильярность, но вскоре руку пожал. — Взаимно, господин… — Хван, — подсказал Лукас. — Хван Хёнджин. Мой друг детства. — Хван, — протянул Мил, словно запоминая. Хотя Хёнджин знал точно — этого альфу он больше никогда в жизни не встретит. Такие люди запоминают только тех, кто может быть им полезен. А Хван Хёнджин был всего-то наследник чосонского извозчика. Ему до какого-то там директора, как до Эвереста. — Вы, я слышал, сегодня открывали бал? — Открывал, — Хёнджин сделал ещё один глоток, на этот раз поменьше, и поставил бокал на стол. — И как вам? Понравилось выступление? Он не ждал похвалы — ему было всё равно, что думает этот толстый промышленник. Ему вообщем было наплевать на мнение окружающих в свой адрес. Кроме одного человека, чей образ всё ещё стоял перед глазами. — А я, между прочим, тоже открывал бал, — напрашивался на похвалу Лукас. Он слегка приподнял брови и надул губы — выражение лица у него сделалось почти капризным. Словно у омеги, которого обделили вниманием. Со стороны это выглядело забавно, из-за того, что резкие черты его лица так и кричали о доминантном альфе. — Правда? А я вас и не заметил, — равнодушно бросил господин Мил, даже не взглянув в сторону Штайнера. Тот закатил глаза, но промолчал. Мил снова повернулся к Хёнджину, и его взгляд стал… заинтересованным? — Особенно меня впечатлила ваш заключительный фрагмент, господин Хван, — продолжил он, одной рукой поглаживая бороду. — Как вам хватило сил удержать такую омегу на одной руке? Хёнджин нахмурился. Вопрос показался ему странным — не столько комплиментом, сколько намеком на претензии к его партнёру. Он безэмоционально посмотрел в упор в глаза мужчины. — В каком это смысле? — спросил Хван, не скрывая недоумения. — Ну как же, — Мил слегка вскинул брови, а голову выпрямил, откидывая её чуть назад. — По костюму сразу видно, что за фигурой своей омега не следит. Мешковато сидит, не по размеру. А под маской, смею предположить, скрывается лицо, не предназначенное для того, чтобы его показывать на публике. Повисла тишина. Лукас перестал жестикулировать и замер с бокалом у губ, его лицо вытянулось от изумления. Он и сам удивился высказываниям мужчины. Хёнджин медленно поставил свой бокал на стол. — То есть вы хотите сказать, — заговорил он тихо, не смотря на мужчину. Челюсть альфы сжалась, а язык ткнул в щеку. — что мой ангел уродлив и жирен? — Ваш? — мужчина отступил назад, почувствовав опасность, исходящую от внезапно посерьёзневшего альфы. — Простите, я не знал. Вы с ним... постоянная пара? — Постоянная или нет — не ваше дело, — Хёнджин повысил голос. — Не вам, сударь, бросаться такими словами в сторону омег. И если бы ваш монокль не запотевал от каждого вашего выдоха, вы бы увидели, насколько мой омега прекрасен. — Как вы смеете меня унижать? — господин Мил раскраснелся от гнева. — Я, между прочим… — А Вы как смеете открывать свой грязный рот в сторону моего омеги!? — перебил его Хван, выделяя интонацией последние два слова. — Тем более поливать грязью незнакомого человека? Имейте совесть, сударь. Мы на балу, а не в трактире. — Хёнджин, — Лукас положил руку на плечо друга, пытаясь остудить его пыл, но тот сбросил её — резко, почти раздражённо, давая понять, что не намерен успокаиваться. — И ещё, — альфа уже не скрывал презрения. Его голос стал низким, почти рычащим, как у зверя, защищающего своё. Он сделал шаг на Мила, не отрывая взгляда от мужчины. Тот инстинктивно отступил назад. — Вы бы лучше следили за своим весом, чем за чужим. Ваш бриллиантовый перстень сейчас треснет под тяжестью вашей же туши. — Эй, — Штайнер чуть повысил голос, чтобы обратить на себя внимание. Хван бросил взгляд на друга и тот кивнул головой ко входу в галерею. — Хёнджин, а это случайно не твой ангел идёт? Альфа резко повернулся, забыв о господине Миле, забыв о скандале, забыв обо всём на свете. В проёме галереи, где портьера была отодвинута и свет из зала падал на паркет золотистыми полосами, стоял блондин в нежно-голубом смокинге. Волосы его растрепались — золотистые пряди падали на лоб и щёки, придавая ему неряшливый вид. Щёки раскраснелись, а глаза блестели. — Ангел, — на одном дыхании произнёс Хёнджин, и его лицо мигом просветлело. Улыбка расцвела — тёплая, нежная, ничем не напоминающая ту оскаленную, с которой он только что разговаривал с господином Милом. Лукас посмотрел на друга, потом на омегу. Присвистнул и отпил алкоголь, явно наслаждаясь зрелищем. Господин Мил, увидев, кто приближается, побледнел. Он действительно только сейчас, в полусвете галереи, успел разглядеть блондина — без маски, с открытым лицом, на котором не было ни следа того уродства, которое он себе вообразил. Это лицо было идеальным по всем параметрам Австрии, хоть тот и был азиатом. Тонкие черты, большие глаза, нежный изгиб губ — всё это никак не вязалось с грубыми словами, которые он произнёс мгновение назад. Омега подошёл, чуть запыхавшись — видно было, что он нервничал. Его пальцы сжимали ткань подола смокинга так, что на светлой ткани образовывались глубокие складки. Он огляделся вокруг. Перед ним стояли трое незнакомых ему альфы, и инстинкты самосохранения сработали автоматически. Не то чтобы он боялся, просто тело само напряглось, готовое к защите или бегству. — Здравствуйте, — поздоровался тихо омега и поклонился, стараясь не смотреть никому в глаза. — Здравствуй, мой ангел, — выдохнул Хван и его улыбка стала шире. Его голос стал мягче, выше, нежнее — совсем несвойственный ему. Он так залип на омегу, что со стороны казалось, будто у него в глазах засветились сердечки. Взгляд альфы потеплел, и всё его тело развернулось навстречу блондину, словно цветок к солнцу. Омега же, услышав голос партнёра не сквозь шум музыки и не через шёпот за спиной, снова смутился. Он переступил с ноги на ногу и прикусил нижнюю губу. Хёнджин сделал шаг к блондину, взял нежно за локоть и пододвинул к себе поближе, так что теперь они стояли бок о бок. А затем уложил свою руку на привычное ей место — на талию омеги, где она, казалось, слишком правильной. — Ангел, позвольте представить вас, —Хван повернулся к альфам. — Это Лукас Штайнер, мой друг детства. Тот самый, с которым ты танцевал несколько раз при смене партнёров. Омега поднял глаза на светловолосого альфу. Тот протянул ладонь, склоняя голову и чуть прогибая правое колено в изящном поклоне — по всем правилам светского этикета, которым Хван уж точно не обладал. — Лукас, — представился тот. Его улыбка была дружелюбной, без тени насмешки, и это немного успокоило омегу. — Вы очень хорошо танцуете, сударь. Я бы сказал, что Вы были лучшей парой среди тех, с кем я когда-либо танцевал. — Спасибо, — тихо ответил блондин, смущаясь от неожиданной похвалы. Омега вложил в ладонь альфы свою, тыльную сторону которой, сразу же коснулись чужие губы. Поцелуй был короток — лишь лёгкое прикосновение губ к перчатке. Но чужая ладонь быстро исчезла из-под губ альфы. Светловолосый поднял глаза, увидев злой взгляд друга. Хёнджин уже двумя руками держал омегу — одной за талию, а второй прижимал руку блондина к его же груди, не давая тому и шагу ступить. Омега удивился и уже хотел возмутиться, но действия этого альфы ему почему-то казались правильными. Рука на талии не давила, но чувствовалась. Вторая ладонь, сжимающая его ладонь, передавала тепло даже через перчатку. — Ещё раз тронешь его, хоть одной своей частью... — Примите мои извинения, сударь. — перебил Хёнджина Лукас, поднимая руки в примирительном жесте, но его лицо выдавало все его эмоции — для него это было некой игрой «в прилежного альфу». — Совсем позабывал, что этот омега неприкосновенен. Уж прошу простить мою грешную душу. — Ни за что не прощу. — фыркнул Хван, но омегу в своих руках лишь притянул ближе — тот теперь спиной облокачивался на торс Хёнджина. Руки альфы скрестились в замок на животе блондина, слегка прижимая к себе, и не давая выйти из его плена. — А это, — шатен обернулся, и указал на господина Мила. Тот за время их разговора незаметно отступил на несколько шагов, — человек, который сейчас уйдёт, потому что ему пора освежить свой бокал. Правда, господин Мил? Тот не стал спорить. Косо взглянув на Хёнджина, молча взял бокал с подноса и, не попрощавшись, поспешил в другой конец галереи, где смешался с другими гостями. — Не обращай на него внимания, — ухмыльнулся Лукас, обращаясь к омеге. — У него сегодня язык болит. — Он что-то сказал, верно? — поняв значение фразы, встревожился блондин, переводя взгляд то на Лукаса, то поднимая голову на Хёнджина, пытаясь понять, что произошло до его прихода. — Это уже не важно, мой ангел. — Я же просил не называть меня так! — строго возмутился омега, вновь смотря над собой. Из-за разницы в росте, он откинул голову на плечо альфы. Блондин пытался выскользнуть из рук Хвана, но его лишь сильнее притянули к себ. Руки на животе чуть сжались, фиксируя положение, но не причиняя боли. — Лукас, оставь нас, — бросил Хёнджин, не отводя взгляд от глаз своего объекта обожания. Штайнер, не сказав ни слова, подхватил свой бокал, другой рукой взял тарелку с пирожными и удалился из их поля зрения, оставив наедине. Хёнджин и его ангел теперь были единственные, кто стояли у стола. Музыка из зала доносилась приглушённо, превращаясь в мягкий, почти колыбельный фон. В галерее стало совсем тихо — настолько, что блондин слышал собственное дыхание и размеренное биение сердца альфы, стоящего у него за спиной. Они не двигались несколько секунд. Хван не спешил отпускать омегу из своих рук. Блондин чувствовал тепло, просачивающееся через ткань смокинга, и это тепло было странно успокаивающим. Они наслаждались компанией друг друга, а омега начинал таять я в объятьях альфы. Его плечи расслабились, дыхание выровнялось, сердце перестало колотиться как бешеное. — Ну что ж, — начал Хван, спустя минут пять тишины. Он разомкнул руки и сделал шаг назад. — Давай знакомиться, ангел. Он обошёл омегу и встал напротив. Чуть присел, опускаясь до уровня глаз юноши — словно отец, разговаривающий с малым дитя, — и протянул руку ладонью вверх. Альфа смотрел в глаза напротив с неким отблеском, но видел в тех то ли испуг, то ли смущение. — Хван Хёнджин, — альфа тепло улыбнулся и чуть склонил голову, чтобы взгляд был точно на зрачках светловолосого. — А тебя как зовут, мой небесный? — Ли Феликс, — ответил тихо омега, неспеша вкладывая свою ладонь в чужую. — И я не твой небесный. Альфа усмехнулся. Уголки губ приподнялись, в глазах заплясали чертики. Он не спешил отпускать руку парня. Наоборот, чуть сильнее сжал и погладил большим пальцем по тыльной стороне ладони. — Это не надолго. Поверь. Феликс отдёрнул ладонь и отвернул голову в сторону, стараясь не показывать смущения. Он переступил с ноги на ногу, не зная, куда деть взгляд — на хрустальные подвески люстр, на узоры скатерти, на свои туфли, только не в эти чёрные, прожигающие взглядом глаза. Омега чувствовал себя так, будто его раздели догола и выставили на всеобщее обозрение, хотя альфа не делал ничего, кроме того, что смотрел на него. — Зачем Вы меня позвали? — вновь перешёл на официальное обращение Феликс, натягивая края перчаток выше, чтобы просто занять чем-то руки. — Только не говорите, что просто так. — Не просто так, — Хёнджин повернулся к столу и взял с подноса два бокала с шампанским. Один бокал он протянул омеге. — Выпьешь? Ли с сомнением посмотрел на бокал исподлобья. Шампанское пузырилось золотистыми нитями. От него пахло сладким и немного терпким — запах, который он никогда раньше не пробовал, но который почему-то казался ему манящим и запретным. — Хотите меня споить? — омега с неким презрением осмотрел Хвана, не понимая его намерений. Голос его звучал резче, чем он хотел — защитная реакция, которую он не мог контролировать. — Тебе нужно расслабиться. Ты испытал слишком много стресса во время танца. Я это чувствовал. — Мне в любом случае нельзя, — тихо сказал омега, опустив голову. Он и сам не знал зачем. Тело двигалось само. — Матушка запрещает. — Твоей матушки сейчас здесь нет, — Хёнджин сунул бокал в руки Ли, не принимая возражений. — А ты весь дрожишь. После такого танца это в порядке вещей. Но тебе надобно снять напряжение, иначе ты рухнешь мне в руки. Хотя насчёт последнего я не против. — усмехнулся Хван и скользнул взглядом по фигуре парня. Феликс помедлил секунду, разглядывая пузырьки, поднимающиеся со дна бокала. Они лопались на поверхности с тихим шипением. Ли сделал маленький глоток. Шампанское защекотало ноздри, обожгло губы, показалось странным — сладковатым и колючим одновременно. — Мерзость, — Он поморщился, но сделал ещё глоток, побольше. — Привыкнешь, — Хёнджин отпил из своего бокала, не сводя с омеги глаз. — Пей по чуть-чуть. Маленькими глотками. Они стояли молча несколько минут. Шампанское постепенно опустошалось — одна треть, половина. Феликс чувствовал, как по телу разливается приятное тепло, непохожее ни на что из того, что он испытывал раньше. Голову слегка закружило, но головокружение было приятным. Щёки вспыхнули румянцем. Странная расслабленность охватила его. Будто кто-то снял с его плеч тяжёлый груз, который он носил все восемнадцать лет. Хёнджин молча наблюдал за светловолосым, не произнося ни слова. Он видел, как меняется лицо омеги — напряжение уходит, сменяясь расслабленностью. Именно таким Хван и хотел видеть омегу. Не дрожащего от страха, не зажатого в рамках этикета, а просто… собой. Дальше пить Ли не дали. Хёнджин отнял у него бокал и поставил подальше от Феликса. Доза была достаточной, чтобы расслабить, но недостаточной, чтобы лишить рассудка и насладиться сполна. — Скажи, — начал блондин, поднимая глаза на альфу, — что это было? — Что именно? — Хёнджин приподнял бровь. — Во время танца. — Феликс поднял на него глаза, и в его взгляде не было робости. Наоборот — в нём горела злость, которую шампанское только раздуло, превратив робость в смелость. — Ты… ты делал то, что не позволено. Прижимал к себе так… что… Зачем? Он не решался говорить вслух более откровенные слова — они застревали в горле, казались слишком постыдными для воспитанного омеги. Но в голове у него крутились совсем другие выражения: «лапал», «шлёпал»… заставлял тело дрожать от𝙳𝙴𝙻𝙻
Неделя. Прошла целая вечность, растянувшаяся на семь долгих, однотипных дней. Феликс сидел в заточении. Матушка сдержала слово: он не выходил из своей комнаты, даже на прогулки в сад. На окнах поставили железные решётки ещё после первой же ночи, когда он попытался выглянуть во двор в надежде увидеть знакомый силуэт. Дверь запиралась снаружи на ключ, и только София приходила несколько раза в день — приносила еду, воду, меняла постельное бельё. Но даже с ней Феликс не мог говорить. Он не хотел говорить ни с кем. Кроме одного человека, которого у него отобрали. Служанка лишь вздыхала, ставила поднос и уходила. Омега почти не ел. Почти не спал. Каждую ночь лежал на кровати, уставившись в потолок, перебирая в памяти каждое мгновение того вечера. Каждое слово, каждое прикосновение, каждый взгляд Хёнджина. Запах его кожи. Вкус губ. Тепло ладоней, которое до сих пор ощущалось на собственном теле. Организм требовал своего. Несмотря на то, что это было впервые, несмотря на боль и страх, тело помнило. И хотело снова. Феликс закрывал глаза и чувствовал чужие руки на своей талии, чужие губы на своей шее, чужое дыхание, смешанное с его собственным. Он выгибался на пустой постели, кусая подушку, чтобы не закричать, и ненавидел себя за эту слабость. За то, что не может забыть. За то, что не хочет забывать. Матушка приходила дважды. Первый раз — чтобы прочитать долгую лекцию о чести семьи, о позоре, о том, что она не для того растила его, чтобы он «подставлялся под первого встречного альфу». Феликс молчал, опустив голову, чувствуя, как каждое слово врезается в него, как лезвие. Он хотел крикнуть, что Хёнджин не первый встречный, что он единственный, что без него мир стал серым и пустым. Но не сказал ни слова. Знал: бесполезно. Второй раз — чтобы сообщить, что Хёнджина ищут. Что отец подал жалобу в полицию. Что если его найдут, то посадят в тюрьму за изнасилование несовершеннолетнего. — Всё было совсем не так, матушка, — со слезами на глазах возражал Феликс. — Я сам… я хотел. — Молчи, — отрезала она. — Ты — ребёнок. Ты не понимаешь, что говоришь. Этот альфа одурманил тебя своими феромонами. — Нет же, он… — Я сказала — молчи! Отец не приходил вовсе. Феликс слышал только его голос — пьяный, злой, доносившийся из кабинета сквозь закрытые двери. «Убью этого ублюдка», «Сгниёт в тюрьме», «Пусть только попадётся». Феликс зажимал уши подушкой и плакал. Единственной отрадой были окна. Вернее, то, что за ними. Он подставлял лицо солнечным лучам, вдыхал осенний воздух, открывая форточку, и считал дни. Семь. Восемь. Девять. На десятый день София принесла новость. — Хёнджина не нашли, — шепнула она, прикрывая за собой дверь. Ничего удивительного. — Говорят, он уехал. Куда-то за границу. Феликс похолодел. Сердце пропустило удар. Уехал? За границу? Без него? Он сдался и даже не ищет Феликса? — Он говорил про Чосон, — прошептал омега. — Это его родина. Наверное… — Не знаю, барин, — София вздохнула, теребя край передника. — Мне велели вам не говорить, но я посчитала правильным, что вы вправе это знать. Феликс закрыл глаза. Чосон. Другая страна. Другая сторона континента. Тысячи километров. — Он вернётся, — сказал он себе, когда служанка ушла. — Я знаю. Он обещал. На пятнадцатый день разлуки Феликс не выдержал. Он сел за трюмо, долго смотрел на своё отражение — бледное, исхудавшее, с тёмными кругами под глазами, — а потом взял лист бумаги и перо. Рука дрожала, но он писал. Расписывал каждый день этой пытки. Каждую причину слёз. Каждый сон, в котором к нему приходил Хёнджин. Писал о том, как скучал. О том, что, если он не вернётся, Феликс сойдёт с ума и будет невероятно счастлив. Написал и причину по которой наконец решился написать письмо. А в конце добавил строку, которую перечитывал десять раз, прежде чем запечатать конверт: «Я люблю тебя. Пожалуйста, вернись». Когда в очередной раз София пришла в полдень, принося обед, Феликс уже ждал её у двери. — Пожалуйста, умоляю тебя, — он схватил её за руку, вкладывая конверт в ладонь. Служанка растерянно моргнула: — Что случилось, барин? — Передай ему письмо. Я не знаю, где он, но ты найди способ. Прошу тебя. София посмотрела на конверт, потом на блестящие глаза Феликса. Она каждый день видела как парнишка страдал, слышала каждый вой, доносящийся из комнаты. Бете было жаль юношу. Она видела через щель, когда приходила к омеге Джиюн и отчитывала за содеянное, а Феликс говорил такими счастливыми глазами об альфе, которого видел впервые. — Хорошо, барин, — тихо сказала она. — Я попробую. Она спрятала письмо за пазуху и вышла, оставив дверь незапертой. Этого хватило, чтобы Феликс почувствовал — надежда ещё есть. На двадцать шестой день, когда Феликс уже почти потерял надежду, когда слёзы кончились, а внутри осталась только глухая, пустая боль, он услышал шум во дворе. Крик. Ругань отца и матушки из соседнего окна. Громкий крик прямо у ворот особняка. Омега подскочил к окну, прильнул к щели между железными трубами— и сердце его замерло. У ворот стоял Хёнджин. В одной рубашке с закатанными рукавами, расстёгнутой на груди. За его спиной две лошади. Он был бледен, под глазами залегли глубокие тени. Но он улыбался — широко, почти нахально, как тогда, на балу. Как будто не было этих четырёх недель разлуки. — Эй, ангел! — крикнул он, глядя прямо на заколоченное окно Феликса. — Поедешь со мной в Чосон? Феликс высунулся наружу, не веря своим глазам. Ветер трепал его спутанные волосы, слезы навернулись на глаза. Перед ним стоял парень, которого он полюбил с первого взгляда. И Феликс молился всем, что у него есть, что это не сон. — Никуда он с тобой не поедет! — из соседнего окна высунулась Джиюн. Лицо её было красным от гнева. — Я сказала — ни-ку-да! Рядом протискивался отец, вставая за спину жены, будто мгновение назад не ссорился с ней из-за какой-то ерунды — взъерошенный, без сюртука, с дымящейся сигарой в зубах и с таким выражением лица, будто он готов был убить голыми руками. — Ну, госпожа Ли, — надул губы Хёнджин, не переставая улыбаться, — вы что же, хотите оставить своего внука без отца? — Ах ты сволочь! — озверел отец, высовываясь по пояс, чуть не вывалившись из окна. — Уже успел моего сына обмудохать?! Только посмей с места сдвинуться — я из тебя сейчас всех чертей выбью! — До встречи, мой ангел, — Хёнджин перевёл взгляд на Феликса, и послал тому воздушный поцелуй. — Я ещё вернусь. Обещаю. Феликс хотел ответить, хотел крикнуть что-то, спросить, когда, почему, сказать, что он будет ждать вечность, получил ли он письмо, но слова застряли в горле. Вместо этого он просто смотрел сос лезвии счастья на глазах, как Хёнджин развернул лошадей и, не оглядываясь, поскакал прочь. Подковы застучали по мостовой — сначала громко, потом тише, потом совсем затихли. — Только посмей из дворца высунуться! — кричала мать, высовываясь из окна и заглядывая в соседнюю комнату, к Феликсу. — Я запру тебя в чулане! Феликс не слушал. Он смотрел в пустую улицу, на пыльный след от копыт, на закрывшиеся ворота. Слёзы текли по щекам, но он не вытирал их. — Он вернётся, — сказал он тихо. — Он обещал. И впервые за четыре недели внутри него проснулось что-то, похожее на надежду. Феликс ждал. Прошёл день. Второй. На третий он вслушивался в каждый шорох за окном. Ничего. Никого. Только ветер и тишина. Но надежда не умирала. Она тлела где-то глубоко в груди. Омега почти не спал. Сидел на кровати, обхватив колени руками, и смотрел в щель между трубами, на клочок тёмного неба, усыпанного редкими звёздами. Считал часы. Считал минуты. Ворочался, снова садился, ложился — и всё без толку. Тело помнило, тело требовало, тело изнывало без чужого тепла. В ночь на четвёртый день в открытое окно что-то прилетело, почти бесшумно стукнувшись о паркет. Феликс мгновенно проснулся и подскочил на кровати, словно его ударило током. Сердце пропустило удар, потом заколотилось. В полумраке комнаты ничего не было видно. Даже очертания мебели тонули в темноте. Омега встал, нашаривая ногами туфли, присел на корточки и начал ощупывать пол. Пальцами он слегка толкнул что-то треугольной формы — холодное, шершавое, с острыми краями. Блондин поднёс придмет ближе, пытаясь разглядеть. — Ай! — дёрнулся Феликс, когда что-то ударило его в затылок. Омега прижал руку к месту удара, морщась от неожиданной боли. Юноша поднялся и направился к настеж открытому окну. Замечая, как в нескольких метрах от окна, освещённый бледным светом уличного фонаря, стоял Хёнджин. В тёмном пальто, наброшенном поверх сорочки, с растрёпанными ветром волосами. Он прицеливался новым камешком, занеся руку для броска, и не заметил, что его уже спалили. — Уклоняйся! — крикнул альфа, и камень полетел в сторону окна. Феликс едва успел нагнуться, прячась под подоконник, как за его спиной щебь ударилась об пол. Сердце бешено заколотилось, в ушах шумела кровь. Он встал так же резко как и присел. — Ты с ума сошёл?! — прикрикнул блондин, пепеля недовольным взглядом альфу. — Не кричи. Сударыню разбудишь, — с лёгкой усмешкой ответил Хёнджин, приближаясь к стене. — Сейчас вытаскивать тебя будем, принцесса. — юноша осмотрел все окна второго находящиеся с этой стороны особняка. — Сможешь пройти в соседние комнаты? — Если бы мог, то сейчас бы не стоял здесь, — огрызнулся Феликс, закатывая глаза. Он хотел к нему. Сейчас. Немедленно. Каждая секунда промедления казалась вечностью, каждый сантиметр воздуха между ними — непреодолимой пропастью. Его альфа нашёл его. И сейчас стоит у его окна, помогая. От этого чувства, что он кому-то по-настоящему нужен, внутри разразилось тепло. — Ладно, — Хёнджин усмехнулся, запустил руку в карман и извлёк оттуда связку ключей. — Лови. Он тут же подкинул связку вверх — невысоко, так, чтобы Феликс мог разглядеть, что именно летит в его сторону. Только не учёл своей резкости. Феликс хоть и среагировал быстро, вытягивая руку, но ключи скользнули мимо, звякнув о подоконник с нижнего окна, и скатились к ногам альфы. Омега слегка сморщился и оглянулся на дверь, прислушиваясь, не разбудил ли ни кого этот оглушающий звон. Пока было тихо. — Не поймал, — констатировал Хёнджин с лёгкой насмешкой. — Ещё раз. Он снова подкинул ключи уже чуть выше. Феликс рванулся, просовывая руку между железками, едва не ударяясь об них головой. На этот раз пальцы его сомкнулись на связки ключей. — Поймал! — радостно вскрикнул омега, прижимая «приз» к груди. — Молодец, ангел, — улыбался снизу альфа. Он был рад не меньше. Это можно было понять по его взгляду и как расслаблено опустились его плечи. — Теперь открывай дверь. Только тихо. Феликс скользнул обратно в комнату, сжимая ключи так, что они впивались в ладонь. Подошёл к двери, вставил первый попавшийся ключ в замочную скважину — не подошёл. Второй — тоже. Сердце колотилось, пальцы дрожали, он боялся, что скрип металла разбудит весь дом. Третий ключ щёлкнул — глухо, но отчётливо. Замок поддался. Феликс замер, прислушиваясь. Тишина. Он выскользнул в коридор, на цыпочках подошёл к спальни родителей, задержал дыхание у двери — оттуда доносился ровный, тяжёлый храп. Стараясь не шуметь, омега двинулся назад — в соседнюю комнату от свой, но уже с другой стороны. Окна той комнаты заколочены не были. Только тонкие занавески, колыхавшиеся от ночного ветра из распахнутого настежь окна. Феликс уже и забыл, как выглядят окна без кусков железа на них. Он подошёл ближе, положил ладони на подоконник, чувствуя под пальцами холодное дерево, и выглянул наружу. Хёнджин стоял прямо под окном, задрав голову, и улыбался — той самой улыбкой, от которой у Феликса подкашивались колени. Лунный свет падал на его лицо, высвечивая скулы, тени под глазами, растрёпанные ветром волосы. Он был прекрасен. Божественно прекрасен. — Прыгай, — тихо сказал альфа, протягивая руки вверх. — Я поймаю. Феликс посмотрел вниз. Высота была приличной — второй этаж, метра четыре, не меньше. Земля казалась далёкой, а тени от кустов — глубокими, чёрными ямами, готовыми поглотить его. — Тут высоко, — прошептал омега, чувствуя, как знакомый страх пробуждается, как ноги становятся ватными, как сердце снова начинает бешено колотиться, готовое выпрыгнуть из груди. В глазах начало двоиться. — Я не дам тебе упасть. Обещаю. — Нет, Хёнджин, я не смогу, — Феликс покачал головой, отступая на шаг от окна. Пальцы дрожали, вцепившись в край подоконника. Он боялся высоты больше всего на свете. И уступал этому страху только тот, где в его жизни не оказывалось Хёнджина. — Мне страшно. — Посмотри на меня, ангел, — альфа всё так же смотрел вверх, ни на миллиметр не опуская голову. Шея уже затекла, но он не обращал на это внимания. Сейчас у него была задача поважнее. — Ты разве хочешь остаться здесь? Вдали от меня? В этой клетке, где тебя заперли? Феликсу хватило сил лишь на то, чтобы помотать головой. Слова застряли в горле, перекрытые спазмом. — Я поймаю тебя, — повторил Хёнджин. — Ты же помнишь, как я держал тебя на балу? Как кружил в воздухе? Тогда ведь не упал. — Тогда ты держал меня, — голос Феликса дрожал, срываясь на шёпот. — А сейчас я сам… — Сейчас ты прыгаешь ко мне, — перебил альфа. — А я ловлю. Доверься мне, ангел. Прошу тебя. Феликс смотрел на него. На эти руки, протянутые к нему. На эти глаза — тёмные, бездонные, полные любви и терпения. И внутри него что-то щёлкнуло. Страх никуда не делся — он всё ещё сидел где-то глубоко. Но любовь оказалась сильнее. Он ступил ногой на подоконник, но перешагивать его никак не решался. Голова закружилась и Феликс боялся, что из-за этого рухнет не туда куда надо. — Обещай! — Клянусь! Феликс зажмурился до белых точек перед глазами и оттолкнулся от подоконника, летя вниз. Ветер свистел в ушах, холодный воздух ударил в лицо, сердце рухнуло в пятки, и на мгновение омеге показалось, что он летит не вниз, а вверх. А потом он упал в его руки. Сильные, горячие, родные. Тело пахнущее домом — не тем особняком, где его держали взаперти, а настоящим домом, который Феликс нашёл в объятиях этого альфы. Он открыл глаза. Хёнджин держал его за талию двумя руками, крепко прижимая к себе. Их лица были в нескольких дюймах друг от друга. Так близко, что Феликс чувствовал дыхание шатена на своих губах. — Здравствуй, ангел, — прошептал Хёнджин. — Здравствуй, — выдохнул Феликс, чувствуя, как слёзы текут по щекам. — Я… я сделал это. — Ты большой умничка, мой небесный. — Хёнджин усмехнулся, прижимая его к себе крепче, так, что между ними не осталось ни миллиметра. — И теперь я никуда не уйду без тебя. Они стояли под окнами особняка, в темноте, обнимаясь, и наслождались. Вокруг ни души. Только ветер, только старые стены, только луна, выглянувшая из-за туч, чтобы стать единственным свидетелем их воссоединения. — Поцелуй меня, — неожиданно даже для самого себя вымолвил Феликс. Он смотрел в глаза напротив, боясь, что это очередной сон, что сейчас он проснётся в своей холодной постели, и снова будет один. Слёзы по его щекам не переставали течь, но теперь это были слёзы облегчения. Хёнджин не сказал ни слова. Он просто наклонился и подхватил нижнюю губу омеги. Они оба глухо простонали в поцелуй. Они ждали этого целый месяц. Месяц разлуки, за который их чувства друг к другу стали только ярче, острее, невыносимее. Каждая минута вдали превращалась в пытку, каждое воспоминание — как удар под дых. Феликс сильнее обхватил чужую шею, притягивая альфу ближе, вжимаясь в него всем телом. Хёнджин подхватил омегу под ягодицы, усаживая на своих руках, а тот обхватил его ногами за торс, как тогда, при первом их поцелуе. Их поцелуй перерастал в жадный, долгожданный, умоляющий о том, чтобы этот миг не был последним. Слёзы омеги текли по их губам, солёные, горячие, и альфа забирал их все, целуя, успокаивая, обещая без слов. — Надо уходить, — прошептал Хёнджин, отрываясь от губ омеги. Дыхание сбилось, голос сел, но отпускать омегу в своих руках не хотелось. — Пока никто не проснулся. Феликс кивнул, утирая слёзы тыльной стороной ладони. Внутри горело что-то новое, огромное, незнакомое — не только надежда, а уверенность. Он знал: теперь всё будет хорошо. Потому что они вместе. Потому что он наконец-то свободен. Хёнджин опустил омегу на землю, взял за руку и повёл к двум лошадям, терпеливо дожидавшимся у калитки. Сначало альфа помог забраться в седло Феликсу, а потом уже и сам сел рядом. — И что теперь? — А теперь, ангел, — Хёнджин поцеловал омегу в макушку, — мы едем в Чосон. Лошади тронулись. Ветер ударил в лицо, но теперь он был тёплым, обещающим. Феликс обернулся на особняк — тёмный, мрачный, похожий на тюрьму, в которой он провёл восемнадцать лет. Он не знал, увидит ли родителей снова. И не был уверен, что хочет этого. — Не оглядывайся, — тихо сказал Хёнджин, целуя его в макушку. — Смотри только вперёд. Феликс послушался. Впереди их ждал Чосон, новая жизнь, их счастливое совместное будущее полное любви и новый член семьи, который тоже был рад воссоединению его родителей.
Примечания:
спасибо за прочтения. буду рада выслушать ваше мнение по поводу этой работы в комментариях))
долго конечно я это писала, но уж извините мою линивую жопу.
вот сколько раз не перечитывала — начало более менее, главная часть (танец) — вообще хуйня, один конец пиздатый.
