Dear Caelus

      Звон стали и визг оружия раздаются в воздухе, разрезают пространство и почти оглушают. Вопль врага бьет по ушам в ответ. Все это кажется сном. Кровавым, болезненным и жестоким. Сном боли и страха, в котором Келус неоднократно получает ранения, падает на колени от режущей боли. Снова и снова жертвует собой.       Само существование Келуса всегда казалось для Дань Хэна чудом. Но то, что он делает в этот раз — нечто еще более нереальное и невообразимое. Потому что он встает, хотя пару минут назад был отброшен вражеским копьем, тяжело опускает собственное оружие перед собой, опираясь на него, и бросается на врага с последним ударом, полным нечеловеческой силы, прежде чем Дань Хэн успевает что-либо сделать. Все заканчивается.       Для противника, но не для Келуса. Потому что когда Дань Хэн все же подбегает к свалившемуся без сил телу Келуса, оно все еще живо. Все еще дышит. Залитое кровью, с многочисленными ранами, с болезненной дрожью — но дышащее. Собственная дрожь в руках кажется Дань Хэну чужой, когда он, почти в объятии, поднимает Келуса на руки, прижимает к себе, как самое ценное сокровище, и уходит прочь. Дальше от смерти и боли. И забирая Келуса дальше от нее.

***

      Тишина архива всегда успокаивала Дань Хэна, но сегодня она ощущалась неестественно давящей и гнетущей. Опускалась на уставшие плечи тяжелым грузом, заставляя дышать чаще, засыпать на ходу и нервно вздрагивать от малейшего шума. Натянутые нервы ощущались оголенными проводами, и Дань Хэн знал причину.       Несколько часов — а может, десятков часов — Келус пролежал без сознания. Было страшно. Больно, тяжело. Но Дань Хэн верил. В Келуса, в его силу, в них. Верил, что Келус не сможет, просто не позволит себе вот так уйти. И, к счастью, оказался прав.       Скорее всего, сейчас Келус болтается где-то на экспрессе, справляя скуку, ведь миссии ему не будут давать недели две как минимум. Дань Хэн заходил. Много раз. Спрашивал о самочувствии, не ругал, но, очевидно, не был доволен. Но поговорить наедине не выходило. Дань Хэн не мог.       Он не злился и не злится до сих пор. Он не хочет отругать Келуса или что-то ему запретить. Но странное чувство щемит в груди — страх. Живой, колкий и пронзающий. Страх потерять. От него больно, от него Дань Хэну так тяжело справиться с собой и уж тем более — с предстоящим разговором.       Стул скрипит под его весом, и этот резкий звук заставляет прийти в чувство. Откинуть лишние мысли и немного, всего на долю секунды, унять тревогу. Но это все еще тяжело. Дань Хэн боялся пошевелиться, будто сделаешь движение — и хрупкое равновесие внутри потерпит крах. Воздух в архиве казался стеклом — холодным, застывшим и неподвижным.       Дань Хэн чувствовал каждый удар своего сердца: тяжелый, гулкий пульс бился в самых кончиках пальцев, нервно давящих на кнопки клавиатуры.       Когда-то он гордился своим хладнокровием. Своей возможностью сохранять трезвую голову, не поддаваться панике, упорядочивать хаос внутри и снаружи. Но Келус был хаосом, не поддававшимся каталогизации. И этот хаос — беспорядочный, сумасбродный и бесконечный — был единственным, что держало Дань Хэна. И что заставило поступиться своим единственным каменным принципом — не привязываться.       Тишина взорвалась. Едва слышный шорох за дверью, тихий, слегка неуверенный шаг, который Дань Хэн узнал бы из тысячи других. Механизм двери сработал слишком громко, слишком внезапно. За спиной возник голос: знакомый. Чересчур любимый.       Даже одно движение могло бы спровоцировать шторм, сорвать Дань Хэна с удерживающих его цепей призрачного спокойствия, а потому он проигнорировал бегущие по телу мурашки и тупо уставился в монитор.       — А вот и я! — зазвенел Келус где-то сзади. — Прям с грядки.       Выдох.       — Правда, немного помятый, но все же…       То ли неизбежность предстоящего разговора, то ли тянущее в груди ощущение тревоги, то ли этот живой, родной голос — но что-то заставило Дань Хэна дернуться. Поворачиваться было страшно, но и необходимостью это не стало: Келус сам двинулся вперед, разрезая больную тишину архива:       — Пока я там валялся, в игре уже и обнова успела выйти, — уселся на стол, на такое привычное место, в такой естественной позе. Дань Хэн не мог даже поверить, что он живой, что он настоящий, что он здесь, рядом с ним. Но верить в это хотелось сильнее всего. — Ты уже все посмотрел, да? — и Келус блеснул своим золотым взглядом, от которого Дань Хэну захотелось расплавиться.       — Нет… — выдохнул он, отводя взгляд и упирая его в стол, — я… не смотрел.       Келус мог бы заметить смятение Дань Хэна, прочитать его боль, страх и сомнение. И сделал это, потому и его невозмутимость — единственный способ защиты — сочилась с губ радостными словами:       — Отлично! Значит, посмотрим вместе.       — Хорошо, — Дань Хэн кивнул коротко, будто сам себе. Так, что Келус бы этого даже не заметил. — Но… чуть позже.       — Без проблем, — ничуть не смутился Келус. Или Дань Хэну так показалось. — Тогда зайдем сейчас к Март? Мы давно хотели поиграть в ее настолку.       Дань Хэну захотелось провалиться под землю. Отказывать было тяжело, но иначе он не мог: неснятая с плеч тяжесть только сильнее нагнетала бы атмосферу, а общее настроение было бы испорчено из-за него. Дань Хэн просто не мог позволить себе такое, а потому выдавил, чуть ли не задыхаясь собственными словами:       — Позже, Келус, прости…       Это был удар. Келус замялся, и теперь уже не мог этого скрывать.       — Ну… ладно… — прошептал он, будто сам себе, прижимая к себе руки, щедро украшенные пластырями и повязками. И от этого его несчастного вида Дань Хэну становилось только хуже. Но Келуса было не остановить:       — Эм… Дань Хэн… — он не смотрел. Он вперил взгляд в пол, словно боясь увидеть холод в таких родных голубых глазах. Как же хотелось его обнять. — Скажи честно, все… нормально? Что-то произошло, пока я…       И у Дань Хэна будто отказали тормоза.       — Келус, — наконец сдался он, глядя прямо в лицо. Без холода, но с таким открытым страхом, который просто не смог бы скрыть. И печалью, потому что с такой же он столкнулся в расстроенном взгляде Келуса. И это было слишком. — Прекрати так поступать, — Дань Хэн ненавидел себя за эти слова. Он не имеет права запрещать что-то Келусу, ограничивать его. И эта просьба, похожая на приказ, была для Дань Хэна самым чистым эгоизмом. Но если его эгоизм поможет спасти Келуса, вытащить его из оков саморазрушения, Дань Хэн готов на все. — Твое безрассудство и слепая жертвенность никому не сделают лучше, особенно тебе.       Келус запротестовал быстро, почти распаленно. Был так расстроен, что просто не смог сдержаться:       — Ты не понимаешь! Я не могу иначе! Я…       И Дань Хэну пришлось, впервые пришлось его перебить:       — Услышь меня, пожалуйста! — он умолял. И смотрел прямо в глаза, в такое чуть покрасневшее лицо со стеклянным взглядом. — Я тоже не мог, — выдох. — Ни доверять, ни любить, ни тем более говорить об этом.       Секунда. Две. Три. Дань Хэн собирался с мыслями, собирался по частицам сам.       — И тем не менее я здесь, потому что ты дал мне остаться. А я хочу, чтобы остался ты.       Он вывалил все. Все, что так сильно сгущалось в груди эти дни, резало душу лезвиями и не давало спокойно спать. Дань Хэн был честен, потому что с Келусом нельзя было иначе. Нельзя было даже взваливать на него ответственность за собственную жизнь, потому что ни для кого не секрет, что чужая для него всегда важнее своей. До Келуса можно было достучаться, только открыв свое сердце, свое беспокойство и свое желание защитить.       — Ты злишься, да?.. — он отвернулся. Такой забитый, смятенный и совершенно не знающий, что ему делать и говорить.       — Нет! Нет… — поспешно ответил Дань Хэн, потому что смотреть на полного страха Келуса было невыносимо. И еще более невыносимо от мысли, что боялся он не смерти, а злости Дань Хэна. — Прости.       Тот протянул руку выше, к лицу Келуса — горячему, чуть взмокшему. Притянул к себе, а Келус ни на секунду не сопротивлялся, словно так отчаянно хотел этого каждую минуту. Раствориться в объятиях и ни о чем больше не думать. Но Дань Хэн не мог оставить все вот так. Он должен был сказать:       — Я люблю тебя. Люблю… — прошептать на ухо, как самый страшный секрет, который на самом деле давно перестал быть секретом, но не перестал быть таким жутким откровением. — И меньше всего на свете хочу потерять, — признался он, и этого было достаточно.       Келус задышал. Полной грудью, свободно и несдержанно.       Тишина рассеялась. Она больше не давила, потому что рядом было горячее, любимое и живое дыхание. Дань Хэн бы не позволил всему этому исчезнуть.