Цена вопроса

Когда Хёнпиль приезжает в ресторан, министр все еще не отмыт. Вино засыхает на его лице темно-розовыми разводами, словно кровь, хлынувшая носом, а сам он недовольно потрясает старческими руками, ругается с помощниками и кого-то зовет. Костюм тоже безнадежно испорчен. Хёнпилю до отвращения не хочется его слушать, но проклевывается само, сквозь текуче-звонкие ноты классической музыки, которую творят на таких благотворительных вечерах: «эта-гадкая-подстилка-Лим-Хёнджун». Он борется с желанием закатить глаза. Из желудка поднимаются желчь, раздражение — и полупереваренный стейк. — Куда делся этот мерзавец, а?! Мы с ним еще не закончили! Неужели он посмел просто сбежать? Чья-то рука протягивает министру платок. Пятый за ужин. Хёнпиль отсчитывает собственные шаги, как солдат на плацу; официанты и гости как-то испуганно расступаются перед ним. На самом деле, Хёнджун, конечно, никуда не сбегал. Порой тот капризный девчонкой-младшеклассницей, но не трус. Он встретился Хёнпилю курящим у ресторана, с очаровательно надутыми губами: выглядел недовольно, но все так же сногсшибательно в жемчужном пиджаке. Жилка на шее билась, кожа вспотела; «чагиа, что случилось?» Пришлось извиняться перед «инвесторами» из Вьетнама. Бросить офис, не до конца честную сделку и приехать… сюда. Девчонка-младшеклассница выплеснула в лицо министру культуры вино за оскорбление, о сути которого Хёнпилю — ему, в общих чертах, все равно; никто не должен оскорблять Хёнджуна, но проблему надо решить, — неизвестно. Поэтому приземистый силуэт в рубашке появляется в дорогой зале: спустя 15 минут после «инцидента». Его люди работают как надо. Глаза и уши по всему Сеулу. А Хёнджун даже не позвонил. Поэтому он использует этот голос, тот, которым обманывает вкладчиков: — Господин Чхве, боже правый! Сколько же мы не виделись? — Господин… — старик щурит злые полуслепые глаза. Морщины разглаживаются, когда узнает, — …Джин Хёнпиль? Ох, мой давний коллега! Ты не представляешь, как я рад встрече! Даже его смех отвратительный; катится по мраморному полу, словно мелкие камешки, те самые, противные, что застревают в туфлях и кусают ступни. Они обнимаются «в мужском стиле». Разница в возрасте, даже в Корее, ничто, если вы делите пару теневых счетов в заграничных банках. — Я смотрю, вечер в защиту сибирской кабарги удался? Какая-то красотка уже облила вас вином, — весело замечает Хёнпиль. «Чагиа, я все решу». Он понижает голос, чтобы не услышали даже помощники. Ладони изображают в воздухе две пышные округлости. — Вы не изменяете себе, господин Чхве. Вы хоть успели потрогать ее там, внизу? — Если бы, — Чхве гадко усмехается, а потом кривит рот. — Этот мерзавец Хёнджун облил меня прежде, чем я успел закончить! Между прочим, в конце предполагался комплимент. Интерес на лице такой же настоящий, как белое «крабовое» мясо в рамёне за тысячу вон. Это заметил бы даже ребенок, даже Хёнджун, но испачканный вином старик, ума в нем не больше, чем в утке, ожидаемо игнорирует. — Лим Хёнджун? Звезда корейских телеэкранов?! — Хёнпиль распахивает глаза. — О, и что же вы ему сказали? — Я сказал, что он уже слишком стар для главной роли в прайм-тайм. Тем не менее… Воздух пахнет печеными морепродуктами, духами и шампанским, втянутый через зубы, обжигает Хёнпилю горло. Зуд в груди усиливается. Интересно, перенесет ли это старое, больное сердце удар кулака в лицо, второе унижение за вечер — но такие размышления не имеют смысла. Он не собирается бить чиновников. Денег в сумке, закинутой на заднее сидение, достаточно для улаживания только одного инцидента. — …пока зрители терпят его из-за личика и фигуры. Вещанию стоит пересмотреть свою программу, когда он состарится окончательно, а пока он справляется с ролью Пильгу неплохо. Но я не успел сказать «неплохо»! Идиот схватил бокал, и… ну, ты видишь, Джин. — Да-а. Вижу. Можно было бы соврать про то, что Хёнджун — сумасшедший; или трахается с самим президентом, оттого трогать его нельзя; или с первой леди; или вообще, «если желаете, господин Чхве, он встанет на колени с самыми честными извинениями, какие вы можете представить». Все эти образы, слова липнут горечью к щекам Хёнпиля изнутри. К пространству черепа. Хёнджун на коленях: в паху у него тепло дергается. Но это потом. Губы расползаются в мягкой улыбке. Он подхватывает Чхве под локоть, словно даму, отводя в сторону. Параллельно, щелкает парням в тени колонны: тащите. Правильной сумкой с правильной суммой забываются убийства, предательства, погрешности в документах и проверках — и в общем-то почти все; они знают это оба. — Я полностью понимаю и разделяю ваше возмущение ситуацией, — шепчет Хёнпиль, сверкая белыми зубами. Что там, какое-то вино? — Но я могу поручиться за Лима Хёнджуна. Он добрый, порядочный человек, должно быть, сегодня у него случилось что-то ужасное, но он уже раскаивается. По своему опыту скажу, его раскаяние стоит немало. Покрытое пятнами возраста и красно-грязное ниже носа лицо Чхве сияет ярче хрусталя бокалов, когда Хёнпиль говорит это; а потом он дрожит от удовольствия, как встрепенувшийся воробей, Хёнпиль наклоняется и цедит, чуть ли не в ухо, о «пяти миллионах наличкой» и «решенном конфликте». * — Что ты сказал уроду? — спрашивает он уже дома. Хёнпиль мычит в ответ, отпивая древесно-горький виски с горла. Диван из дорогого плюша уютно приветствует его задницу, и задницу Хенджуна; теперь ее обтягивает темно-цветочный шелк халата, и это соблазняет. Плавной дугой выглядит талия. Может, ему и хочется окунуть пальцы и член в знакомую влагу, но он слишком устал: бизнесмены-вьетнамцы плюс продажные министры оказались плохой смесью. Хёнпиль расставляет ноги. Он на выдохе произносит: — Не забивай свою красивую голову этими мыслями. Ни у тебя, ни у Бёнги не будет никаких проблем, я все уладил. В возникшую паузу Хёнджун улыбается, трогает мочки ушей. Те розовеют. После душа, с призывно голым бедром в разрезе и источая запахи жасмина, свежих орехов, он похож на наложницу из того исторического сериала, который крутили каждый вечер сразу после «Хорошего детектива». Быстрее, чем затвердевает член, только Хёнджун оказывается на коленях: — Спасибо, чагиа, — говорит он, и трется щекой о бедро. — Но ты знаешь, что мне сейчас нужно. — М? Откуда мне знать? — его взгляд становится игривым, и Хёнпиль цокает языком, касаясь все еще влажного затылка; пряди щекочут ладонь. — Массаж плеч? Еще выпивки? Поспать? Вообще-то, сейчас он согласен на все вместе и сразу, но мысль о Лиме Хёнджуне с преданными глазами и распахнутым цветком рта пришла еще тогда, в ресторане, и с тех пор Хёнпиль плохо помнил себя. Дальше события слиплись, как подтаявшие конфеты. Он обеднел на пять миллионов. Наверное, One Network сможет пережить — какая разница, если прежде, чем он успевает отпить еще: «твой рот, детка», Хёнджун тянет вниз резинку штанов, склоняет голову и все-таки вбирает его в тепло. В животе загорается: целым, мать его, парадом фейерверков. Язык летает по венкам на стволе. Никаких зубов — прирученным кобрам выдирают ядовитые железы-клыки, но в Хёнджуне все больше кошачьего, ленивого и мягкого. Кошкам богатые хозяева покупают накладки на когти. Они не охотятся, но становятся капризными. Волосы у него гладкие, блестящие, словно шерсть после грумер-салона. Их приятно перебирать, пока давишь на затылок с ощущением сжатого горлом члена. — Вот так, — Хёнпиль дышит поверхностно и часто, — все ты знаешь. Конечно, ты все знаешь. Умница. Тяжелое глотание должно значить: «спасибо». Чавканье слюны, едва уловимое прикосновение мягких пальцев к набухшим яйцам — «тебе нравится?»; Хёнджун сосет умело, постоянно подбираясь к грани пошлости, но в конечном итоге даже минет превращает в свой бенефис, как в прайм-тайм. Хёнпиль чувствует его глотку, юркий язык и нежную поверхность щек, что ласкают головку, когда он почти вынимает. Слюны слишком много, так что струйки появляются у уголков. Наверное, Хёнпиль чувствует «любовь». — Ох, чагиа, — вырывается перед оргазмом. В бедрах заходится крупной дрожью: это знак Хёнджуну, и тот его понимает. Он заглатывает до основания. Сладкое горячее дыхание щекочет покрытый жесткими волосками лобок, от всего этого Хёнпиль кончает, думая, как, должно быть, жалко выглядит в отражении благодарно-влажных глаз Хёнджуна. Ему плевать — по крайней мере, пока из тела не испарится последний призрак оргазма; он превращает его самого в ленивого, разморенного кота. Естественно, Хёнджун знает. Он изучил его характер и тело — как дважды два, неприличные реплики в сценарии. Вынутый член с вишневой головкой шлепает по губам. Они улыбаются, смазанные и покрасневшие. — Значит, ты не возражаешь, если я повторю трюк с бокалом в лицо тому продюсеру? — хихикает подобравшийся рядом Хёнджун, а потом вталкивает ему в рот поцелуй, вкус спермы; Хёнпиль вздыхает, приветствуя чужой язык своим, и где-то в глубине души согласен: такова цена любви Лима Хёнджуна. Решать за него… вопросы.