Любовь — смешная шутка.

«Моя главная проблема, о которой я лишь сейчас осмеливаюсь подумать вслух, заключается в том, что я никогда не спрашивала: любили ли вы меня вовсе, Слуга? Каждый раз, оставаясь в этом холодном, темном помещении, что люди называют домом, я прижималась к стене и плакала. Плакала по вам. Моя кожа жаждала ваших шершавых от клинков прикосновений, моя спина — ваших железных объятий, мои уши — ваших колких, правдивых слов. Я хотела вашего ядовитого присутствия, как утопающий жаждет глотка воздуха, зная, что в нем — песок. Я так нуждаюсь в вас, леди Арлекино! Даже сейчас, задыхаясь в этих бесполезных слезах, я думаю только о вас. Все ли у вас в порядке? Целы ли вы? Моей боли не было утешения в те дни, когда вы пропадали. Не буду скрывать, я нанимала людей, которые следили за вами... И когда они находили вас в вонючих кабаках с другими, чужими барышнями, знаете... Знаете, я радовалась. Искренне радовалась, что вы живы, что с вами все хорошо, Слуга. Но тогда же, как ножом, прорезалось и одиночество, тоска по вашей едкой лести, по вашей ранящей прямолинейности и вашим безвольно наглым, помнящим каждую мою родинку рукам. Я шла к нашей лавочке у фонтана Люсин, вы же помните ее? Вы должны ее помнить. То место, где вы, уставшая и в крови, сказали, что будете моим щитом. Что станете моей опорой. Что мне можно доверять только вам. Я поверила. И вы доказали это тысячу раз, спасая и калеча меня одновременно. Так почему же по моим щекам все еще текут эти предательские слезы? Возможно, вы были правы, когда в гневе бросали, что я просто взбалмошная, невыносимая актриса, заигравшаяся в чувства. Я пишу вам не затем, чтобы упрекнуть. Я пишу, чтобы вы навестили меня. Еще хоть один, последний раз... Прошу вас, леди Арлекино. Должно быть, вы заняты делами ее величества Царицы, а может, вы уже с кем-то другим, кто не так надоедлив, но... если вам это нужно, то я снова встану на колени и буду умолять, как последняя нищенка. Я люблю вас. Я полюбила вас в ту роковую ночь и не разлюблю до самой своей жалкой кончины. — ваша Фурина.» Чёрные от проклятия руки смяли изящный лист бумаги, лёгким движением швырнув его в распахнутое окно несущейся кареты. Бумажный комок утонул в грязном снегу придорожной канавы. Их любовь, если такую связь можно было назвать любовью, никогда не походила на что-то обыденное. Со стороны это выглядело как театр жестокости: одержимость, невозможность расстаться и невыносимость быть вместе. Арлекино вела себя так, будто ей плевать: она манипулировала юной актрисой, использовала ее связи для целей Снежной, бросала ее после ночей страсти и уходила в самые грязные кабаки, чтобы залить душу крепким алкоголем до беспамятства. Но в то же время женщина была готова примчаться по любому, даже самому незначительному зову. Как то раз Фурина написала, что болен ее компаньон Месье Уше и невзначай обмолвилась, что больного и ее саму так и тянет на сладкое. Уже через несколько часов на ее пороге стояла коробка с лучшими пирожными Фонтейна. Лекарства для компаньона прибыли лишь спустя три дня. Фурина была той слепой девчонкой, что вцепилась в единственную руку, одарившую ее не теплом, а обжигающим холодом, приняв его за спасение. Она отдавала всю себя, не требуя ничего взамен — ей хватало и этих крох. Пятьсот лет страданий остались позади, и вся оставшаяся короткая человеческая жизнь была клятвой, которую Фурина дала себе: отдать ее Арлекино, своему прекрасному и ужасному кошмару. — Разверни карету, — холодный, как лезвие бритвы, голос Четвертой Предвестницы разрезал гнетущую тишину, царившую внутри кареты уже несколько часов. Они были на полпути в Снежную. Разворачиваться сейчас было пустой тратой времени и ресурсов. Но сталь и неоспоримая угроза в интонации Арлекино заставили рядового Фатуи без раздумий рвануть вожжами, сворачивая упряжку на узкой дороге. Первые минуты в ее остывшем сердце бушевали лишь сомнения и яростный гнев на саму себя за эту слабость. Затем гнев сменился острым, пьянящим предвкушением. Арлекино с закрытыми глазами представляла себе заплаканное лицо Фурины, ее дрожащие губы, ее взгляд, полный обожания и боли. Арлекино сходила с ума каждый раз, когда видела эти слезы. Она обожала их вкус на ее коже. Она любила. Безумно любила. Но убила бы любого, кто посмеет заикнуться об этом вслух. Карета, подпрыгивая на колдобинах, мчалась обратно к Фонтейну. К ее актрисе. Карета с гербом Фатуи с грохотом замерла у здания, даже в сумерках выглядевшего слишком пышным и слишком пустым. Арлекино, не дожидаясь, когда ей откроют дверцу, одним движением выпорхнула из нее и стремительной походкой направилась к парадному входу. Дверь отворилась раньше, чем она успела к ней прикоснуться — горничная, бледная как полотно, тут же ретировалась, исчезнув в глубине дома. В гостиной, у потухающего камина, сидела она. Завернутая в шелковый халат, с неубранными волосами, Фурина смотрела на огонь, но не видела его. На щеках блестели свежие следы слез. Арлекино остановилась на пороге. — Привыкла к роскоши, я смотрю. И к драмам, — голос прозвучал грубовато, но без насмешки. Фурина вздрогнула и обернулась. В ее глазах вспыхнула буря из надежды, страха и бесконечной тоски. — Слуга... Я не думала, что вы... — Ты написала. Я приехала, — Арлекино медленно подошла к ней, заслоняя собой свет от камина. Ее тень накрыла Фурину целиком. — Кончились твои пирожные? Или компаньон снова занедужил? Это была жестокость. Но именно на этом языке они говорили. Фурина потупила взгляд, ее пальцы судорожно сжали шёлк. — Нет... Я просто... — Просто соскучилась? — Женщина наклонилась, ее пальцы с шершавыми подушечками грубо подняли подбородок Фурины, заставляя смотреть на себя. В ее алых глазах плясали огоньки — не камина, а чего-то более темного. — Хотела, чтобы я снова пришла и показала тебе, где твоё место? Новая слеза скатилась по щеке Фурины, и Арлекино проследила за ней взглядом с голодным, животным интересом. — Да... — прошептала Фурина, ее голос дрожал. — Прошу... Арлекино выдержала паузу, вдавливая взглядом бывшего архонта в кресло. Потом уголок ее рта дрогнул в подобии улыбки. — Хорошо, — Предвестница провела большим пальцем по мокрой щеке, стирая слезу, и прижала палец к своим губам, как будто пробуя ее вкус. — Сегодня я могу тебя пожалеть. Но помни — это милость, а не право. Милость, которую я могу забрать, когда захочу. И она наклонилась, чтобы забрать свою награду — не слова прощения, не объятия, а горьковатый вкус слез и безраздельную власть над тем, кто добровольно отдал ей в руки все, что у него осталось: свое разбитое сердце.