Как теперь тебе доверять?

Я больше видеть тебя

Видеть тебя не хочу

Просто играешь со мной

А я задыхаюсь от чувств

***

В кабинете Вадима было тихо — только тиканье настенных часов и приглушенный стук пальцами по клавиатуре ноутбука — но только до определенного момента. Дверь ударилась о стену чуть сильнее, чем следовало. — Ах, вот ты где! — разъяренно бросила женщина, входя в кабинет. Ольга не извинилась, и даже не обернулась на звук хлопнувшей двери. В её руках была папка, сжатая до такой степени, что края чуть врезались в кожу, от этого немного помялись. Вадим оторвался от ноутбука не сразу, будто надеялся, что она скажет что-то обычное. Но, не сегодня. — И тебе привет, родная, — он произнес это, а ее передернуло от этого обращения. — О как, ты вспомнил… — брюнетка сложила руки на груди, — Была бы родная, ты бы отвечал на звонки. Ставил бы в известность о… — она недоговорила. Вадим удивленно вскинул бровями, будто не совсем улавливал суть разговора. — Оль… ну, я не мог ответить, решал вопросы. — начал было оправдываться Вадим, но Оля перебила его. — Во-первых, Москвина — я же так у тебя подписана, — с горечью в голосе произнесла она, — а во-вторых не всю же ночь ты решал эти свои «вопросы» — она нервно усмехнулась. — Откуда ты… — От верблюда, Вадим Юрьевич. Объясни мне, а ты всех с кем спишь по фамилии подписываешь? Или это только я удостоилась такой учести? — Оля! — он чуть было повысил голос, но вовремя остепенился. — Что «Оля»? Казанцев ты прошелся по всем возможным граням в наших отношениях. Ольга подошла к столу, и демонстративно бросила папку рядом с его рукой. Бумаги, что находились внутри, глухо шлёпнули о столешницу. — Скажи мне Казанцев, ты действительно считаешь, что правду можно просто… не говорить? — ее голос прозвучал слишком ровно и холодно. Настолько холодно, словно ее голос — лед под которым уже трещит вода. Вадим медленно выпрямился, закрывая ноутбук не глядя. Щёлчок крышки прозвучал почти громко. — Оль… — он сделал паузу, подбирая тон, — ты сейчас о чём? Она посмотрела на него так, будто этот вопрос был оскорблением. — О чём я? — короткий смешок сорвался с её губ, пустой, лишённый тепла. Она подвинула папку к нему одним пальцем. — О том, что знают все, кроме меня. — Ольга сделала небольшую паузу, — Что команда в курсе, — и следом еще тише добавила, — Что в университете это уже не новость, а полноценная тема для разговоров в коридорах. Он не пошевелился, и именно эта неподвижность, отсутствие какой-либо реакции — разозлило её сильнее, чем любые слова. — Ты правда думал, что это можно скрывать вечно? — Она обошла стол, медленно, не сводя с него глаз. Каблуки отмеряли шаги — чётко, почти как отсчёт. — Или рассчитывал, что это… как-то само собой рассосётся? — снова пауза, а внутри — буря которую невозможно удержать. — Удобно, правда? Жить, будто ничего не произошло. Вадим вдохнул, но снова ничего не ответил. Она остановилась прямо перед ним. Теперь между ними почти не осталось пространства. — Посмотри мне в глаза, — тихо сказала она. Он поднял глаза и тогда она произнесла то, о чем он предпочел не говорить ей: — Александра Сокол — твоя дочь! — Слова вышли резко, но не криком — хуже. Слишком точно. Слишком прямо. Тишина после сказанного стала густой, почти ощутимой физически. Его молчание напрягало. Вадим отвёл взгляд первым. И это было его ответом. Ольга коротко кивнула, будто подтверждая что-то давно решённое. — Понятно все. Она отступила на шаг. Потом ещё на один. Словно только сейчас вспомнила, что нужно держать дистанцию. — Знаешь, что самое… интересное? — голос снова стал ровным, но теперь в нём слышалась усталость. — Я ведь не сразу поверила. Она усмехнулась, глядя куда-то мимо него. — Думала, глупости, слухи, зависть. Да, что угодно — только не это. — Москвина замолчала на мгновение, а после продолжила. — А потом открываешь документы… смотришь даты… фамилии… и вдруг понимаешь, что всё сходится слишком хорошо. Она снова посмотрела на него. — И остаётся только один вопрос. — произнесла она тише, хотя внутри всё ещё дрожало, — Когда ты собирался мне это рассказать? Вадим сжал губы. Она это заметила, и едва заметно покачала головой. — Нет, подожди… — перебила сама себя. — Дай угадаю. — Ольга шагнула вперед и почти шепотом сказала. — Примерно, никогда? — выпалила брюнетка, и на долю секунды замерла, глядя в его глаза и ожидая хоть какой-то реакции. Он резко вдохнул, словно собираясь что-то сказать. Но слова так и не последовали. И это было хуже всего. Ольга прикрыла глаза, стараясь не дать истинному состоянию выплеснуться, а затем открыла снова. Теперь ее взгляд снова стал холодным. — Ну конечно, — тихо сказала она. — Так даже проще. Она развернулась, собираясь уйти, но у самой двери остановилась. Не резко, а как человек, который внезапно понимает, что если сейчас уйдёт, то больше не скажет этого вообще. Ольга медленно выдохнула и только потом обернулась. Взгляд был ровный. Слишком ровный для того, что творилось в душе. — Знаешь, Вадим… — начала она тише. — Я сейчас даже не про дочь. Она задержала взгляд на нём чуть дольше, чем нужно, как будто пыталась найти в его лице хоть какую-то точку опоры из прошлого. — И не про звонки. — женский голос стал ниже. — А о том, что я для тебя перестала существовать как человек, которому нужно отвечать. И в этом месте ее голос впервые чуть дрогнул — не срывом, а усталостью, которая уже не помещается внутри: — Ты понимаешь это? Она не ждала ответа, но всё равно продолжила — потому что если не сейчас, то больше никогда. — Сначала ты не брал трубку. Потом стал перезванивать «когда получится». Потом — вообще не перезванивал. И самое страшное, что я даже не заметила, когда начала считать это нормой. — Она усмехнулась, но эта усмешка была болезненная, сломанная. — Я оправдывала тебя лучше, чем ты сам, Казанцев. Она не услышала в ответ ничего, кроме молчания. — А ты просто… молчал. — Ольга сделала шаг ближе к двери, но не вышла. — И теперь ты стоишь здесь, молчишь и смотришь на меня так, будто я пришла с чем-то неожиданным. — Но это не неожиданность, Вадим. — голос стал глуше, — Это результат твоего отношения ко мне. Она подняла взгляд прямо на него. И впервые там не было надежды, что он что-то исправит. — Скажи мне честно… — Она сглотнула, и это движение было почти незаметным. — Как я должна тебе дальше доверять? Пауза стала слишком длинной. И она сама её заполнила: — Я ведь узнала это не от тебя. — Она чуть кивнула. — Не от человека, с которым просыпалась рядом. Не от того, кому верила, что он скажет правду первым. — Я узнала от посторонних. — произнесла она холодным шепотом. И в этом «посторонних» было всё. — Чувствуешь разницу? Оля не отводила от него взгляд, не потому что не могла, а потому что все еще надеялась на его ответ. На то, что он хоть что-то осознает. Однако Казанцев продолжал молча слушать, чем добил ее окончательно. Москвина сочла это за безразличие, ведь со стороны это казалось именно так. — Это не просто про дочь. Это про то, что ты поставил меня в позицию, где я вообще не участвую в твоей жизни. Она медленно выдохнула. И впервые звучало не обвинение, а усталое принятие: — И знаешь, самое страшное? Я уже даже не злюсь. Потому что злость — это когда есть на кого надеяться, что он поймёт. — А я сейчас не уверена, что ты вообще слышишь меня. — Она кивнула сама себе. — И вот это твое молчание… — голос сорвался на секунду, но она всеми силами удерживала его. — Вот это и есть ответ на твой вопрос о доверии.

Молчать, гораздо больнее молчать Лучше голос сорвать, кричать!

Она развернулась и вышла, оставляя Вадима наедине со всем, что только что слышал он, она и стены этого кабинета.