О хищниках и спящих граблях

Лорд — это снежный бархат рубашек. Рыжие слезы, костлявые прозрачные пальцы и раны тонких губ. Лорд — это безупречно-одержимое подобие человека. Ведь не бывает людей с лепестками лилий вместо волос, не бывает пыльцы в их белесых ресницах и своей же крови — драконьей, голубой и горячей — под короткими ногтями. Черный склонен полагать, что Лорд — человек нутром нездоровый и страшный. Курильщик его мнение не разделяет, ослепленный лишь заколдованной обворожительностью принца. Сфинкс угадывает в Лорде существо сильное и стойкое, Слепой же своей лесной копной лезет изучить его хрупкое «я». Горбач ловит в нем вдохновение, Македонский — драконье зеркало, совсем немного белее окраской, чем он сам. Лэри Лорда сторонился, но нынче принц взялся учить Бандерлога карточным партиям. Спелись птички. А Табаки видит в Лорде Лорда. Как к вечеру его ноги подкашиваются от долгого хождения на костылях. Как резко вздымается его грудь ночью при кошмарах. Как эти же кошмары ведут его в темноту замолчавшего коридора и прилепляют к стенам до самого утра, желая доказать, что они, на самом деле, нереальны. Эта ночь — одна из таких. Кошмародающая, не умеющая скрывать сокровенное. В такие ночи из комнат не выходят. Табаки освечивает коридор связкой амулетов, которые света не источают, но позволяют глазам привыкнуть к темноте. Фонарик же нещадно утащен Лордом — помешанным картежником, который сейчас сдувает пыль со стертых Наружностью пасьянсов. Лорд «просто-напросто» вырос, сказал на днях Горбач. Табаки готов поспорить. Ведь люди Дома не вырастают. Их мраморные статуи замирают между первым и последним днем, ожидая крови выпуска, слез Самой Длинной и смеха Ночи Сказок. А Лорда истощила Наружность. Не возраст. У Прыгунов его нет. Впереди поблескивает свет. Табаки ускоряется, коляска гремит и сотрясается, издавая скрипящие мольбы о помощи. Светом оказывается тусклый фонарик из их комнаты. И ладонь. Тонкая, изящная, сразу видно — Лордовская. Табаки подъезжает ближе. Лорд оборачивается: — Красный дракон откусил голову Хищнику, — цитирует он надпись на стене. Его вторая рука прикована к цитируемому посланию. Табаки морщится. Лорд не замечает, поглощенный загадками. — Что это значит, Табаки? — И это вместо того, чтобы удивиться, — ворчит Табаки. — К тебе приехал состайник! Посреди ночи! И ты… — Я удивлен, — соглашается Лорд. — Очень удивлен. Но больше всего меня удивляет она. Он тычет пальцем в корявую надпись. Красные драконы, хищники, головы… Глаза Табаки привыкли к тьме, поэтому он без труда ловит на себе умоляющий взгляд Лорда. «Расскажи…» — Тогда слушай… — Говорит. Слепой бы на его месте многозначительно промолчал. Сфинкс бы наклонился и тихо шепнул: «подумай», а Табаки… — … существовали драконы — и существуют, это ты и сам знаешь, ведь ты по сущности и сам дракон, только белый, а были и красные когда-то… Красные драконы не любили кошмары, кошмары их пугали больше всего, особенно чужие… Хищники же кошмары видели самые жуткие и опасные, они затягивали и превращали их в не-себя. Один Красный Дракон приручил такого Хищника — он стал управлять его снами, даровать хорошие и крепкие, а Хищник противился. Кошмары уже поглотили его. Он стал другим. Хищник не благодарил Дракона, намереваясь использовать его дар в своих целях, что привиделись ему ночью. И Дракон откусил ему голову. Спас нас всех. И Хищника — от себя самого. Табаки выдыхает. Лорд долго молчит, потом тянет длинную и бледную руку в сторону Табаки. Шарится в темноте, пока не догадывается посветить на него фонариком. — Македонский. Волк. — Догадывается. — Тс-с! — Шипит Табаки, зажимая ему рот ладонью. — Мы не говорим о таком, Лорд, очнись! Догадаешься, я знал, — чуть мягче. Лорд кивает. Табаки убирает руку. — А это? — спрашивает. Тычет своим Лордовским пальцем в стену. Табаки тоже прислоняется к стене. Читает, прищурившись. Мелкие танцующие буковки. «Только часовщики видят Белых Драконов. Драконы за это их съедят». — Какое извращение! — восклицает Табаки. — Какому дракону вздумается пожирать часовщика, когда в той же башне дремлет принцесса? Лорд молчит. Думает. Чешет подбородок указательным пальцем. Перекладывает фонарик в другую ладонь. Потом: — Мне. — Говорит. Табаки закатывает глаза. Отпихивает Лорда, выуживает из-за уха карандаш. Красный. Прямо как Македонский. Пишет: «Я Хищник, никогда не часовщик. У нет клыков, но я опаснее». Лорд выхватывает из его рук карандаш. Выводит: «А я — не боюсь». Табаки почему-то уверен, что этот разврат — дело рук Рыжей. Лордовские медные слезы обожгли ее веснушчатые руки. А руки у Рыжей мыслят быстрее, чем ее огненная макушка. Лорд тянется к Шакалу, цепляет его тонкими пальцами, путается в темных волосах руками. Роняет фонарик. Вдыхает. Я не боюсь.

___

Слепой и Сфинкс бредут вдоль стен. Коридор сужается и расширяется одновременно, являя собой какофонию размеров. Сфинкс останавливается. Сегодняшнее утро даровало ему лень, поэтому укрытые одеялом грабли тихо посапывают в спальне. Он пинает носом кеда Слепого: — Ты заметил? — спрашивает. Слепец — который, между прочим, босой, — тормозит. Сфинкс продолжает: — Запах. У Слепого острый нюх, что не секрет для Сфинкса. Он трет пяткой о пол, черные проволоки волос свешиваются ему на лицо, скрывая бесцветие глаз. — Запах откровений, — кивает. С минуту размышляет, чешет щеку. — Говоришь, Лорд загорелся Рыжей? Сфинкс тянет сомнительное «м-м». И они бредут дальше. Шаркают ногами, изредка задевая друг друга. Слепой — плечом, Сфинкс — невидимой граблей. — Загорелся, — наконец отвечает Сфинкс. Они уже во дворе, перепрыгивают аляпистые ступеньки. — Но не Рыжей. — Непредсказуем, — Слепец кивает. — Как и все Драконы, обитавшие у нас. Они добредают до дерева. Дуб. Ветвистый, с копьями вместо листьев и булавой вместо плодов. Прислоняются — почти одновременно — оба в себе. Оба единственные, кто понимают друг друга, но не понимают себя. И слишком близки, чтобы прохладным солнечным утром бродить в одного. — Ладно, — Сфинкс прогоняет тишину. — Хватит о Дракнах. Я вчера нашел одну вещь, помнишь, из тех пяти, что тебе «подарили»…